Кровавый цвет вина

Глава 1: О переезде

-

– Приехали, приехали! – воскликнула Марта, отпрянув от окна так, будто оно могло взорваться и изранить ее осколками. Она была в отчаянии: экипаж, что въехал во двор поместья, прибыл за мной.

Я отодвинула край занавески. Посреди двора остановилась карета.

– Мог бы и автомобиль прислать, – сказала я.

На лице Марты, в ее помутневших от возраста глазах было столько боли, что я предпочла не глядеть на нее больше. Она вырастила меня, заменила мне мать, а я не могу дождаться минуты, когда уеду отсюда, оставлю ее.

С той поры, как отец велел мне отправляться к нему, в столицу, Марта несколько раз передавала ему через управляющего свои мольбы (иначе я это назвать не могу) о том, чтобы поехать со мной. И это было вполне осуществимо: в Ивельдорфе Марта могла бы служить мне, как служила здесь, в поместье, но отец посчитал это лишним. Свое жестокосердие он, как и всегда, ничем не объяснил, оставил нам на откуп. Возможно, он был прав – покинь Марта эти стены, и поместье наше очень скоро пришло бы в упадок, ведь на ее покатых мягких плечах лежало все хозяйство. Со мной в столицу ехала только Габри, служанка – забитая и глупая девчонка, но единственная моя подруга.

Еще из окна своего флигеля я заметила человека в военной форме. Сердце в груди вздрогнуло. Неужели отец приехал сам? Неужели впервые предпочел меня, а не свою драгоценную гвардию?.. Но стоило подойти ближе, как надежда моя рассеялась дымом. Человек в форме, стоящий перед открытыми воротами, был вполовину стройнее и почти на сорок лет моложе моего отца. Он держался безукоризненно прямо, изящно сложив руки за спиной. Я приметила голубые и белые полосы на его воротнике и фуражке – стало быть, гвардеец, подчиненный отца.

Когда мы поравнялись, молодой человек вежливо улыбнулся и поклонился.

– Добрый день, фройляйн Майя. Позвольте представиться, капитан Ларс фон Гюнтервальд. Я служу адъютантом его превосходительства генерала Гольдшмидта, вашего папеньки. Он велел мне сопроводить вас до Ивельдорфа.

У Ларса фон Гюнтервальда был приятный звучный голос, аккуратно зачесанные назад блестящие черные волосы, тонкие губы и круглые очки в серебристой оправе. Он улыбался и не смотрел мне в глаза, не то смущенно, не то высокомерно.

– Рада познакомиться, – я присела в коротком реверансе, – Мы можем отправляться прямо сейчас?

Он взглянул куда-то за мою спину.

– Конечно, однако, я думал, сперва вы пожелаете попрощаться с вашими людьми.

Я обернулась. Посреди двора столпились обитатели поместья: лысый сухощавый управляющий, господин Карлсберг, его пышногрудая неверная красавица-жена, кузнец дядя Бертольд – муж Марты, их сыновья – Ник и Вилли, с которыми я играла в детстве, девушки с кухни, лесник Улль, старушка тетя Ирма и остальные. Марта вышла вперед. Слезы градом стекали по изрезанным морщинами щекам. Марта терзала в руках совсем уже мокрый носовый платок, а в глазах ее мутнели тоска и отчаяние.

Я не любила прощаний и предпочла бы уехать так же, как всегда уезжал из поместья отец – будто ничего существенного не происходит, будто он отправляется на короткую прогулку и вернется к обеду, а не спустя полгода. И я бы сделала точно так же, если бы была на него похожа. Но я была больше похожа на маму. Как бы мне не было стыдно перед Ларсом фон Гюнтервальдом за Мартины слезы, за свою крестьянскую свиту, за то, что я сама была будто бы одной из них, моим глазам сделалось нестерпимо горячо. Я подбежала к Марте и сжала ее взмокшие руки.

– Птичка моя! – залепетела она, краснея, – Уж верно не свидимся с вами больше!..

– Не плачь, прошу тебя! Я же не на войну еду, а в столицу, к отцу. Что плохого может со мной случиться?

– Да все, что угодно! Одни ужасы, да грехи в этой столице творятся! А людей злых сколько!..

– Неправда. Все будет хорошо, – я коротко обняла Марту, вывернулась из ее рук и быстрым шагом направилась к карете. Внутри все сжалось и перевернулось, когда до моего слуха долетели ее рыдания. Марта упала на колени прямо в траву и заголосила.

– Береги ее, Габри, береги барышню нашу! Девочки мои, птички мои-и! Ой, беда!..

Через окно кареты я увидела, как Габри подбежала к Марте и тоже упала на колени. Они обнялись, шепча друг другу слова прощания. Я почувствовала, как к глазам поднимается мутная горячая волна, а губы начинает сводить судорога, и резко отвернулась. Стоящий рядом Ларс фон Гюнтервальд неловко крутил в руках фуражку.

– Эта женщина – ваша няня?

– Да. Она вырастала нас с Габри: ее с младенчества, а меня с тех пор, как не стало моей мамы.

– Верно, вам очень тяжело с ней расставаться, – это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Тяжело. Но так должно быть. Мое место в Ивельдорфе. Не здесь.

Изо всех сил я старалась проглотить слезы, но получалось плохо и я злилась на себя, на адъютанта, на своих глупых дворовых. Я высунулась в приоткрытую дверцу и громко приказала:

– Габри! Быстрее!

Она обернулась, и на ее лице я прочитала страдание и обиду.

– Не гляди на меня так. Ты всех задерживаешь!

Габри заставила себя подняться, в последний раз обвела взглядом своих близких, собрала брошенные рядом узлы и поплелась к карете. Ларс фон Гюнтервальд галантно помог ей с вещами, но Габри была не в силах даже сказать слова благодарности. От сдерживаемых слез она тряслась как продрогший под дождем котенок.

Глава 2: О спасении

Надо признать, внутри дом выглядел куда лучше, чем снаружи. Я в этом вовсе не эксперт, но мне пришлось по вкусу сочетание светлых стен, бордовых портьер и мебели из темного дерева. Дорого, без лишних деталей и так по-иовелийски. На стене вдоль лестницы наверх висели весьма талантливые картины современных художников, а потолок в холле украшала прекрасная фреска, разглядывая которую я даже споткнулась. По сравнению с родной усадьбой этот дом был настоящим дворцом.

Горничная проводила меня до комнат, которые отец выделил мне в качестве личных покоев. Это были комнаты принцессы: большие, светлые. Для меня даже подготовили маленький кабинет! Больше всего по сердцу мне пришлась спальня – такая уютная, выходящая окнами в сад.

В шкафу уже висели несколько новых платьев, сшитых по последней моде. Увидев их, я немедленно велела привести меня в порядок. В услужение мне были отданы три девушки – не из наших крепостных, а городские – куда более расторопные и знающие свое дело.

