Кровь на снегу

Кровь на снегу

Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. Эйдан не чувствовал боли. В ней не было смысла. Он сидел в седле, вцепившись в поводья побелевшими пальцами, и гнал лошадь вперёд. Кобыла тяжело дышала, пар валил из ноздрей, копыта проваливались в сугробах, но Эйдан хлестал её снова и снова. Надо уйти как можно дальше. Надо успеть, пока погоня не очухалась. Позади, притороченный к седлу ремнями, бился живой груз. Принц Теней. Эйдан специально набросил ему на голову мешок из грубой мешковины — пропитанной вонючим дегтем, чтобы мальчишка не только не видел дороги, но и задыхался от вони. Чтобы каждая минута в этом аду запомнилась. Чтобы знал, сучонок, каково это — когда тебя везут, как скотину на убой. Мешок уже промок от слёз и слюны. Эйдан видел это краем глаза — тёмное пятно на ткани расползалось, и оттуда доносились приглушённые всхлипы. Иногда тело за спиной выгибалось в судороге — снадобье, которым его опоили, начало отпускать, и мальчишка приходил в себя. Приходил — и понимал, что рот забит кляпом, что руки стянуты веревкой так, что пальцы синеют, что он висит на лошади, как мешок с потрохами. Эйдан запретил себе оборачиваться. Нельзя. Если посмотришь — увидишь не «выкуп», не золото, не месть. Увидишь подростка со сломанными крыльями. А это — слабость. Слабость убивает. Привал было принято решение устроить в уже знакомой старой пещере. Он помнил это место с детства. Тогда, двадцать один год назад, они с отцом прятались здесь от ливня. Отец посадил его на плечи, и они кричали, перекрикивая гром, а эхо носило их голоса по скалам. «Смотри, сынок! — смеялся отец. — Это наш мир! Он прекрасен!» Эйдан стиснул зубы до хруста. Во рту появился металлический привкус. Спрыгнул с лошади. Ноги подкосились — сказалась многочасовая скачка без отдыха. Он опёрся о седло, переждал темноту в глазах, а потом грубо, не церемонясь, стащил пленника вниз. Эльф рухнул в снег, даже не попытавшись сгруппироваться. Руки за спиной не дали — он просто ткнулся лицом в сугроб и забился, замычал, пытаясь вдохнуть сквозь кляп и мешок. — Заткнись, — бросил Эйдан. Он втащил мальчишку в пещеру, бросил у стены, как куль, и только тогда, когда лошадь была заведена вглубь и костёр затрещал, выхватывая из тьмы каменные своды, он наконец повернулся к пленнику. Тот сидел, привалившись к стене, и тяжело дышал через мешковину. Плечи вздрагивали. Всё тело тряслось — то ли от холода, то ли от страха. Пальцы сжали рукоять, и Эйдан медленно, почти ласково, потянул клинок из ножен. Раздался тихий, маслянистый шиииик — звук. Лезвие вышло на свет, и холодное пламя костра отразилось в стали. Эльф дернулся от услышанного, замычал громче, заметался, пытаясь отползти. — Сидеть, — рявкнул Эйдан. — Не убью. Одним движением он полоснул по верёвкам, стягивающим запястья. Потом схватил мешок за макушку и рванул вверх, сдирая его с головы вместе с прилипшими к лицу волосами. Эльф зажмурился. Захрипел. Судорожно вдохнул — первый нормальный вдох за много часов — и тут же согнулся пополам, выплёвывая кляп и мешковину, забившую рот. Его вырвало желчью — пустой желудок выдал только горечь и слизь. Эйдан смотрел. Когда спазмы прекратились, мальчишка поднял голову. И Эйдан впервые увидел его лицо. Огромные серебряные глаза, сейчас красные от лопнувших сосудов — мешковина натёрла кожу, и вокруг глаз и рта алели ссадины, похожие на ожоги. Тонкие черты, острые скулы, заострённые уши, одно порванно в одном месте — видимо, когда сдирали мешок, зацепили. Из мочки сочилась тёмная эльфийская кровь, почти чёрная как смоль. На вид лет тринадцать-четырнадцать. Уже видна порода: даже сейчас, грязный, зареванный, с кровавой слюной на подбородке, он пытался держать спину прямо. Пытался смотреть в глаза. Гордость, мать её. — Будешь? — Эйдан протянул кусок чёрствого хлеба. Эльф дёрнулся, словно от удара, но хлеб взял. Пальцы дрожали так сильно, что он чуть не выронил. Съел быстро, жадно, но стараясь сохранять достоинство — откусывал маленькие кусочки, жевал тщательно. Эйдан заметил, как мальчишка давится, как судорожно глотает, как хлеб царапает пересохшее горло. — Ты... — голос сел, пришлось откашляться. Звук получился хриплым, больным. — Ты меня убьёшь? Эйдан хмыкнул. Помешал угли в костре. Искры взметнулись вверх и погасли, не долетев до потолка. — Нет. Ты — выкуп. Твой папочка заплатит за тебя столько золота, сколько я вешу. Или сколько весишь ты. Посмотрим, насколько он тебя любит. Эльф сжался. Серебряные глаза потемнели, в них плеснулась такая знакомая Эйдану боль. Боль ребёнка, который уже знает ответ. Молчание затягивалось. А потом мальчишка вдруг спросил: — А почему ты злой? Эйдан замер. — Что? — Ты злой, — повторил тот шёпотом. Твёрже, чем в первый раз. — Я вижу. У тебя глаза... как у палачей моего отца. Тех, что приходят после пыток, добивать. У них тоже были такие. Пустые, тлеющие. Как будто внутри уже всё сгорело, но они всё равно смотрят. В пещере повисла мёртвая тишина. Только треск костра и вой ветра снаружи, похожий на плач. Эйдан смотрел на огонь и видел другое пламя. Он видел, мутные картинки того как горит их дом. Как мать заслоняет его собой, а тёмный клинок пронзает её насквозь — медленно, с хрустом ломающихся рёбер. Как отец падает на колени с перерезанным горлом, пытаясь зажать рану пальцами, и булькающая кровь течёт сквозь них, заливая землю. Как младшая сестра, которой было всего пять, зовёт его по имени, пока её волокут прочь, и он совсем ничего не может сделать. Он видел это каждую ночь. Двадцать один год. Каждую проклятую ночь. — Я не злой, — сказал Эйдан. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Я мёртвый. Просто иногда забываю об этом. Эльф молчал. Смотрел на него в упор. Не отводил взгляд, хотя должен был бы — все отводят, когда видят правду. — Ты спрашиваешь, почему я это делаю? — Эйдан вдруг повернулся к нему, и в свете костра его лицо было похоже на маску, за которой ничего нет. Пустота. — Хочешь знать правду, мальчик? Тот осторожно кивнул. — Мне было семь. — Эйдан говорил ровно, без интонаций, словно вскрывал старую рану тупым ножом. — Такой же мелкий, как ты был пару лет назад. Мы жили в деревне у подножия гор. Торговали с гномами, пасли скот, растили детей. Обычная жизнь. Обычные люди. — Он сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне. — А потом пришли вы. Тёмные эльфы. Не знаю, что вы там делили с людьми, но нашу деревню вы просто... стёрли. Он замолчал, собираясь с силами. Каждое слово отдавало колкой болю в сердце. — Я спрятался в погребе. Мать успела сунуть меня туда и закрыть крышку. Там было темно, холодно и пахло квашеной капустой. Я сидел и зажимал рот руками, чтобы не закричать, когда слышал, как она кричит. Как отец пытается пробиться к дому, а его рубят, как мясо. Как сестра зовёт меня: «Эйдан, помоги! Помоги!» — Он перевёл дыхание, и оно вышло всхлипом. — Я не помог. Я просидел там три дня. Пил рассол из-под огурцов. Слушал, как мухи жужжат над трупами. А когда вышел... от деревни остались головешки. И обглоданные зверьём кости. Я их собирал и бережно хоронил в общей яме, потому что уже было не разобрать, где мать, где сестра, где соседка. Эльф не проронил ни звука. Он сидел, вцепившись в колени так, что костяшки побелели, и смотрел. Смотрел в самую душу. И молчал. — Я ненавижу вас, — сказал Эйдан просто. — Всё, что осталось от моей жизни — ненависть. Она греет меня по ночам. Она даёт мне силу. Она заставляет меня просыпаться по утрам. Я крал тебя не ради денег, мальчик. Деньги мне не нужны. Я крал тебя, чтобы твой отец знал, как это — когда у тебя вырывают сердце. Я хотел пытать тебя. Медленно. Смакуя. Отправить ему по частям: сначала пальцы, потом уши, потом... Он не договорил. Оборвал себя на полуслове и уставился в огонь. В пещере было тихо. Только ветер выл за стенами, и где-то вдалеке упал камень, сорвавшийся с обрыва. А потом Эйдан почувствовал прикосновение. Лёгкое. Почти невесомое. Тёплое. Опустил взгляд: эльф сидел рядом. Вплотную. Его тонкая ладонь лежала на руке Эйдана, на том самом месте, где шрамы пересекали кожу, напоминая о прошлых битвах. — Мне жаль, — сказал мальчик тихо. Эйдан замер. Двадцать один год. Двадцать один год он жил с этой болью. Двадцать один год он никому не рассказывал о своем прошлом, всем было достаточно лишь взглянуть на него и понять что лучше молча уйти подальше. Никто не жалел. Никто не видел в нём того самого испуганного мальчишку из погреба. Все видели только наёмника. Только воина. Только убийцу. — Ты чего? — выдохнул он хрипло. — У меня маму тоже убили, — сказал эльф. Голос дрогнул, но он не заплакал. Сдержался. — Два года назад. В междоусобице. Отец говорит, что она была слабая, поэтому погибла. А я знаю: она просто закрыла меня собой, когда стрела летела. Прямо сюда. — Он ткнул пальцем себе в грудь, чуть ниже ключицы. — Она не слабая была. Она пожертвовала своей жизнью чтобы жил я, она меня любила, она была сильнее всех кого я знал... А он либо глуп как деревенщина либо боится признать её силу духа. В серебряных глазах блеснуло что-то мокрое, но мальчик моргнул, и это исчезло. — Тебе никто не говорил, что это не твоя вина? — вдруг спросил он. Эйдан вздрогнул. — Что? — Что ты не виноват. Что ты был ребёнком. Что ты не мог помочь. Эйдан смотрел на него и видел себя. Маленького, забившегося в угол, с глазами, полными слёз и ненависти. И рядом — того, кого он должен был ненавидеть. Кто должен был стать жертвой его мести. — Ты... ты вообще понимаешь, кто перед тобой? — прошептал он. — Я хотел тебя пытать. Резать. Ломать тебе кости... — Но не стал, — тихо перебил эльф. И чуть сжал пальцы на его руке. — А мог бы. — Эйдан усмехнулся горько. — Мешком этим тебя душить. Пока ты там, в темноте, задыхался — я думал об этом. — Но не стал, — повторил мальчик. И посмотрел прямо в глаза. Эйдан молчал долго. Очень долго. А потом вдруг сделал то, чего сам от себя не ожидал. — Знаешь что, — сказал он. Голос охрип окончательно, пришлось откашляться. — Я тебя не трону. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Клянусь кровью моей матери, которую вы убили. Мальчик поднял на него глаза. — Но ты же хочешь выкуп? — Хочу. — Эйдан усмехнулся. — Но пытать не буду. Ешь давай. Завтра будет тяжёлый день. Он убрал руку, но не грубо. Осторожно, чтобы не спугнуть это странное, хрупкое тепло, которое вдруг появилось в груди. Там, где всегда была только пустота. Эльф кивнул и снова взял хлеб. Ел медленнее, уже не давясь, но всё равно жадно. А через минуту спросил: — А как тебя зовут? — Эйдан. — А меня — Лириэль. — Я знаю, кто ты, принц. — Просто Лириэль. — Мальчик посмотрел на него серьёзно. Слишком серьёзно для своих лет. — Здесь я не принц. Здесь я просто тот, кто тоже видел, как убивают маму. И тоже ничего не сделал. И которого везли в мешке, как собаку. — Ты не собака, — вдруг сказал Эйдан. — А кто? — Не знаю. — Эйдан помолчал. — Но не собака. Лириэль кивнул. И улыбнулся. Слабо, едва заметно, но улыбнулся — впервые с момента похищения. Эйдан хмыкнул. Помолчал. А потом вдруг протянул руку и взъерошил эльфу волосы. Те были мягкие, как шёлк, и пахли хвоей, кровью и дегтем от мешка. Почему-то этот запах показался родным. — Спи, Лириэль. Завтра будет новый день. — А он будет лучше? — Не знаю... — Эйдан лёг на спину, глядя в потолок пещеры. — Но хотя бы честнее. Мальчик помолчал, а потом тихо спросил: — Можно я рядом лягу? Холодно. И мне кажется... мне кажется, тебе тоже прохладно. Эйдан не ответил. Просто чуть отодвинулся, освобождая место у костра. Лириэль лёг рядом, прижавшись спиной к его боку — осторожно, будто проверяя, не прогонят ли. Не прогнали. И тогда он выдохнул и закрыл глаза. Эйдан смотрел в потолок и слушал дыхание того, кого хотел замучать до смерти. Того, в ком так неожиданно встретил своё отражение. И впервые за много лет ему показалось, что внутри, там, где всегда была только чёрная пустота, что-то дрогнуло. Слабый огонёк. Почти незаметный. Живой. Утром они пойдут дальше. К границе. К выкупу. К неизбежному. Но в эту ночь, в этой холодной пещере, случилось то, чего не ждал ни один из них. Они перестали быть врагами. Они стали просто двумя сиротами, которые грелись у одного костра. Двумя детьми, у которых украли детство. Двумя живыми существами, которые впервые за долгие годы не чувствовали себя одинокими в своей потере. И этого было достаточно. Хотя бы на одну ночь. Лошадь всхрапнула во сне. Костер догорал. А ветер так и не думал умолкать, продолжал заметать следы стирая границу между прошлым и будущим. Утром Эйдан разбудил Лириэля до рассвета. — Вставай. Пара идти. Эльф сел, морщась от боли в затёкших мышцах. Ночь у костра дала тепло, но не забытьё — он почти не спал, всё вслушивался в дыхание человека рядом и пытался понять, почему тот не убил его, когда был шанс и даже не один. — Руки дай. Лириэль послушно протянул запястья. Эйдан не стараясь затянул верёвку, но не сильно — скорее просто для вида. Мальчишка заметил это, но промолчал. — Мешок? — спросил тихо, когда они вышли к лошади. — Нет, — буркнул Эйдан. — Садись спереди. И смотри по сторонам. Если увидишь своих — сразу скажи. — Хорошо. Лириэль забрался в седло, прижался спиной к тёплому телу человека, и лошадь тронулась. Они поехали на запад. К границе. К выкупу. К неизбежному. Первый день прошёл спокойно. Эйдан держался лесов, избегал открытых пространств, несколько раз останавливался, прислушиваясь к тишине. Лириэль молчал, только иногда косился на карту, которую человек доставал, сверяясь с направлением. А сам думал о доме. Дом — это холод. Не тот холод, от которого стучат зубы, а тот, что поселяется внутри и не уходит никогда. Каменные стены, каменные полы, каменные лица. Вечные тренировки, пока руки не начинают дрожать от усталости. Вечные наставления: «Ты принц, ты должен быть лучшим, ты не имеешь права на слабость». Взгляд отца. Лириэль вздрогнул, вспоминая его. Вечно оценивающий, вечно недовольный. Иногда ему казалось, что отец смотрит сквозь него — ищет кого-то другого, лучшего, достойного. А он просто стоит и ждёт, когда его заметят. По-настоящему. Мама замечала. Мама улыбалась, гладила по голове, шептала на ночь глупые эльфийские сказки. Мама была тёплой. Мама была светом в этом каменном мешке. Мамы больше нет. Лириэль зажмурился, отгоняя воспоминания. Нельзя. Не сейчас. — Замёрз? — вдруг спросил Эйдан. — Нет. — Дрожишь. — Это просто... ветер. Эйдан хмыкнул, но ничего не сказал. Только придержал лошадь, чтобы ехать медленнее, и плотнее запахнул плащ, прикрывая мальчишку от ветра. Лириэль замер. Просто ветер. Просто плащ. Просто забота, за которой не стоит ничего, кроме желания согреть. Дома такого не было. На второй день Лириэль начал напевать. Тихо, почти беззвучно — странную, тягучую мелодию без слов. Эйдан не обратил внимания. Подумаешь, ребёнок бормочет себе под нос. Но лес вокруг начал меняться. Тропа, которая вела на запад, незаметно свернула на юг. Потом снова на запад. Потом запуталась в петлях, обходя холмы, которые ещё утром были совсем в другой стороне. Эйдан чертыхался, сверялся с картой, но компас вёл себя странно — стрелка дрожала, будто в нерешительности. — Чёртов лес, — бормотал он. — Здешние места полны магии. Лириэль молчал. И чуть заметно улыбался в воротник плаща. Он не хотел домой. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Третий день. — Мы здесь уже проезжали, — сказал Эйдан, останавливая лошадь. — Откуда ты знаешь? — невинно спросил Лириэль. — Вон тот камень. Я его запомнил. Трещина похожа на морду волка. — А, — эльф пожал плечами. — Лес есть лес. Деревья везде одинаковые. Эйдан подозрительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Тронул лошадь дальше, она уже изрядно устала ,да и еда заканчивалась, так что лес был обречен стать живым меню. Лириэль снова запел. С каждым часом, проведённым в седле, он чувствовал, как с плеч падает камень. Здесь не нужно было быть идеальным. Здесь не нужно было оправдывать ожидания. Здесь можно было просто дышать. Эйдан не требовал от него красивых манер. Не смотрел с укором, если он уставал. Он просто... был рядом. Молчаливый, угрюмый, но надёжный, как скала. Лириэль вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Просто так. Впервые за долгое время. Четвёртый день. Эйдан убил зайца. Лириэль смотрел, как человек ставит силки, как терпеливо ждёт, замерев в кустах, как одним точным броском камня сбивает зверька. Смотрел — и не узнавал себя. Дома, во дворце, он никогда не видел, откуда берётся еда. Она просто появлялась на серебряных блюдах. Мясо было уже нарезанным, приправленным, красивым. Без крови, без шерсти, без запаха смерти. А здесь... Эйдан освежевал тушку быстро, привычно. Пальцы, грубые, в шрамах, ловко отделяли шкуру от мяса. Кровь пачкала руки, но человек не обращал внимания. Он работал молча, сосредоточенно. — Больно ему было? — вдруг спросил Лириэль. Эйдан поднял голову. — Кому? — Зайцу. Человек усмехнулся. — Это было быстро. Камень попал точно в голову. Он даже не понял, что умер. — А ты бы хотел так? — Что? — Умереть и не понять. Эйдан долго смотрел на него. А потом вдруг ответил серьёзно: — Я бы хотел умереть на руках у того, кто меня любит. Точно не в канаве, как собака. Лириэль замолчал. На руках у того, кто любит. Он вспомнил маму. Как она держала его, когда он болел. Как гладила по голове, шептала: «Всё будет хорошо, мой маленький». Как в последний раз улыбнулась ему перед тем, как стрела... Он тряхнул головой. За ужином Эйдан протянул ему лучший кусок. Не глядя. Просто сунул в руку. — Ешь, малой. Тебе расти надо. Лириэль взял. Мясо было горячим, чуть подгоревшим, пахло дымом. Лучшее, что он ел в жизни. Потому что его дали просто так. Не потому что он принц. А потому что он голоден. Пятый день. Лириэль провалился в ледяную воду. Переходили ручей по камням, но один из них предательски качнулся, и эльф ухнул в воду по пояс. — Твою ж... — Эйдан рванул его за шкирку, выдернул на берег. — Ты чего, слепой?! — Я... я не специально... — зубы Лириэля стучали. Вода была ледяной, почти кипятком обжигала холодом. — Снимай всё, — скомандовал Эйдан. — Что?! — Снимай, говорю! Замёрзнешь же насмерть! Он сам стянул с мальчишки мокрую куртку, рубашку, штаны. Лириэль стоял голый, синий, трясущийся, прикрываясь руками, а человек растирал его своим плащом, грубо, сильно, до красноты, до боли. — Дурак, — бормотал Эйдан. — Мелкий дурак. Смотреть надо, куда прёшься. — Я... я смотрел... — Плохо смотрел. Эйдан стянул с себя сухую рубаху, натянул на Лириэля. Та была огромной, до колен, но тёплой. Потом закутал в плащ, усадил к костру, сунул в руки кружку с горячим отваром. — Сиди. Грейся. Если заболеешь — сам лечить буду. А я лечить не умею, только убивать. — Спасибо, — прошептал Лириэль. — Заткнись. Но рука человека легла ему на плечо и сжала. Коротко. Крепко. И не отпускала, пока эльф не перестал дрожать. Лириэль сидел, закутанный в чужую одежду, и смотрел на огонь. Он отдал мне свою рубаху. Свою единственную сухую рубаху. А сам сидит в такой холод в штанах да в накинутом куртку на голое тело. Никто и никогда не делал для него такого. Во дворце были слуги, были наставники, были обязанности. Но не было этого — молчаливой, безусловной заботы. — Эйдан? — А? — Ты... ты хороший. — Я страшный, злой и хотел тебя убить, — буркнул человек, не оборачиваясь. — Но ты не убил. — Потому что дурак. — Значит, ты хороший дурак. Эйдан фыркнул, но Лириэль заметил, как дрогнули уголки его губ. Шестой день. — Мы заблудились, — объявил Эйдан вечером. Лириэль сделал удивлённое лицо. — Правда? — Я тебя спрашиваю? — Эйдан развернул карту. — Мы уже третий день ходим кругами. Я эти места знаю. Здесь должен быть перевал. А его нет. — Может, карта врёт? — Карта не врёт. — Эйдан поднял на него тяжёлый взгляд. — А вот ты... ты что-то знаешь? Лириэль опустил глаза. — Я? Откуда? — Не знаю. — Эйдан помолчал. — Но глаза у тебя странные. С первого дня. Как будто ты смотришь и видишь больше, чем говоришь. — У всех эльфов такие глаза. — У всех — да. А у тебя — особенно. Они замолчали. Костер трещал, выкидывая искры в тёмное небо. — Завтра пойдём по солнцу, — решил Эйдан. — Наплевать на тропы. Просто на запад. Выйдем к реке, там люди живут. Спросим дорогу. — Хорошо, — тихо сказал Лириэль. И впервые за много дней не запел на ночь. Он лежал, глядя в звёздное небо, и думал. Если они выйдут к людям — всё закончится. Люди укажут дорогу к границе. Граница приведёт к выкупу. Выкуп — к прощанию. Он не хотел прощаться. Он хотел остаться здесь, в этом лесу, с этим странным, грубым, злым человеком, который отдаёт ему лучшие куски и сухую одежду. Который ругается, но согревает. Который ненавидит его народ, но смотрит на него — на него! — как на родного. Здесь, впервые в жизни, Лириэль чувствовал себя живым. Дома он был вещью. Инструментом. Наследником, которого нужно выковать, вымуштровать, превратить в идеального правителя. Отец смотрел на него и видел только недочёт: слишком слаб, слишком мягок, слишком похож на мать. А мама... Мама ушла. И с ней ушло всё тепло. Лириэль зажмурился, прогоняя слёзы. Нельзя плакать. Принцы не плачут. Но здесь, в темноте, под боком у человека, который дышал ровно и глубоко, можно было позволить себе слабость. Совсем чуть-чуть. Седьмой день. Они шли по солнцу. Лес редел, впереди показалась долина. Эйдан повеселел, даже начал насвистывать что-то. А Лириэль смотрел вперёд и понимал что вот вот всё закончиться не успев начаться. — Эйдан, — позвал он. — А? — А что ты будешь делать, когда получишь выкуп? Человек остановился. Помолчал. — Не знаю. — Голос звучал устало. — Раньше думал — умру. Просто... доделаю дело и сдохну. А теперь... — А теперь? — А теперь не знаю. — Эйдан посмотрел на него. Взгляд был странным — мягче, чем обычно. — Может, домой подамся. В те края, где деревня была. Посмотрю, что там. — Там же ничего нет. — Ничего, зато тихо. — Эйдан усмехнулся. — А ты? Рад будешь домой вернуться? Лириэль промолчал. Домой. В этот каменный мешок. К отцу, который никогда не скажет «молодец». К тренировкам до кровавых мозолей. К вечному «ты должен». К пустоте в груди, которую ничем не заполнить. И Эйдан заметил это молчание. Восьмой день. Они вышли к реке. Людей не было, но Эйдан узнал место. Повернул на юг, уверенно, без сомнений. — Теперь знаю дорогу. К вечеру будем у переправы. А там рукой подать до границы. — Ага, — тихо сказал Лириэль. Он почти не разговаривал весь день. Смотрел на реку, на лес, на небо — и молчал. Вдыхал воздух свободы, пытаясь запомнить его вкус. Потому что скоро этот воздух кончится. Скоро снова начнётся клетка. Вечером, когда костёр уже горел, а ужин варился, Эйдан сел напротив. — Ладно, малой. Колись. — О чём ты? — Не ври мне. — Голос был спокойным, но твёрдым. — Я семь дней брожу с тобой по лесу. Я видел, как ты смотришь на меня. Как молчишь. Как отводишь глаза, когда речь заходит о доме. Лириэль вцепился в колени. — Я... я не... — Ты нас петлял? — вдруг спросил Эйдан. — Ты специально водил меня кругами? Молчание. — Лириэль. — Да. Эйдан выдохнул. Не зло. Как-то обречённо. — Зачем? Мальчишка поднял глаза. В серебряных глубинах плескалось столько боли, что у Эйдана перехватило дыхание. — Ты знаешь, что такое быть принцем? — тихо спросил Лириэль. — Это когда ты не имеешь права уставать. Когда каждое твоё движение оценивают. Когда отец смотрит на тебя и видит только то, чем ты должен стать, а не то, кто ты есть. Он сглотнул. — Мама была единственной, кто меня любил. Просто так. За то, что я есть. А когда её не стало... — голос дрогнул. — Остались только тренировки. Только «ты должен». Только холод. — А дома тепло? — тихо спросил Эйдан. — Нет. — Лириэль покачал головой. — Дома — мрамор. Красивый, холодный мрамор. А здесь... — он обвёл рукой лес, костёр, звёзды. — Здесь я впервые почувствовал, что могу дышать. Эйдан молчал. — Ты спрашиваешь, зачем я водил тебя кругами? — Лириэль посмотрел ему прямо в глаза. — Потому что я не хочу домой. Потому что здесь я — просто я. А там я — принц. Титул. Инструмент. Никто. — Я хотел тебя уничтожить, — тихо напомнил Эйдан. — Я знаю. — Лириэль улыбнулся. Горько, но светло. — Но ты не стал. Ты дал мне хлеб. Ты согрел меня. Ты отдал мне свою рубаху. Ты кормишь меня лучшими кусками. Ты смотришь на меня — и не требуешь быть кем-то другим. — Ты просто ребёнок, — хрипло сказал Эйдан. — Как я мог... — Ты мог. И не сделал. — Лириэль подавился всхлипом. — Ты первый, кто заботится обо мне просто так ,после смерти матери я совсем забыл что это такое... Не потому что я принц. Не потому что должен. А потому что... потому что я есть... Живой и нуждающийся в тепле... В тебе. Он разрыдался. Тихо, почти беззвучно, пряча лицо в ладонях. Плечи вздрагивали, слёзы текли сквозь пальцы. — Я не хочу назад, — шептал он. — Не хочу снова быть никем для собственного отца. Я хочу здесь. С тобой. Потому что только здесь я понял, что такое свобода. Эйдан смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Та стена, которую он строил двадцать один год. