Кривицкий-Павлова: Возвращение

Глава 1: Стерильность памяти

В нашей операционной всегда стоит холод. Острый, пронзительный, почти осязаемый. Он помогает держать голову ясной, а руки — твердыми. Говорят, что кардиохирурги — это люди с ледяными сердцами, потому что нельзя позволять себе сочувствовать органу, который ты держишь в ладонях.

Я верила в это пять лет. Я выстроила вокруг себя стены из белого кафеля, графиков дежурств и безупречно отутюженных халатов.

Я — Эвелина Павлова. И я думала, что научилась дышать этим разреженным больничным воздухом, в котором нет места призракам.

— Эвелина Александровна, документы на подпись из отдела кадров. Новое штатное расписание на квартал, — голос моей ассистентки Маши ворвался в мои мысли, когда я изучала снимки предстоящей коронарографии.

Я не глядя протянула руку, взяла папку и механически открыла её. Мой почерк всегда был четким — еще одна черта, которой я гордилась. Но на третьей странице ручка замерла, оставив на бумаге жирную черную точку. Прямо над фамилией, которая выжгла во мне всё живое много лет назад.

«Кривицкий Адриан Игоревич. Заведующий отделением нейрохирургии».

Мир вокруг не рухнул. Мониторы всё так же пищали, где-то в коридоре громыхала каталка, а Маша продолжала что-то щебетать о поставке новых стентов. Но внутри меня внезапно воцарилась такая тишина, какую я чувствовала лишь однажды — когда на мониторе пациента выпрямляется прямая линия.

Адриан.

Имя, которое я запрещала себе произносить даже шепотом. Имя, которое пахло дождем, горьким кофе и тем самым парфюмом, который я до сих пор узнаю из тысячи. Он вернулся. Не просто в город. В мою больницу. В мою крепость.

— Эвелина Александровна? Вам плохо? Вы побледнели, — Маша коснулась моего плеча.

— Всё в порядке, — я заставила себя выпрямиться. Голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Просто... душно. Подпишу позже. Оставь.

Я встала и вышла из ординаторской. Ноги сами несли меня по длинному коридору. Каблуки чеканили ритм по линолеуму, словно отсчитывая секунды до неизбежной катастрофы. Я должна была увидеть его. Должна была убедиться, что это просто ошибка, совпадение имен, злая шутка судьбы.

Возле лифтов было многолюдно. Интерны, медсестры, пациенты в полосатых халатах. И среди этой безликой толпы я увидела его спину. Он стоял, прислонившись к стене, и читал какую-то историю болезни. Всё та же чуть расслабленная поза, широко расправленные плечи, темно-каштановые волосы, которые всегда слегка вились на затылке, как бы коротко он их ни стриг.

Он почувствовал мой взгляд. Адриан всегда чувствовал меня кожей, даже когда нас разделяли километры обид. Он медленно повернул голову. Его глаза — цвета грозового неба, такие же холодные и проницательные, как пять лет назад — встретились с моими. В них не было удивления. Только глубокое, пугающее спокойствие.

— Здравствуй, Эва, — его голос, низкий, с легкой хрипотцой, ударил меня под дых. — Ты всё так же застегнута на все пуговицы. Боишься, что что-то вырвется наружу?

Я смотрела на него и чувствовала, как мой ледяной замок начинает плавиться. Руки задрожали, и я спрятала их в карманы халата, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сохранить лицо.

— Что ты здесь делаешь, Адриан? — мой голос был сухим, как старый бинт.

Он сделал шаг ко мне. Всего один, но расстояние между нами сократилось до критического. Я почувствовала его запах. Тот самый. Смесь стерильности и чего-то бесконечно родного.

— Я вернулся домой, Павлова, — он слегка склонил голову набок, и на его губах появилась та самая едва заметная, дерзкая усмешка. — А в этом здании, насколько я помню, самое сильное сердце — у тебя. Я пришел проверить, бьется ли оно еще.

Он прошел мимо, едва задев моё плечо своим, и этот мимолетный контакт отозвался во мне электрическим разрядом. Я осталась стоять у лифта, глядя ему в след и понимая одну простую вещь: пять лет тишины закончились. Начинается война. Война, которую мое сердце, скорее всего, не переживет.

Глава 2: Операция на открытых воспоминаниях

Весь оставшийся день прошел как в тумане. Я проверяла назначения, заполняла карты, консультировала интернов, но внутри меня всё время звучал его голос.

«Я пришел проверить, бьется ли оно еще».