- Ах, Габри, если б я знала, ни за что не стала бы брать тебя с собой! - хохотала я, лежа в горячей ванной, полной ароматной розоватой пены.

Лицо Габри вытянулось, глаза скрылись под ресницами от безответной обиды. Я набрала в горсть побольше пены с водой и швырнула в нее.

- Да будет тебе! Я пошутила! Ты так давно мне служишь, что, пожалуй, я тебя повышу. Ты станешь кем-то вроде фрейлины, если бы я была королевой: будешь ездить со мной на прогулки, в гости, а еще следить за моей почтой и… не знаю, что еще делают фрейлины?

Габри пожала плечами и улыбнулась. По своей природе ее радость ничем не отличалась от печали. Какой бы жалкой я ее не считала, мне было приятно видеть робкую благодарную улыбку на ее лице.

Мне делали прическу, когда в комнату вошла еще одна служанка и уведомила, что отец будет ждать меня на ужин к восьми часам. Это значило, что следует поторопиться. Облачившись в одно из новых платьев, я приказала проводить меня до столовой залы.

Еще за дверью я услышала голоса и насторожилась. Отец беседовал с какой-то женщиной. К чему бы это? Уж не подыскал ли он себе новую партию после двенадцати лет одиночества? Я поспешила войти.

Отец стоял в противоположном конце столовой и беседовал с женщиной в трауре. Ее волосы были черны, а талия тонка. Что ж, молодая вдова – отличный вариант, потому как мерзко жениться на девице, когда тебе пятьдесят семь!

Наверно, я излишне громко распахнула двери в залу: отец и его гостья резко, почти испуганно, обернулись.

- А вот и она, - сказал отец.

- О Солнце! Эта красавица и есть наша Майя?! - Женщина всплеснула руками и прикрыла ими губы, пряча счастливую улыбку.

Я ничего не понимала и только переводила взгляд с нее на отца и обратно.

- Ты не узнаешь меня, девочка? - продолжала она, - Неужели я так состарилась? Это ведь я, твоя София!

Теперь, когда она отняла руки от губ, с моей памяти будто сдернули покров. Она была так же красива, как и восемь лет назад, когда мы виделись в последний раз, так же элегантна в своем трауре, моя милая тетя София. Я сорвалась с места и бросилась к ней в объятья. От нее пахло лавандой и еще чем-то таким терпким, таким потрясающе женственным. София приподняла мое лицо и поцеловала в обе щеки.

- Представляешь, я приняла тебя за свою новую мачеху! - прошептала я ей на ухо.

София скривилась, и мы обе прыснули от смеха.

Отец строго кашлянул.

- Позже нашепчитесь. Прошу к столу.

Сели за стол: отец во главе, мы с Софией чуть поодаль напротив друг друга. Меню в генеральском доме не шло ни в какое сравнение с тем, что подносилось мне в усадьбе. Никакой квашенной капусты или клееобразной овсяной каши – вместо них румяный стейк с овощами, так красиво разложенными по тарелке, что жалко было разрушать эту гармонию.

- Ну что, выпьем за встречу? - спросила София и незаметно подмигнула мне.

Отец поднял бокал с вином. Я последовала его примеру. Прохладная бордовая жидкость оказалась чуть вязкой и сладковатой на вкус. Запах – терпкий, ягодный. Я сразу вспомнила объятья Софии. Вот чем от неё пахло: лавандой и вином. Пожалуй, лучшее сочетание на свете.

- А теперь можно побеседовать и о серьёзных вещах, - сказал отец, быстро вытирая руки салфеткой, - Майя, ты верно, помнишь, о чем я писал тебе в прошлом месяце?

- Конечно, отец.

- Ты не просто так приехала в Ивельдорф. По всем правилам цивилизованного мира тебе пришло время выходить замуж.

- Вы уже подыскали ей жениха, ваше превосходительство? - заинтересованно спросила София.

Отец обратил на неё терпеливый взгляд, потом снова перевёл его на меня и продолжил.

- Да, однако обстоятельства изменились. Сегодня утром мне сообщили, что барон Тиссель – твой потенциальный жених, Майя – скончался, был застрелен на дуэли.

По моей спине пробежал мерзкий холодок, кусок мяса застрял где-то на пути к желудку. Вот почему отец был так холоден при встрече со мной. Всё сорвалось. Я приехала зря. Сердце наполнилось страхом и затрепыхалось, словно зверёк в силках. Пожалуйста, папа, ну пожалуйста…

- Поэтому, я думаю, тебе стоит погостить в столице пару недель и возвращаться в поместье.

Глава 3: О Софии

Любила ли я своего отца? Определенно нет. Он был генералом даже дома, властной силой, которой я подчинялась, которую боялась.

Мы жили как полагается семье только первые пять лет моей жизни, когда была жива мама. Отец тогда был полковником – менее пугающим и куда более стройным. Он не принимал особого участия в моей жизни, лишь спрашивал, здорова ли я и хорошо ли себя веду. Я помню его сидящим в саду без мундира, с трубкой и сдержанной улыбкой на губах.

Не знаю, какие отношения были у них с мамой, но я никогда не слышала, чтобы они ругались. Может быть, она его любила, а может быть просто боялась и не смела перечить. В одном я точно уверена: мама любила меня. Я помню ощущение ее нежного, влажноватого поцелуя у себя на виске, помню, как она пела мне романсы вместо колыбельных. Она была такой красивой, такой доброй.

А потом она умерла.

Отец тяжело переживал утрату. Он избавился от всех маминых вещей и продал наш старый дом. Вместо него он купил огромную квартиру. Я была там несколько раз и запомнила ее абсолютно пустой. Сама я, как известно, отправилась в поместье – там спокойнее, чем в городе, чистый воздух и свежие деревенские продукты – идеальные условия для ребенка. С тех пор отца я видела редко, обычно раз в несколько месяцев. У меня не было возможности привязаться к нему, как и у него ко мне. Я уважала его, а он меня опекал. Такие ведь отношения между отцом и дочерью желает видеть общество?

В присутствии отца я была скована – в жестах, в словах, в мыслях. Свобода начиналась только там, где заканчивалось поле его зрения. Это пришло мне в голову утром следующего дня. На вопрос, дома ли генерал, Габри ответила отрицательно. Из рассказов слуг я сделала вывод, что большая часть жизни отца проходила на службе. Это не могло не радовать, ведь в отсутствие господина Гольдшмидта полноправной хозяйкой дома становилась фройляйн Гольдшмидт!

Вчера, перед отъездом, София взяла с меня обещание быть у нее с ответным визитом. Спрашивать разрешения было не у кого, так к чему промедленье? Пока Габри помогала мне одеться, я велела скорее собирать экипаж.

София жила лучше и богаче, чем отец. Она происходила из обедневшего, но древнего дворянского рода, зато ее покойный муж, господин фон Ротт, был вхож во дворец при покойном короле.

В дверях меня встретила компаньонка Софии.

