Кровоцвет

Пролог

Вода заполняла рот и заливалась в уши, стоило лишь попытаться вдохнуть над поверхностью, полагая, что наконец легких коснется спасительный кислород. Но мнимая пелена редела, размывалась, и горло обожигала холодная вода, заставляя девочку захлебываться в собственном немом крике и бессилии.

«Я не хочу умирать», — тяготели мысли, смешиваясь с рваными обликами из воспоминаний проходившего накануне праздника.

Праздника Жизни.

— Марфа! — единственный едва слышимый хрип потонул вместе с ее попытками двигаться, тело сковало холодом, и показалось, что она медленно шла ко дну. Темные воды окутали, как щупальца, потягивая за черные волосы вниз, пока над поверхностью светила ясная полная луна, искрясь равнодушным пятном сияния посреди темного небосвода, будто насмехаясь над участью глупой девчонки.

И ведь Василисе с малых лет твердили: вся нечистая сила выходит из своих мест в эту ночь, не стоит оставаться одной на берегу — к беде! И приговаривали, вспоминая истории древние, где утягивали юных дев и молодцев лесные да водяные духи в свои обители, расцарапывая кожу алыми полосами, обрывая нити жизни, поглощая непрожитые дни, чтобы ощутить человеческое тепло хотя бы на миг в своих бестелесных оболочках. Для людей праздник, и для духов повод покинуть свои места.

Несчастье Василисы было в детской наивности, под стать ее резвым годам и что слушала все, что отец молвил, наперекор словам старых людей:

«Враки, на то и враки, нечего голову забивать хмельными рассказами и старыми сказками. Все у людей беды начинаются одинаково, много выдумывают!».

От этого и казалось Василисе, что бабки специально страх наводят, предостерегают, чтобы не было соблазна ночью на реку с подружками уйти или куда дальше — в темный лес, чей ровный берег огибала горная река, будто становясь чертой, за которую нельзя соваться людям, не желавшим прогневать Зверя и напустить на себя, детей и прочий род несчастье и смерти. Но беда все же случилась. Предостережения не спасали в этот миг, а только больше давали дурным мыслям прорастать изнутри, как дерево, окутывая едва не онемевшее тело страхом.

В горной реке сейчас утопала Василиска.

И будто в наказание за то, что вспыхнул образ в голове, придуманный ею же во время прошептанных рассказов, накрыло волной.

Ощущая невесомость, терялся и счет времени. Секунды измерялись глухим ударом сердца, когда ее ладони мелькали под поверхностью быстрого течения, скрываясь и выныривая из ледяных вод. Едва всплыв, на миг показалось, что смотрят с туманного черного берега несколько десятков глаз, принадлежавших тем, кто едва касался земли. Тем, о ком сказывали старые люди. Тем, кого не должны видеть ни днем, ни ночью славные люди.

В сдавленную грудь не проникал воздух, а порыв ветра хлестко ударил по мокрому лицу, накрывая новой волной и опуская ее в объятия темноты. Снова смешалось пространство — непонятно, куда плыть. Где небо, а где дно? Всё стало одинаковым в ночной мгле, стоило серебристому свету луны скрыться за подступающими тучами.

Как ее льняная рубашка померкла в бушующих волнах, сейчас меркли и последние частички сознания.

Течение было быстрым. Потоки неслись, разбиваясь о камни, огибая берега и уходя в круговороты. Холод пронизывал до костей, проникал в легкие и вырывал с криком о помощи последний воздух из груди захлебывающимся кашлем. Василиса пыталась выплыть, да руки сводило холодом, и ей оставалось лишь беспомощно раскрывать рот, сотрясая пустоту глубины криками, о том как хотелось жить.

***

Заря только занималась на восходе, окрашивая редеющее облаками небо в розовые оттенки. Голоса птиц отзвуком звучали среди елей и пустых веток сосен.Где-то жужжали насекомые.

Запах мха и сырой древесины заполнил воздух над ее безмятежным лицом. Среди прочего ветер разносил запах целебных трав в предрассветной прохладе, касаясь дрожащих влажных ресниц, срывая порывом капли с волос наземь.

Василиса едва понимала, что дышит.

Осознание просачивалось в ее разум медленно и тягуче, будто стелилось туманом, погружая тощее тело в тепло чьих-то рук, сжавшихся на ее плече особенно крепко. И лишь сейчас она раскрыла глаза, едва с ее губ сорвалось разбившееся об эхо шагов мычание, будто возвещающее: в ней еще теплилась жизнь.

Над ними простиралось небо.

Летали птицы. И мошки небольшим облаком неслись им вслед. Хотя зрение сильно подводило, и мир размывался, но Василиса понимала, что двигается не на своих ногах.

С каждой секундой девочка видела больше оттенков. Больше очертаний, и всё это срасталось перед ней в несколько лиц, глядящих с интересом в бесцветных глазах, прячась за капюшоном и меховой накидкой, что скрывала часть лица идущего.

Сердце всё еще билось, и хотелось вопить от боли, что прорастала в ее теле, как только она смогла понять, что жива. Болезненными тисками сковало пальцы, всё еще онемевшие от ледяных объятий горной реки. Шепотом отзывались в ее сознании старые заговоры от нечисти, будто кто-то сам проговаривал в ее уши нужные фразы, стоило существам лишь приблизить к ней неосязаемые руки.

— Ма…

Но внезапно ее прижали ближе, стиснули к телу, сжав чуть больше нужного, вырвав хрип через слипшиеся губы. Она с трудом подавила ком в горле, сжимая зубы.

Глава 1

Распахивая стеклянные глаза навстречу утреннему сумраку, Василиса едва ли не подпрыгнула, вбирая через пересохшие губы в скованные легкие прохладный воздух, проникающий через маленькие створки в оконных ставнях. Дымка сна растворяла призрачные образы кошмара, возвращая Василису в реальность — в ее небольшую комнатку, в стены которой давно впитался запах лекарственных трав. Садясь в постели, дрожащие руки сами потянулись к груди, где стучало сердце, да так сильно, что отдавало в висках тупой болью. После нескольких глубоких вздохов образ из сна начал таять, и чувства возвращались, облегчение накрыло голову, обдавая невидимым теплом сознание, будто успокаивая.

Вставая на холодные доски, Василиса быстро потянулась к свече, разжигая небольшой огонек, чтобы осветить полупустую комнату.

Хотя ей и не впервой видеть остаточные образы теней в сумраке комнаты, после таких снов возвращаться в постель не хотелось, страх внушал бодрость. Час был ранний, как раз пора вставать на сборы, но мысли, словно рой, своим жужжанием не давали и глаза сомкнуть, заставляя и так беспокойное сердце биться чаще. Отголоски памяти нагоняли тревогу, заставляя мурашки бежать по влажной спине. Зря она накануне с Иваром слушала рассказы его бабки, знала же, что воображение не оставит в покое и обязательно напомнит в красках все страшные сказки и легенды в ее подсознании. И хотя знала о своем недуге, все равно слушала, пытаясь вспомнить что-то и из своего прошлого, сопоставить с пережитым.

Убирая с вспотевшего лба прилипшие длинные волосы, Василиса подвязала их под платок, натянула на плечи шаль и лениво встала, двигаясь к своему столу, ступая по скрипучему полу, который скрежетом отдавался в мирной тишине дома. Спокойствия Василисе никогда не хватало, все время тело било нервное напряжение, которое нашептывало порой в моменты, казалось бы, умиротворения дурные мысли, сплетающиеся в темные полотна перед взором.

Но кошмары — явление не редкое, а к каждому прислушиваться, так и потерять здравый рассудок можно. Хотя и поговаривали бабки, что сглаз на ней, ни отец, ни матушка в прошлом не верили. Да и не надобно всякому верить, лучше занять мысли работой, тогда и времени на волнения попросту не останется.

Василиса протянула руки к соцветию зверобоя и начала чистить стебельки, отрывая поврежденные части и посторонние растения, зацепившиеся случайно во время сбора. Работа с растениями всегда действовала медитативно, не давала снова окунуться в свои страхи.

Огонь на свече плавно двигался, начиная коптить, воск стекал вниз, образуя небольшую лужицу. И все же сердце боязно сжималось, и огонь неспокойно потрескивал. И тишина дома внезапно начала давить, будто окуная ее голову в омут.

Взяв несколько очищенных стеблей, Василиса поднесла их к пламени. Хоть и не сразу, но растение начало возгораться, оседая на стол тонким дымом, который тут же заставил девушку чихнуть.

«Вот и нечисть выходит», — так она думала, обходя комнату медленным шагом. Василиса приговаривала под нос, шепча старые заговоры, которые узнала еще от своей матушки: «Пусть уйдет чернота и в ночи растворится, солнце взойдет — мрак заберет, заря освети — дымом очисти. Тревоги уйдут, покой пребудет», — и мягкий голос в памяти сливался с ее нервным шепотом, повторяя одни и те же слова, и дым, струящийся будто по воздуху, призванный очищать помещение, казалось, проникал в ее тело через пальцы, наполняя ее обманчивым ощущением покоя.

Открыв створки нараспашку, в лицо ударил прохладный ветер, пропитанный землистым запахом. Тучи на небе проплывали мимо, оставляя после себя блестящую влагу, мерцающую на заре.

Небо розовело. На горизонте разгорался алый диск, величественно поднимающийся над землею.

Вдыхая свежий воздух, Василиса оставила стебельки тлеть на подоконнике, а сама принялась одеваться для сбора трав: надела юбку, повязала передник, на плечи накинула шаль, чтобы не замерзнуть, и переплела черные волосы в косу, спрятав всё за платком.

Батюшка еще спал. И сестрица не издавала звуков из своего угла. Едва петухи начали кричать, Василиса уже вышагивала привычной тропой, идя навстречу поднимающимся лучам. Утро было безмолвным, даже пение птиц практически не было слышно.

Поляна встретила ее холодной тишиной. Девушка медленно опустилась на колени, раскрывая влажные травы, выискивая среди прочих нужные. Аромат трав стоял приятный, речной запах проникал в грудь с легким ветром, отчего дышать хотелось во всю грудь. Дождевые капли холодили кожу, впитываясь в подол ее юбки. Дивиться этому чувству свободы, окружая себя мнимой тишиной можно было весь день, но время поджимало. Нужно было успеть до полного восхода солнца, как и приговаривала маменька раньше, веря, что солнце забирает часть лечебных свойств себе, стоит коснуться лучику хотя бы края листика.

Мать-и-мачеха нынче разрослась, подзывая приятным сладковатым ароматом, душица, крапива. Василиса нашла даже место сбора чистотела, мысленно делая пометку, что вернется за ним завтра. В этом году трав должно понадобиться больше, оттого и ранние подъемы необходимы, чтобы успеть собрать всё, что дает природа. Люди болели. И все как один быстро слегали, жаловались на боли и усталость, медленно увядая, словно луговые цветы осенью. И мало помогали им и полынь, и чабрец, даже зверобой, будто в своем очищающем дыму растворял последние надежды на излечение, а отвары не ставили на ноги. Люди из других княжеств тоже болели, от северного Стрижегородского до южного Речногорского, и все как один описывали одну хворь, неизвестно откуда появившуюся.