Красная таблетка: Путь из «синей» зоны

Пролог

Вы умрёте.

Не завтра и не послезавтра, но достаточно скоро, чтобы это обстоятельство имело значение. В масштабах вселенной — через мгновение после того, как появились.

Никто не придёт вас спасать. Волшебник в голубом вертолёте не прилетит. Морфеус не протянет руку с красной таблеткой. Вы её уже выбрали — в ту секунду, когда взяли в руки эту книгу. Или не выбрали. Пока непонятно.

Всё, что у вас есть — эта минута, этот вдох, этот текст.

Дальше будет только то, что вы сделаете сами.

Часть первая. Синяя. Глава 1. Последний патрон

Двадцать три ноль-ноль. Чикаго, Иллинойс.

Алексей сидел в трусах перед монитором, и мир на экране имел для него больше смысла, чем тот, что остался за дверью комнаты. «Тигр» выкатился из-за укрытия, поймал в перекрестье прицела советский Т-34-85. Секунда на упреждение, выстрел, вспышка, красная метка — фраг. Тридцать седьмой за вечер.

Наушники до хруста сжимали виски. В динамиках орал немецкий марш — мод, который он поставил для атмосферы. Пальцы танцевали по клавиатуре, глаза не моргали.

— Лёха!

Голос матери пробивался сквозь марш, как сквозь вату.

Маргарита Павловна — для коллег в чикагском госпитале она давно стала просто “Маргарет”, но дома, в четырех стенах их квартиры на окраине Пилсена, она ревностно хранила остатки старой жизни. Они привезли эти привычки с собой пятнадцать лет назад, как контрабанду: полные имена, обращение по отчеству и этот неистребимый уклад иммигрантского быта, который никак не желал растворяться в американском гипсокартоне. Для Чикаго Алексей был просто “Алексом”, но для неё он навсегда оставался Лёхой, который должен слушаться мать

— Лёха, твою мать, вынь наушники!

Он снял одно оголовье, не отрывая взгляда от монитора. Танк перезаряжался, пять секунд, четыре, три…

— Что?

— Я с тобой разговариваю или с этой железкой?

Мать стояла в дверях, подперев плечом косяк. Сигарета в руке, седые волосы собраны в небрежный пучок, глаза — усталые, злые, опухшие от бессонницы. Маргарита Павловна, шестьдесят два года, медсестра в городской больнице, тридцать лет одной работы, двадцать лет одной ненависти к сыну, которого родила слишком поздно и слишком не вовремя.

— Я занят, мам. Ребята на базе ждут.

— Ребята, — она усмехнулась. — Какие ребята? Такие же придурки, как ты, в таких же трусах перед такими же компьютерами?

— Мам, дай доиграть.

Танк ожил. Алексей рванул вперёд, обходя горящий остов, заходя во фланг вражеской артиллерии. Ещё два фрага, и он возьмёт «Колобановскую медаль».

— Значит так, — мать шагнула в комнату. — Сейчас ты выключаешь это говно. Идёшь на кухню. Мы разговариваем.

— О чём?

— О том, что ты будешь делать дальше.

— Мам, я работаю. Фармлю ивенты. Если сейчас выйду, потеряю бустеры.

— Работаешь? — голос матери сорвался на фальцет. — Ты сидишь в игрушках с утра до ночи уже третий год! Ты получаешь свои гребанные двести долларов в месяц, если повезёт, и тратишь их на пиццу и энергетики! Это не работа, Лёха! Это существование!

Танк взорвался. Экран погас, через секунду загорелся снова — вид от первого лица, возрождение на базе через двадцать секунд.

— Видишь? Из-за тебя я умер.

— Ты умер три года назад, — мать стряхнула пепел на пол. — Я тебя похоронила. И каждое утро хожу на могилу плакать.

— Драматично. Ты в курсе, что это цитата из «Бойцовского клуба»?

— Я в курсе, что мне шестьдесят два. Я в курсе, что у меня болят ноги после каждой смены. Я в курсе, что я устала тащить на себе тридцатилетнего мужика, который боится выйти из дома быстрее, чем я — умереть на работе.

Алексей вздохнул. Диалог повторялся каждую неделю, как пластинка. С одними и теми же словами, с одними и теми же интонациями, с одним и тем же финалом. Мать накричит, уйдёт на кухню плакать, он посидит с чувством вины полчаса, потом вернётся в игру и утопит чувство вины во фрагах.

Но сегодня что-то было не так.

Мать не уходила.

Она стояла в дверях, смотрела на него, и в её взгляде не было привычной усталой злости. Было что-то другое. То, чего Алексей никогда раньше не видел.

— Я увольняюсь, — сказала она.

— В смысле?

— В прямом. Написала заявление. Через две недели отрабатываю и всё.

— А деньги?

— А какие деньги, Лёха? Ты думаешь, я коплю тебе на наследство? Мне на пенсию выходить. Мне жить хочется. Хоть немного, пока не рассыпалась.

— А я?

— А ты, — мать глубоко затянулась, выпустила дым в потолок, — ты поживёшь как-нибудь сам. В тридцать-то лет.

— Мам, ну подожди. Я найду работу. Я серьёзно. Дай мне месяц.

— Месяц? — она усмехнулась. — Лёха, я дал тебе три года. Три года, пока терпела это. Ты знаешь, что я откладывала? С каждой зарплаты по тысяче. На чёрный день. Вот он, чёрный день, настал.

— Ты копила, чтобы меня выгнать?

— Я копила, чтобы не сдохнуть с голоду, когда перестану работать. И тебе копить советовала. Но ты же занят. Ты фармишь.

Алексей снял наушники полностью. В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном проехала машина, как где-то лаяла собака, как гудел холодильник на кухне.

— Сегодня? — спросил он.

— Через две недели. Но эти две недели я хочу прожить нормально. Без твоих ночных криков в танчики, без твоих банок из-под энергетиков по углам, без твоего вечного присутствия в моей жизни.

Глава 2. Терминал

Август в Чикаго — это адская смесь влажности, раскалённого асфальта и запаха переполненных мусорных баков.

Алексей вышел из подъезда и зажмурился. Солнце било прямо в глаза, хотя было всего восемь утра. Он постоял минуту, привыкая, потом побрёл в сторону метро.

План был простой: доехать до даунтауна, найти какой-нибудь парк, посидеть на лавочке, подумать. Что думать — он не знал. Мысли ворочались медленно, как танки по болоту.

В вагоне было душно. Кондиционер не работал, окна открыты настежь, но ветер не спасал. Напротив сидела женщина с ребёнком. Девочка лет пяти смотрела на Алексея с детской непосредственностью.

— Мам, а почему дядя такой грязный?

— Тише, — женщина отвернулась к окну.

Алексей посмотрел на себя в отражение стекла. Джинсы мятые, футболка несвежая, лицо небритое, волосы торчат в разные стороны. Он пах? Наверное, пах. Вчера не мылся, некогда было.

Он вышел на станции «Монро». Даунтаун гудел, как растревоженный улей. Офисные работники спешили по делам, хватали кофе в Старбаксе, говорили по телефонам, смеялись, спорили, жили. Алексей чувствовал себя инопланетянином. Он шёл сквозь толпу, и толпа расступалась, не замечая его.

Парк Millennium. Люди фотографировались у «Боба», дети бегали по фонтану, туристы елозили по зеркальной поверхности «Cloud Gate», оставляя отпечатки пальцев. Алексей нашёл свободную скамейку в тени, сел, скинул рюкзак.

Что дальше?

Он достал телефон. Друзей, у которых можно было бы попроситься пожить, не было. Были когда-то, лет десять назад, но контакты давно потеряны. Девушки тоже не было. Последняя — года три назад, ушла, потому что «ты не хочешь ничего, Лёха, ты просто существуешь».

Он снова посмотрел на толпу. Все куда-то шли. Все что-то делали. У всех была цель, даже если эта цель была дурацкой — заработать на новую сумку, купить кофе, успеть на встречу.

У него цели не было.

Он просидел в парке до вечера. Съел хот-дог, который купил у уличного продавца. Выпил бутылку воды. Посмотрел, как садится солнце за небоскрёбы. Потом стало холодно, и он пошёл искать, где переночевать.

Метро работало круглосуточно. Он мог бы кататься туда-сюда всю ночь, но вагоны проверяли полицейские. Мог бы попробовать найти ночлежку, но не знал, где они находятся. Мог бы…

— Эй, парень!

Алексей обернулся. На скамейке рядом сидел бездомный. Лет пятьдесят, седая борода, грязная куртка, в руках картонка с надписью «Veteran. Anything helps».

— Ты чё тут сидишь? — спросил бездомный. — Место моё занял?

— Извините, я не знал.

— Да сиди, сиди. Места много. Ты новенький?

— Что?

— Новенький, говорю. Первый день на улице?

Алексей кивнул.

— Вижу. У тебя на лице всё написано. Рожа чистая, руки белые, взгляд потерянный. Мать выгнала?

— Откуда вы…

— Я двадцать лет так живу, сынок. Я таких, как ты, сотни видел. — бездомный достал из кармана мятую пачку, предложил сигарету. Алексей отказался. — Каждый месяц приходят новые. Сначала боятся, потом привыкают. Потом либо спиваются и дохнут, либо вылезают.

— А вы?

— А что я? Я уже старый. Мне поздно вылезать. Я тут до конца.

— Не страшно?

— А что страшного? — бездомный усмехнулся беззубым ртом. — Страшно, когда есть что терять. А у меня ничего нет. Я свободный человек. Самый свободный в этом городе.

Он затянулся, выпустил дым в темноту.

— Ты, главное, не задерживайся тут. Улица засасывает. Сегодня ты просто ночуешь, завтра уже не хочешь искать работу, послезавтра продаёшь телефон за бутылку. Быстро всё происходит. Очень быстро.

— А что делать?

— Не знаю, сынок. Я не советчик. Я проигравший. Спроси у кого-нибудь, кто выиграл.

Он поднялся, подхватил картонку и побрёл в сторону вокзала. Алексей смотрел ему вслед, и внутри разрасталась пустота.

Ночь он провёл на скамейке. Не спал, просто сидел, смотрел на звёзды, которых не было видно из-за городского света, и думал.

Утром пошёл искать работу.

Три дня он обивал пороги. Рестораны быстрого питания, стройки, склады, заправки. Везде одно и то же: «Оставьте резюме, мы перезвоним». Никто не перезванивал.

Деньги таяли. Пятьсот долларов превратились в четыреста, потом в триста. Он покупал самую дешёвую еду, спал где придётся — в парках, на вокзалах, один раз в круглосуточной прачечной, пока его не выгнали.

На пятый день он понял, что сходит с ума.

Одиночество давило. Раньше он не замечал его — дома был компьютер, мать за стенкой, привычный мир. Здесь не было ничего. Только шум города, равнодушные лица и он сам, маленький и ненужный.

Вечером пятого дня он сидел на ступеньках какого-то заброшенного здания в районе Пилсен. Район был неблагополучный — мексиканские банды, дешёвые наркотики, проститутки. Но здесь хотя бы никто не прогонял.

Глава 3. Хостел «Последний приют»

Здание стояло в глубине квартала, между автомастерской и пустующим складом. Трёхэтажный кирпичный дом, каких много в Чикаго — старые, обшарпанные, с пожарными лестницами на фасадах и граффити на стенах. Когда-то здесь была фабрика, потом офисы, теперь — бог знает что.

Дэн толкнул тяжёлую металлическую дверь. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё — то ли лекарствами, то ли травами.

— Заходи, не бойся.

Лестница вела на второй этаж. Ступени скрипели, перила шатались. На втором этаже оказалась общая комната — большая, с высокими потолками и окнами во всю стену. Вдоль стен стояли старые диваны, кресла с вылезшим поролоном, пара столов. В углу работал телевизор без звука. На кухонной зоне кто-то готовил еду — пахло дешёвым раменом.

В комнате было человек десять. Все мужчины, от двадцати до пятидесяти. Кто-то читал, кто-то тупил в телефон, кто-то просто сидел, глядя в одну точку.

— Дэн, кого привёл? — спросил парень лет двадцати пяти, худой, с нервными движениями и бегающими глазами.

— Новенького. Где Хозяин?

— У себя.

— Подожди тут, — сказал Дэн Алексею и скрылся за дверью в конце комнаты.

Алексей стоял посреди этого странного места и чувствовал себя неуютно. Взгляды обитателей скользили по нему, оценивали, взвешивали. Никто не улыбался, никто не здоровался.

— Ты откуда? — спросил нервный парень.

— Издалека.

— Все мы издалека. Я Марк. Тут месяц.

— Алексей.

— Русский?

— Ага.

— Круто. У нас уже есть один русский. Вон, — Марк кивнул в угол, где сидел мужчина лет сорока с тяжёлым лицом и руками, покрытыми наколками. — Виктор. Сидел, говорят. Теперь здесь.

Алексей сглотнул. Сидел? В тюрьме?

— Не бойся, — Марк засмеялся нервным смехом. — Он тихий. Все тут тихие. Хозяин не любит шумных.

— Что это за место?

— Хостел. Для таких, как мы. Бездомных, неудачников, алкашей, игроманов... — Марк загибал пальцы. — В общем, для тех, кому некуда идти.

— А почему так дёшево?

— Потому что Хозяин не за деньги это делает. Ему нужно другое.

— Что?

Марк открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась и вышел Дэн.

— Заходи, — сказал он Алексею.

Кабинет Хозяина оказался маленькой комнатой с одним окном, заклеенным газетами. В углу стояла железная кровать, заправленная по-военному. У стены — письменный стол, заваленный бумагами. Над столом висела карта Чикаго, вся исчёрканная пометками.

Сам Хозяин сидел в кресле напротив двери.

Лет семьдесят. Короткий седой ёжик. Лицо — как вырезанное из дерева: резкие морщины, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Одет в простую рубашку и армейские штаны. На левой руке не хватало двух пальцев.

Он смотрел на Алексея долго, не мигая. Минуту, две. Алексей занервничал, переступил с ноги на ногу.

— Садись, — голос оказался неожиданно мягким.

Алексей сел на табуретку у стены.

— Дэн говорит, ты пять дней на улице. Откуда?

— Из пригорода. Мать выгнала.

— За что?

— Не работал. Играл в танки.

Хозяин не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал.

— Сколько тебе?

— Тридцать.

— Тридцать лет, без работы, без жилья, без семьи. Мать выгнала, потому что устала смотреть, как сын превращается в ничто. Я правильно понимаю?

Алексей кивнул.

— Почему не работал?

— Не знаю. Не мог найти. Не хотел.

— Страшно?

— Что?

— Страшно выходить в реальный мир? Люди, ответственность, обязательства. Страшно?

Алексей молчал. Ответ застрял в горле.

— Я принимаю тебя, — сказал Хозяин. — Но на моих условиях.

— Каких?

— Хостел стоит пять долларов за ночь. Это не деньги, даже ты сможешь платить какое-то время. Но через неделю деньги кончатся. А жить где-то надо. Поэтому я предлагаю тебе работу.

— Какую?

— Разную. Сначала простую — убирать, мыть посуду, помогать на кухне. Потом сложнее. За это ты получаешь еду и крышу над головой. Если отказываешься — идёшь обратно на улицу. Честно?

— Честно.

— Ещё одно условие. Здесь нельзя пить, нельзя колоться, нельзя буянить. Если нарушаешь — вылетаешь сразу. Без предупреждений. Ясно?

— Ясно.

— И последнее, — Хозяин наклонился вперёд. — У меня есть игра. В неё играют все, кто здесь живёт. Ты будешь играть или нет — твой выбор. Но если играешь, правила простые: я даю задания, ты выполняешь. За каждое задание — плюс. За отказ — минус. Три минуса — ты уходишь. Что скажешь?