- Скажите госпоже, что приехала Майя, ее племянница. Она меня ждет, - деловито сказала я.

- Да, это так, но… - она сконфуженно подбирала слова.

- В чем дело? Проводите меня к моей тетушке!

Компаньонка не устояла перед таким напором и послушно повела меня сквозь узкий длинный коридор, состоящий из цепочки помещений. Каждый переход в новую комнату был обрамлен бархатными шторами, похожими на театральные кулисы.

Несмотря на приказной тон и уверенный шаг, я чувствовала себя ужасно глупо и нелепо: да, вчера София меня приглашала, но она не уточнила часа. По всем канонам вежливости я должна была заведомо предупредить о своем визите запиской, но я даже не вспомнила об этом. Вот они, побочные эффекты жизни в деревне среди черни!

В конце коридора я уперлась в приоткрытую дверь. Слуха коснулись негромкие голоса. Компаньонка поспешила ретироваться, оставив меня наедине со странным чувством, что вот уже второй день я подслушиваю чужие разговоры. В этот раз я не стала домысливать, а тихонько постучала и вошла.

Веранда с распахнутыми в цветущий сад дверями была светла и полна милых безделушек. София стояла спиной ко мне и провожала гостя. На ней было легкое домашнее платье, как всегда черное. Волнистые волосы, перехваченные на затылке серебряной заколкой, струились по спине. Гость – высокий длинноволосый молодой человек в дорогом штатском костюме – на вид был немногим старше меня. Когда я вошла, он внимательно оглядел меня с ног до головы, поспешно распрощался с Софией и ушел. Почему-то через сад.

София грустно вздохнула ему в след и обернулась ко мне как ни в чем не бывало.

- А вот и ты, радость моя! - она расцеловала меня и усадила на кушетку рядом с собой.

- Я помешала?

- О, нет! Нет! Как ты можешь помешать? Мой гость уже уходил. Я прикажу, чтобы нам подали чего-нибудь!

София принялась хлопотать по хозяйству, а я опустила взгляд на свои руки и не находила сил его поднять. Мне сделалось очень совестно. Вот почему компаньонка так смутилась. Не трудно было догадаться, кем приходился Софии этот молодой человек.

В комнату вошел слуга с подносом. Для меня приготовили чай и заварную булочку, разрезанную напополам и смазанную маслом, а для Софии – красное вино. Она грациозно откинулась на расшитые подушки с бокалом в руках и обратила на меня свежее красивое лицо.

- Ну что же ты вся сжалась, Майя? Тут нет ни одного страшного генерала, расслабься! - София пригубила вино и закрыла глаза от удовольствия, - Вчера, после моего ухода, он еще что-нибудь говорил тебе?

- Нет. Сказал, что у него болит голова и сразу отправился спать.

- Так ему, злодею, и надо! Мне о стольком нужно поговорить с тобой! Но сперва следует посочувствовать твоей утрате – барон Тиссель преждевременно покинул этот свет.

На пару мгновений я застыла, пытаясь вспомнить, о ком она говорит.

- Не стоит, тетя. Я никогда не видела этого человека. Он для меня – всего лишь имя, которое я впервые услышала вчера за обедом.

Глава 4: Об уроках и новых знакомствах

До назначенного вечернего часа оставалось много времени, но мне не хотелось возвращаться домой. Я отправила записку для Габри с распоряжением уведомить отца о моих планах, а еще привезти мне самое нарядное платье из всех, что висели в шкафу.

Этот яркий июльский день я проводила за увлекательными разговорами и вкусными угощениями. София без умолку рассказывала истории о незнакомых мне, но совершенно невероятных людях, об известности, делающей их имена легендами своего времени и о богатстве, дарующем почти безграничную свободу. К концу дня я была абсолютно влюблена в Софию и мир, в котором она жила.

Час, когда нужно было ехать в театр наступил очень скоро. Меня одели и причесали, а София даже позволила мне воспользоваться своими потрясающими лавандовыми духами. В косу мне вплели живые цветы – белые и сиреневые, в цвет платья. София сказала, что эта мода пошла от самой принцессы Вивиан.

Иовелийский Королевский театр, как и все интересное в Ивельдорфе, находился за пределами Старого города, там, где улицы сияли огнями и были полны людей. Пока мы ехали в автомобиле, София продолжала рассказ.

- Высший свет, моя радость, это грандиозный иммерсивный спектакль. У всех и каждого здесь есть амплуа. Например, я – вдова. Мне надлежит носить черное, заниматься благотворительностью, каждое субботнее утро встречать рассвет в храме и пребывать в вечной легкой меланхолии, даже если я совершенно спокойна, счастлива и весела.

- Но ты вовсе не такая, - возразила я.

- Дома и при самых близких – да, но не в обществе. Обществу не интересно, что внутри, главное, как ты выглядишь и как ведешь себя. У тебя тоже есть амплуа.

- Уже? Но меня ведь пока никто не знает.

- Они и не должны знать тебя лично. Им достаточно нескольких общеизвестных фактов о тебе: дочь генерала – значит воспитана в строгости, сдержана и горда, юная девица, проведшая всю жизнь в провинции – значит благочестива и скромна. Чтобы понравиться им, ты должна соответствовать этому образу. Тогда дамы станут опекать тебя, а достойные мужчины рассматривать твою кандидатуру в качестве будущей жены.

Я молчала. Слова Софии оставили у меня двоякое, неоднозначное впечатление. Жизнь в спектакле, конечно, была интересной, но разве это не значило то же самое, что и жизнь во лжи? С другой стороны, с большой долей вероятности я могла ошибаться.

- Кстати о мужчинах, - продолжала София, - Тебе стоит начинать к ним приглядываться сразу. Только не к мальчишкам своего возраста, а к тем, кому уже надлежит жениться – состоявшимся господам тридцати-сорока лет. Мальчишки – это беда. Они не знают, чего хотят, импульсивны и, в большинстве своем, зависят от родителей. Влюбленность в ровесника не принесет тебе ничего кроме слез и хуже того – может скомпрометировать. Будь осторожна.

На память мне пришел утренний незнакомец. Он не был слишком юн, но и на серьезного состоявшегося господина не походил. Что это, тетя София, неужели двойные стандарты?

- Но все это сухая теория, Майя. На практике твоя задача куда проще: побольше слушай, побольше запоминай и поменьше говори. Сегодня я буду представлять тебя своим знакомым. У меня есть пара несказанно полезных приятельниц, служащих самой королеве. Если понравишься им – считай твоя карьера состоялась.

- У тебя уже есть какой-то план?

- Даже два плана. Первый – самый простой – выдать тебя замуж за достойного человека, лучше всего аристократа, а второй – чуть сложнее – сделать тебя фрейлиной принцессы. Или кронпринцессы. Или королевы.

Мне показалось, я ослышалась.

София прищурилась и посмотрела на меня совсем как хитрая лиса с иллюстрации из детской книжки. Она не шутила.

- Не смотри на меня так. Это очень даже возможно. У меня не вышло в своё время - так уж вышло, что при дворе не носят чёрное - но у тебя выйдет обязательно, я в это верю!

Автомобиль остановился напротив дверей театра. Вслед за Софией я поднялась по широкой лестнице и оказалась в просторном полукруглом фойе, полном богато одетых людей. Мне ужасно хотелось внимательно рассмотреть каждого мужчину и каждую женщину, но оторопело разглядывать незнакомцев – значит выглядеть как деревенщина, а я и без того была деревенщиной. Умнее всего было последовать совету тети Софии и, опустив глаза, изображать из себя скромную гордячку, пускай я вовсе такой не была.

Время близилось к семи, а мы все бродили в толпе. София без устали здоровалась с разными людьми. С некоторыми она останавливалась чуть дольше, вежливо спрашивала, и сама отвечала на бессмысленные вопросы.

- А это, позвольте представить, моя племянница, Майя Гольдшмидт.

Я кланялась и скромно улыбалась, потом выслушивала комплименты и отвечала что-то вроде: “Спасибо, вы очень добры”.

До сих пор никто из приятелей тети Софии не произвел на меня яркого впечатления. Одна их часть состояла из пожилых людей, знакомых покойного господина фон Ротта, а другая – из соседей тети Софии или знакомых моего отца. Я начинала скучать и никак не могла дождаться, когда мы наконец дойдем до ложи и начнем смотреть спектакль. Но София вовсе не торопилась. В театр она ездила не от тяги к искусству, а как раз ради этих встреч с членами высшего общества.

- Уже прозвенело два звонка, не лучше ли нам занять свои места? - не выдержала я.

Глава 5: О загадочном госте

Спектакль был в самом разгаре, но мне никак не удавалось вникнуть в его смысл. Прежде я никогда не была в театре, не считая тех глупых сценок, которые по праздникам разыгрывали для меня крепостные в деревне. Я не читала этой пьесы, поэтому не понимала, что происходит на сцене. Актеры восторженно выкрикивали стихи, падали и поднимались, кружились в нежном танце или изображали кровожадную схватку, но меня ни капли это не трогало.

Говорливость тети Софии также не способствовала погружению в искусство. Она придвинула стул вплотную ко мне и тихим-тихим шепотом рассказывала о зрителях, которых я могла разглядеть в соседних ложах и на балконах. Честно говоря, это представление я нашла для себя более полезным и занимательным.

Увлеченные разговором, мы с Софией не сразу заметили, что дверь в ложу приоткрылась. Тусклая полоска света скользнула по нашим лицам, и мы обернулись. Гость в нерешительности замер в тени портьеры. Даже сквозь полумрак я сразу узнала в нем того самого утреннего незнакомца. Все втроем мы замерли. Молодой человек не ожидал, что София окажется не одна, София не ожидала, что он так неожиданно решит зайти, а я – я просто умирала от любопытства.

- Добрый вечер, госпожа фон Ротт, - наконец прошептал гость, изящно кланяясь, - Я не вовремя?

- Что вы, ваша светлость. Я всегда рада вам. - София улыбнулась. - Проходите, садитесь рядом, будем смотреть спектакль вместе.

Стулья в ложе стояли полукругом. Гость занял очень выгодное место: рядом с Софией, так, что мог отлично меня разглядеть в свете, отраженном от сцены. Ровно, как и я его.

Я была не слишком сведуща в мужской красоте, но он однозначно был красив. Думаю, так решил бы любой человек, имеющий глаза. Длинные черные волосы, завязанные в низкий хвост, придавали его худому лицу еще большую фарфоровую бледность. Еще мне подумалось. что человек этот ни дня своей жизни не потратил на военную службу. От военных, таких как мой отец или Ларс, исходило ощущение твердости, строгости, порядка. От нашего же гостя за километр веяло необъяснимым, совершенно безнаказанным хаосом. Для законченности образа благородного вампира ему, пожалуй, не хватало лишь бархатного алого плаща и клыков.

- Как я понимаю, компанию вам составляет та самая дочь вашей покойной сестры, о которой вы мне так много рассказывали? - спросил гость.

- Да, вы верно все поняли, - зашептала София, - Я представлю вас друг другу, но сейчас давайте досмотрим спектакль.

- Я опоздал, и потому не видел начала. Теперь совсем не интересно, - он вздохнул и вальяжно откинулся на спинку стула.

- А я смотрю с самого начала, но все равно не понимаю, что у них там стряслось, - сказала я.

Гость тихо рассмеялся.

- Это не повод мешать другим! - нахмурилась София.

- Вы лукавите, - ответил ей гость, - Мне прекрасно известно, что театр вам интересен едва ли больше, чем инженерия доменных печей!

Наконец София сдалась. Маска степенной вдовы растворилась, открыв ее истинное лицо.

- Ах ну что мне с вами делать, бессовестные! Пойдемте отсюда, а то у меня и правда подходят к концу причины, чтобы не уснуть!

Мы сбежали из театра, как сбегают с уроков непослушные гимназисты. Вечер был теплый, но не жаркий. В воздухе стоял кисло-сладкий запах зелени и цветущих роз. Загадочный приятель Софии предложил прогуляться по парку, и София не нашла повода отказаться. Мне не терпелось наконец узнать имя молодого человека, хотя оно, скорее всего, мало бы что мне сказало, но София нарочно тянула время и не знакомила нас. Несмотря на привычную веселость, я чувствовала – она была взволнована. Как бы глупо это не звучало, София понимала, что я все понимаю.

- Может быть, желаете мороженого? - спросил молодой человек.

- Нет, благодарю, - сказала София.

- А фройляйн…?

- ...фройляйн Майя Гольдшмидт, - поспешила продолжить я, - И да, я бы не отказалась от мороженого.

София перестала улыбаться и бросила в мою сторону опасливый взгляд.

- Очень приятно. Наслышан. А мое имя - Конрад фон Леер.

Есть такие фамилии, звук которых подобен грохоту оркестра. Их произносят чуть тише, но даже тогда они звучат слишком громко и заставляют прохожих прислушаться к чужому разговору. Фамилия герцогов фон Лееров звучала так же громко, как фамилия королей Гриндоров. Я не была сильна в истории, но помнила, как учитель рассказывал о Королевской Смуте, что сотрясала Иовелию два столетия назад. Тогда предки Гриндоров и фон Лееров боролись за трон, и до какого-то момента шансы на победу были равны. Времена изменились. Теперь право Гриндоров на трон было защищено Церковью Солнца, а фон Лееры были их верными вассалами. Из этого благородного герцогского рода даже происходила нынешняя кронпринцесса Эрика, жена наследника престола, мать принца и принцессы.

Мне удалось ничем не выдать несказанного удивления. Я присела в реверансе.

- Для меня честь быть знакомой с вашей светлостью.

Фон Леер польщенно улыбнулся. Было видно, что он не страдал от избытка скромности, и знаки оказания чести его совсем не смущали. По всей видимости, герцог привык находиться в обществе, где он единственная и самая яркая звезда. Впрочем, он сдержал обещание и действительно отправился за мороженым для меня.

Глава 6: О робости и дерзости

Спала я очень дурно: думала о Софии, прокручивала в голове наш с нею разговор по пути домой. Всю дорогу она была бледна, молчалива и не переставая терзала пуговицы на манжете.

Мне сделалось невыносимо и тяжко. Во рту кислило чувство вины.

- Ты обиделась на меня? - спросила я.

- Нет, с чего ты взяла?

- Значит ты злишься.

- Да нет же, Майя. Все хорошо.

- Тогда я не понимаю!

- Поймешь, когда тебе будет тридцать, - Больше она ничего не сказала.

Я все ворочалась и ворочалась в пуховой мягкой постели, вспоминая, какие у Софии были глаза, когда она говорила это – за окном автомобиля густела зелень, но в них отражалось осеннее увядание. Она и правда не была на меня зла, просто что-то поняла для себя.

Сделалось тревожно. Мне никак, ни при каких обстоятельствах нельзя было потерять расположения Софии, ведь оно было единственной причиной, по которой я до сих пор не возвратилась в свою глушь. Я вспомнила мрак каштанов и вечные причитания Марты, и до того мне стало страшно, что я выскочила из-под одеяла, упала на колени на холодный пол перед лампадкой, зажженной в углу, и стала горячо молиться. Не приведи Солнце мне потерять, все, что я имею! Никакие капризы этого не стоят.

С отцом я не виделась. Когда я вернулась с театра, он уже ушел спать, а когда проснулась на утро – уже уехал на службу. Его забота обо мне выразилась лишь в пачке ассигнаций и приложенной к ней записке с рекомендацией не быть слишком расточительной.

Первым делом я написала Софии. В письме я самыми ласковыми словами просила прощения за дерзость и непослушание.

“И, пожалуйста, не забывай, милая моя, добрая тетя София, - заканчивала я свою короткую тираду, - ты единственный человек, который напоминает мне о моей маме, а мама была единственным человеком на всем свете, которого я любила. Спасибо тебе.”

Я хотела перечитать написанное, но от воспоминаний о маме защипало в глазах, и я поспешила запечатать письмо.

С конвертом в руках я отправилась на поиски кого-то, способного выступить в роли посыльного. На лестнице мой слух уловил знакомый приятный голос, который немедленно вызвал во мне волну чистой радости и заставил идти быстрее.

Мы сошлись на лестнице, когда я спускалась, а он собирался подняться, и сразу же улыбнулись друг другу, будто оба ждали этой случайной встречи.

– Ларс! Отец, верно, забыл сказать мне о вашем визите!..

– Нет-нет, это вовсе не визит, - сказал он, снова смущаясь, – Его превосходительство, когда собирался нынче утром, забыл кое-какие бумаги, и отправил меня забрать их из его кабинета. Простите, что я так ворвался. Просто ваши люди меня уже знают и впускают без лишних объяснений.

– Незачем извиняться, я рада вас видеть.

– В самом деле?..

В голосе фон Гюнтервальда мелькнули нотки восторга, так что в этот раз смутилась уже я. Кажется, я покраснела, потому что Ларс, заметив это, смутился пуще прежнего и уперся взглядом в перила лестницы. Не зная, куда себя деть, он поправил очки и прочистил горло. На его лице читалось, как страшно он сожалеет о своей неуместно вырвавшейся реплике.

Я предприняла попытку исправить неловкое положение.

– Позвольте, я провожу вас до кабинета отца.

– Не утруждайтесь, я прекрасно знаю, где он находится.

Ну до чего же он забавный! Неужели и правда решил, что мы так нелепо разойдемся?

– Хорошо, идите к своим бумагам, раз они вас так ждут, но потом вы от меня не отвертитесь. За мной все еще остается долг.

Ларс удивленно вскинул на меня глаза.

– Долг?

– Еще в прошлую нашу встречу я решила, что должна напоить вас чаем в благодарность за то, что вы помогли мне добраться домой.

Фон Гюнтервальд смотрел на меня такими огромными, полными ошеломления, глазами, что я не выдержала и прыснула от смеха.

– Идите же! Я пока велю накрыть на стол.

Я принялась энергично отдавать распоряжения слугам, в том числе и насчет посыльного к Софие. Я развеселилась и уже не чувствовала давешней тревоги, но письмо все же следовало отправить, во избежание всевозможных недопониманий.

Спустя несколько минут мы с Ларсом встретились в гостиной. Он успел овладеть собой и больше не выглядел так комично.

– По дороге в крепость надо будет придумать, почему я так долго искал документы, лежащие на самом видном месте, - усмехнулся он, садясь за стол.

– Тогда подумайте хорошенько и отрепетируйте речь заранее, потому что вы совсем не умеете лгать! - ах, как мне нравилось над ним подшучивать!

– Не умею лгать? С чего вы взяли?

– Это бросается в глаза, - я положила себе на тарелку кусочек лимонного пирога.

Должно быть, фон Гюнтервальду надоела моя ирония, потому что он посмотрел на меня прямо и остро.

– Кажется, вы решили, что я робкий человек?

– А это не так?

Глава 7: О танцах, что кружат голову

Вечером того же дня пришел ответ от Софии. Вместо письма в надушенном лавандовыми духами конверте лежала сложенная пополам карточка с красивой резной надписью:

“Граф Ульрих фон Диффенбах по случаю возвращения домой супруги, графини Вероники, и сына, юного графа Клауса, покорнейше просит Вас пожаловать на бал, имеющий место быть в его доме 27 июля 1899 года в 8 часов вечера”

К приглашению прилагалась короткая записка от Софии: “И я люблю тебя, моя девочка!”.

На сердце у меня стало хоть немного спокойнее.

Следующие дни прошли в приятных хлопотах, приуроченных к предстоящему балу. С Софией мы помирились: ездили друг к другу в гости, много смеялись и совсем не вспоминали о Конраде фон Леере. О Ларсе с некоторых пор я тоже старалась не думать. Началом тому послужил один неосторожный разговор. Когда я совсем не могла выбросить его из головы, я решилась спросить совета у Софии. Прямо рассказать ей я не решилась – было слишком совестно и волнительно, поэтому пришлось заходить издалека.

– Как наверняка распознать, что мужчина в меня влюблен?

– Это довольно очевидно, - пожала плечами София, – Хотя, все люди разные: кто-то начинает активно ухаживать, оказывать знаки внимания, бывать в тех же местах, в каких имеешь обыкновение бывать ты…

– А если он, скажем, слишком смущен, чтобы оказывать знаки внимания? - Я постаралась придать своему лицу как можно больше невозмутимости.

София посмотрела на меня пристально и испытующе, будто силилась прочесть мои мысли.

– Смущен? Ну так пусть смущается дальше, это не твоя беда. Я убеждена, что действительно стоящего мужчину любовь должна толкать на поступки: прекрасные и яркие или глупые и безрассудные, но всегда такие очаровательные. Запомни, дорогая, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на нерешительных мужчин!

Я уже открыла рот, чтобы возразить, что не такой уж он и нерешительный, и при желании может выражать свои чувства очень даже ясно, но вовремя себя остановила. Я, безусловно, доверяла Софии, доверила бы ей даже свою жизнь, но про Ларса рассказать не решалась. В сущности, и рассказывать было нечего. К тому же, реакция Софии была предсказуема – Ларс для меня слишком беден, слишком молод и слишком… не знаю. Мы не пара, и это очевидно.

Благо, в эти дни я была слишком занята, чтобы думать о глупостях. София учила меня танцевать модный ивельдорфский вальс, который несколько отличался от классического, и указывала на некоторые особенности бального этикета. Все деньги, что намедни оставил мне отец, я извела на пошив платья и целый арсенал всевозможных украшений и косметических средств.

День бала настал очень скоро. Вечером, как мы и договорились, за мной заехала София, и мы вместе отправились к фон Диффенбахам.

Графский особняк располагался почти в самом центре Старого города. С восточной стороны за его оградой следовала дорога, затем узкая гряда деревьев, а за нею ров, отделявший город от Белой Крепости. Такая близость к королевскому замку вызывала во мне гордость, но уже не трепет. Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к жизни в столице.

Мы прибыли в самый разгар приема гостей. У широкой белой лестницы собралась толпа – сверкающая, ароматная, невообразимо красивая. И я была частью этой толпы: ничуть не хуже, такая же блестящая. Фон Диффенбахи жили не просто в богатом доме, а в настоящем дворце – просторном и светлом. От обилия огня, ламп и светильников белые стены казались золотыми. Это место куда более подходило для проведения балов, чем для жизни в нем.

По мере сгущения сумерек за окном, зала все плотнее заполнялась гостями. Где-то рядом, сквозь приятное пение оркестра, можно было расслышать веселый голос графини Вероники, окружившей себя подругами.

София незаметно подтолкнула меня в спину.

- Подойди ближе.

Перешагнув через робость, я послушалась и подошла к хозяйке дома поздороваться. Дамская компания тут же обратила на меня внимание, будто бы они только и ждали, когда я сделаю первый шаг. Графиня Вероника, демонстрируя менторское расположение, взяла меня под руку и поставила рядом с собой.

- Сударыни, позвольте вам представить: фройляйн Майя Гольдшмидт. Пару дней назад, в театре, нас познакомила госпожа София фон Ротт, за что я ей невероятно благодарна.

- Чудеса! - всплеснула руками дама в зеленом наряде, - А я бы и так догадалась, кто передо мной: вы, голубушка, невероятно похожи на вашу матушку – такая же красавица, как и Урсула! Я же права, София?

- Да, госпожа, - улыбнулась София, - Мне Майя тоже напоминает сестру.

- Ах, какая прелесть - и правда ведь! - умилилась взрослая пышная дама, - Так вот какой цветочек прятал от нас генерал в своем саду!

Фраза эта показалась забавной, так что все они захихикали. Но если не брать в расчет все эти умиления, дамы не просто смотрели на меня, а прямо-таки изучали, как биолог изучает пойманного жука. В этот раз мне не пришлось изображать скромность – было жутко неловко и без всякого притворства.

Просмеявшись, дамы наперебой начали засыпать меня вопросами: сколько мне лет? есть ли у меня жених? люблю ли я вышивать? а петь? нравится ли мне в столице и скучаю ли я по поместью? Я отвечала не слишком правдиво, но правильно, так, что стоящая рядом София незаметно кивала, довольная моей аккуратностью. Дамы не оставили меня в покое, пока не выспросили все, вплоть до любимого угощения на праздники. Но вот оркестр заиграл чуть торжественнее, что означало начало танцев, и мои мучительницы разлетелись по зале в поисках своих кавалеров.

Глава 8: О письмах и странных отношениях с отцом

Реки не пошли вспять, и небо не упало на землю, но тем не менее на следующий день произошло невероятное – отец решил взять выходной. А узнала я об этом совершенно случайно. Так как свободу мою, особенно в первой половине дня, ничего не сковывало, я завела привычку подолгу валяться в постели после пробуждения и заниматься всякими глупостями, в основном рассматриванием журналов мод. Но в этот раз мой покой был нарушен горничной, которую отец отправил справиться, не больна ли я, и отчего не спускаюсь. Я была вынуждена немедленно встать и привести себя в порядок, чтобы успеть к завтраку.

Когда я спустилась в столовую, отец уже покончил с яичницей с беконом и обратил внимание на яблочный штрудель. В одной руке он держал чашку с кофе, в другой – свежую газету. Вид у него был совершенно довольный, как полагается выглядеть человеку в свой выходной, но я знала, что спокойствие его может быть обманчиво.

- Доброе утро, папа, - пробормотала я.

Он в ответ лишь кивнул. Казалось, газетная статья всецело поглотила внимание генерала, но стоило мне сесть и взять в руки вилку, он сказал:

- Половина одиннадцатого.

Его ледяной голос заставил меня вздрогнуть и замереть. Я вспомнила, каким отца описывала София. Кажется, она была совершенно права.

- В этом доме принято завтракать в десять. Тебе это известно?

- Да.

- Тогда почему ты опоздала на целых полчаса?

Я растерянно ловила ртом воздух, пытаясь сочинить ответ, но голова от страха совершенно опустела.

- А я знаю почему: потому что вчера ты вернулась с гуляний в середине ночи! Ты истратила все деньги, что я тебе оставил! Ездишь, куда тебе вздумается, и делаешь, что захочется! Ты позоришь мое имя и ставишь под сомнение собственную репутацию, понимаешь ты это или нет!?

Я не шевелилась, будто пытаясь притвориться мертвой. Но отцу показалось мало сказанного, и он продолжил сотрясать залу своим густым мощным голосом.

– А то, как фривольно ты ведешь себя с мужчинами? Или, ты думала, мне никто не доложит, что ты потчевала чаем моего подчиненного?

Меня будто пробило молнией насквозь или окатило ледяной водой. Кровь хлынула к щекам так сильно и резко, что я физически ощутила, как краснею.

– Как можно! - слабо воскликнула я, - Мы с господином фон Гюнтервальдом просто друзья!

– А я разве дозволял тебе с ним дружить?! - Отец швырнул газету на пол и уставился на меня свирепыми глазами.

Длилось это пару минут или же целую вечность, не знаю. Мое бедное сердце колотилось так, будто это были последние его удары. Наверно я побледнела как мел или же наоборот раскраснелась от страха, потому как отец, заметив, что слова его подействовали должным образом, удовлетворенно откинулся на спинку стула.

- Так во сколько ты вчера вернулась, Майя? - спросил он уже совершенно спокойно.

- Ч-чуть з-за полночь. - пробормотала я.

- Благочестивой девице надлежит возвращаться домой до захода солнца. Нынче солнце садится в десятом часу.

- Но я б-была на балу.

Возражать ему было до того немыслимой и отчаянной глупостью, что терять мне уже было нечего. Я отняла взгляд от стола и посмотрела отцу прямо в глаза. На удивление страх отступил. Ну или же достиг того уровня, когда его уже перестаешь осознавать.

- Ах, на балу! И что же был за бал?

- В доме графа фон Диффенбаха. Графиня пригласила нас с Софией, когда мы встретились с ней в театре.

- А меня отчего же никто не пригласил?

Я окончательно растерялась.

- Когда пришло приглашение, ты был на службе. Я даже не подумала сообщить тебе.

- Впредь, пожалуйста, сообщай.

Он вытер губы салфеткой и подобрал с пола газету.

– И еще: если снова решишь увидеться с Гюнтервальдом, у него будут большие неприятности. – И вышел прочь.

Все мышцы в моем теле прежде напряженные до предела, теперь расслабились так резко, что я не могла пошевелиться. Перед глазами пролетела вся жизнь от начала и до сегодняшнего дня. Сидя под прицелом его ужасного взгляда я была уверена, что это конец: теперь он точно запретит мне общаться не только с Ларсом – этого следовало ожидать – но и с Софией, и хуже того – сошлет обратно в поместье. Но он почему-то этого не сделал. Почему – я не знала. Может быть, он любил меня и это был всего лишь неловкий метод воспитания старого военного, а может быть, он просто сумасшедший асоциальный садист. В сущности, для меня не было особой разницы.

* * *

Я решила больше не попадаться отцу на глаза и отправилась в добровольное заточение у себя в комнате. Не зная, чем заняться, я достала из сундука свою старую работу, а чтобы мне было не так скучно за вышивкой, велела Габри сидеть рядом, но быстро об этом пожалела. Она не нашла ничего умнее, чем развлечь меня рассказами о местных слугах: насколько высокомерна и бесчестна горничная Гелли и насколько жестока экономка фрау Шмидт.

Не успела Габри кончить своего рассказа, как в дверь постучали. Она открыла. На пороге стояла та самая Гелли – симпатичная остроглазая девица одного с нами возраста. Дыхание ее сбилось от бега вверх по лестнице, а вьющиеся пряди на лбу разметались из-под кружевного ободка.

Глава 9: О мужском вероломстве

На обед я спустилась идеально вовремя, даже вперед отца. Впрочем, похвалы ждать не следовало. Когда генерал пришел, лицо его было серьезным. Он сел за стол, но отодвинул от себя тарелку и уставился на меня так, будто это был вовсе не обед, а какое-нибудь военное совещание.

- Мне сказали, что у тебя бывают вспышки гнева. Это так?

Значит ему доложили. Габри не могла, она так боялась генерала, что ни за какие уговоры не согласилась бы подойти к нему, не то что заговорить. Значит горничная, эта мерзавка Гелли! Ведь ей пришлось убирать остатки моей вышивки. Эх, права была Габри…

- Я задал вопрос, Майя, - настойчиво повторил отец.

- Да, все так! - выпалила я.

- Как давно?

- С тех пор, как умерла мама. Но лет с двенадцати они стали сильнее.

- И как часто?

- По-разному. Это происходит, когда я сильно нервничаю.

- Тебя осматривал врач?

- Только господин Фишер в поместье, но он умеет лишь перевязывать раны и лечить простуду.

- Ясно, - недовольно выдохнул он, - У меня будет несколько вопросов к твоей воспитательнице.

Напряжение в моей груди так и не успокоилось со времени расправы над вышивкой, а теперь поднялось с новой силой. К щекам подкатила кровь, руки задрожали. Злоба моя была так сильна, что перекрыла собой даже страх перед отцом.

- Не смей плохо говорить о Марте! - прорычала я, - Она заменила мне семью, пока ты жил в свое удовольствие! Деревенская женщина, что она могла знать о душевных болезнях? Для нее единственным верным средством был поход в церковь!

Лицо отца изумленно вытянулось. Несколько мгновений он не мигая смотрел на меня в точности так, как смотрят посетители зоопарка на кривляния заморской мартышки.

- Что ж, теперь я все видел. Иди в комнату. Ужин тебе принесут.

Я выбежала из столовой, едва ли не рыдая. Он говорил со мной как с сумасшедшей! Но если я и правда сумасшедшая, то недуг этот передался мне от него! Он во всем виноват, он, он!!!

* * *

Меня вовсе не удивило, когда наутро пришел доктор – деловой человек с желтоватым худым лицом и козьей бородой. Он задавал вопросы, а я отвечала. Отец в это время стоял в дверях и наблюдал с отвратительным начальничьим видом, но мне было все равно. Вчерашний гневливый бес забрал у меня все силы и теперь я чувствовала одну лишь усталость, серую и тяжелую как кандалы.

- Что ж, ваше превосходительство, я закончил, - сказал доктор, собирая инструменты в портфель.

- Что с ней?

- Ничего страшного я не наблюдаю. Об истерии речи не идет. Фройляйн Майя всего лишь обладает чрезмерно горячим нравом. Лечение простое: успокаивающий чай на ночь, как можно меньше волнений, ну и не затягивать с замужеством – некоторые новейшие исследования утверждают, что это может быть связано.

Я закатила глаза. Этот доктор с большой долей вероятности был кретином, но все же я была благодарна, что он не приговорил меня к лечебнице для душевнобольных.

Отец понял рекомендации доктора в своей манере. Он запретил мне выезжать из дома и получать от кого-либо письма. Только так, по его мнению, можно было обеспечить мой покой. Чтобы не усугублять свое положение почтисумасшедшей, я не стала с ним спорить. Мне и правда нужен был отдых. Хотя бы на несколько дней.

Когда отец уехал на службу, моим единственным врагом стала скука. Читать я не любила, а потому развлекала себя разговорами с Габри. На второй день общения она даже перестала меня раздражать. Габри не была кромешно глупой, как я считала прежде, а скорее простодушной, необразованной и очень наивной.

Спустя четыре дня я наконец почувствовала себя лучше. Настроение было отличное, а все тревоги остались где-то далеко, будто в прошлой жизни. Я не умела подолгу зацикливаться на одном и том же. Теперь я с трудом могла вспомнить, почему так разнервничалась из-за фон Леера. С чего я вообще взяла, что он заинтересован во мне как в женщине? Может быть письмо его было всего лишь написано под впечатлением и не имело особого смысла? В этом случае мой ответ был непозволительно резок. Я очень надеялась, что герцог простит мне это, списав все на мои нервы.

Что я сама испытывала к нему, я не знала. Меня восхищала его красота, его ум, тонкая элегантность и тот потрясающий флер демонизма, что появлялся каждый раз, когда я подолгу засматривалась в его глаза, но я была уверена, что могу уступить Софии и отказаться от него в любой миг.

А вот отсутствие возможности общаться с Софией меня тяготило. С нашей поездки на бал прошла почти неделя, а она ни разу не попыталась связаться со мной. Да, ее письма отец, скорее всего, велел от меня прятать, но ничто не мешало Софии в его отсутствие приехать самой, как это было уже много раз. Я даже спросила у прислуги, не прогоняли ли охранники от ворот чьего-нибудь экипажа по приказу отца, но они клялись, что такого не было. Сделалось грустно и тревожно. Почему моя София меня забыла? Может быть, опять дело в фон Леере? Может быть, у них там такая безумная страсть, что про меня никто и не вспомнил? Это было пошло и гадко, но очень похоже на правду.

Спустя неделю ко мне снова пришел тот же недалекий доктор, задал свои вопросы, смерил мне температуру и давление и с радостью доложил отцу, что кризис миновал и со мной все в порядке. Теперь я могла жить как прежде при условии, что буду продолжать пить успокаивающий чай по особому рецепту. Отец остался будто бы даже недоволен – пропал повод держать меня взаперти.

Глава 10: О том, какой властью порой может обладать маленькая женщина

Через пару дней я узнала, что София уехала на западное побережье, куда, вслед за уходящим летом, так любила слетаться вся ивельдорфская богема. Она не написала мне и строчки ни на прощание, ни из круиза. Меня будто больше не существовало. Все оставили меня. София, Ларс, даже гневливый бес. Я больше не чувствовала злобы, лишь пустоту. Мне казалось, что я лист: оторвалась от ветки и плавно падаю ниже, ниже, ниже, куда-то во мрак.

Отцу моя печаль нравилась едва ли больше, чем истерики. Он был из тех людей, которые воспринимают любое отклонение от нормы как болезнь или порок. Пороки нужно искоренять, а болезни лечить: отец вновь вызвал доктора.

Желтолицый доктор, который, по всему, сам нуждался в лечении, объявил, что у меня осенняя хандра. На дворе был август, но погода стояла и правда осенняя. Доктор прописал мне диету, состоящую из свежих овощей, фруктов и мяса, чем приятно удивил: если бы всех людей так лечили, думаю, никто бы не болел. Больше того, он едва ли не отругал отца за то, что тот запер меня дома, огородив от всякого общения. По его мнению, в этом крылась причина всей моей печали. Я уже почти полюбила этого доктора, как он совершенно неожиданно испортил все впечатление о себе. Когда он собирался уходить, я подслушала их с отцом разговор.

- Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, - тихо сказал доктор, стоя в дверях, - девочка просто пытается привлечь к себе внимание. Порадуйте ее чем-нибудь и вот увидите, она больше не станет ни печалиться, ни гневаться.

Каков идиот! Я едва не взвизгнула и, тем самым, не выдала своего присутствия.

- И как же мне это сделать? - скептически спросил отец.

- А что она любит больше всего?

Отец усмехнулся – он понятия не имел, что может мне нравиться, но уже заранее считал это вредоносной и бесполезной чушью.

- Любит? Какие-нибудь пустяки, вроде тряпья и балов, полагаю.

- Ну так в чем же проблема? Купите ей новое платье! Устройте бал!

- Платье? – так и быть – хоть десять, но никаких праздных сборищ.

- Ну, коль не желаете, есть и другие средства, - не унимался энергичный доктор, - Приятная компания и доверительные отношения тоже пойдут фройляйн на пользу. Она прибыла в столицу совсем недавно, а такая резкая смена обстановки – серьезное потрясение для нежных девичьих нервов. Если фройляйн уже успела обзавестись новыми друзьями, их общество могло бы помочь ей справиться с угнетающими мы…

– Ха, друзья! - отец не выдержал и брезгливо фыркнул, - Практика показала, что охотнее всего с моей дочерью хотят дружить всякие нахальные хлыщи без гроша в кармане! Только вчера выслал одного такого “друга” понюхать пороху в окрестности Мальценга – может поймет наконец-то где его место!

– Это все, конечно, верно, - раболепно заулыбался доктор, - но я бы рекомендовал вам быть с фройляйн чуточку менее строгим…

– А я бы рекомендовал вам, сударь, лечить мою дочь, а не учить меня жизни!

Лицо доктора из просто желтого стало бледно-желтым. Он рассыпался в извинениях, поклонился примерно десяток раз и выскользнул за дверь.

Когда отец отправился наверх, чтобы снова спрятаться у себя кабинете и не выходить до самого обеда, я встала у него на пути.

- Кого это ты выслал в окрестности Мальценга? Уж не господина ли фон Гюнтервальда?

- Ты подслушивала?

- Да.

- Отвратительное воспитание! Дай пройти.

Даже, находясь в заточении, я не была отрезана от жизни полностью. До меня долетели вести, что в городе Мальценге пару дней назад состоялся громкий арест каких-то мятежников, что вызвало волнения и беспорядки среди местных бедняков. Полиция не справлялась с восставшими, и властям города пришлось привлечь к подавлению армию. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Ларс оказался в столь опасных условиях, да еще и из-за меня.

Обеими руками я крепко взялась за перила. Я узнаю правду, а отец не продвинется вперед и на метр, пока всего мне не расскажет!

- Ответь, что случилось!

Отец не стал препираться. Он взял меня за плечи и отодвинул в сторону. В его руках было столько силы, что у меня не осталось ни малейшего шанса удержать позиции. Но это не было поводом сдаваться. Я пошла за ним следом.

- Ты скажешь мне! Довольно уже продержал под арестом. Скажешь! Ты выслал его из-за меня? Теперь из-за меня Ларс может пострадать?!

На последних словах мой голос истерически дрогнул, и отец это заметил. Высказать все свое неудовольствие в лицо оказалось куда меньшим злом, чем стать свидетелем моей новой истерики. Он остановился и обернулся ко мне.

– Капитан фон Гюнтервальд – военный, Майя. Быть готовым пострадать или даже умереть за Родину – его священный долг!

Эти слова обрушились на меня словно ушат ледяной воды. Я застыла, бесполезно хватая воздух губами.

- Ты жестокий. Ты просто неоправданно жестокий!..

Отец ничего не ответил, резко развернулся и ушел в кабинет.

Я вцепилась в перила лестничной террасы и заставила свои онемевшие легкие сделать вдох. Перед глазами словно во сне стояло смущенное лицо Ларса фон Гюнтервальда. Ну почему, почему он стал военным?! Ведь в мире столько хороших профессий! Медицинский халат или чиновничий сюртук подошли бы ему куда больше, чем проклятый изумрудный мундир!.. Хотя о чем я вообще говорю? Чтобы увидеть причину бед Ларса мне достаточно взглянуть в зеркало!..