Самоуверенный, невыносимый, невозможный Кривицкий. Он всегда умел это — заполнять собой всё пространство. Раньше мне казалось, что его присутствие — это кислород. Теперь же я понимала: это угарный газ. Он незаметен, он пахнет сладостью былых надежд, но он убивает.

— Эвелина Александровна, у нас экстренный в третьей операционной, — ворвался в мои мысли голос дежурного хирурга. — Сочетанная травма. Тяжелое ДТП. Черепно-мозговая и подозрение на разрыв аорты.

— Готовьте операционную, — отрезала я, мгновенно переходя в режим «работа». — Кардиохирургическая бригада, за мной.

Когда я влетела в предоперационную, руки уже начали привычные движения: мытье, антисептик, перчатки. Ритуал, который всегда успокаивал. Но стоило мне взглянуть через стекло в саму операционную, как сердце пропустило удар. У стола уже стояла бригада нейрохирургов. И во главе её, возвышаясь над остальными, стоял он. Адриан уже был в форме, маска закрывала нижнюю часть лица, оставляя только эти глаза — внимательные, сосредоточенные, пугающе спокойные. Он даже не обернулся, когда я вошла.

— Павлова, не тормози, — бросил он, не отрываясь от монитора. — У парня внутри каша. Я занимаюсь гематомой, ты — аортой. Работаем параллельно, времени на «после тебя» у нас нет.

Я стиснула зубы под маской. Это была высшая степень профессиональной наглости — отдавать приказы в моей операционной. Но он был прав. Жизнь пациента висела на волоске, который становился всё тоньше с каждой секундой.

— Встаю слева, — коротко ответила я.

Следующие три часа стали настоящим адом. Мы работали в паре, разделенные лишь сантиметрами живой плоти и огромной пропастью прошлого. Наши руки двигались в опасной близости друг от друга. Несколько раз наши локти соприкасались, и каждый раз я вздрагивала, проклиная свою реакцию.

— Зажим, — четко произнесла я.

— Отсос, — тут же отозвался он.

Мы были как два идеально настроенных инструмента в одном оркестре. Это пугало больше всего. Пять лет разлуки, пять лет ненависти и попыток забыть, а наши тела всё еще помнили ритм друг друга. Мы понимали друг друга без слов, по одному движению пальцев, по наклону головы.

— Давление падает! — выкрикнул анестезиолог. — Фибрилляция!

— Черт, — выдохнул Адриан. Он на секунду замер, его руки, только что копавшиеся в открытом черепе, напряглись. — Эва, держи его. Не смей его отпускать.

Я уже схватила утюги дефибриллятора.

— Разряд! Еще разряд!

Я смотрела на монитор, на неподвижное тело парня, и вдруг на мгновение вместо пациента увидела нас. Сломанных, истекающих кровью от старых ран, пытающихся спасти то, что давно мертво.

— Давай же, дыши... — прошептала я, и это было обращено не только к парню на столе.

Пик. Пик. Пик.

Ритм восстановился. Я почувствовала, как по спине потек холодный пот. Адриан медленно поднял глаза на меня. В глубине его зрачков на секунду мелькнуло что-то похожее на облегчение и... нежность? Нет, мне показалось.

— Чисто, — сказал он, отходя от стола. — Зашивай, Павлова. Моя часть закончена.

Он начал снимать перчатки, не сводя с меня взгляда. Весь его вид говорил о том, что он победил. И не только смерть, но и мою оборону.

Когда я закончила и вышла в коридор, ноги едва держали меня. Я прислонилась к холодной стене, прикрыв глаза.

— Для первого дня неплохо, — раздался совсем рядом его голос.

Я открыла глаза. Он стоял напротив, уже без маски, расстегнув верхнюю пуговицу хирургического костюма. Его ключицы, которые я когда-то знала наизусть, белели в неровном свете ламп.

— Зачем ты это делаешь, Адриан? — тихо спросила я. — Зачем приехал именно сюда? В стране тысячи больниц.

Он подошел ближе. Настолько близко, что я почувствовала тепло его тела. Он протянул руку, и я замерла, ожидая прикосновения, но он лишь поправил выбившуюся из-под моей шапочки прядь волос. Его пальцы едва коснулись моей кожи, но там, где был этот контакт, всё обожгло.

— Потому что я устал смотреть на твое сердце издалека, Эва, — прошептал он, склоняясь к моему уху. — Оно у тебя слишком громко болит. Я слышал его даже за тысячу километров. И я подумал... вдруг пришло время его починить?

Он развернулся и ушел, оставив меня одну в пустом коридоре, где эхо его шагов смешивалось с бешеным стуком моего собственного, совершенно неисправного сердца.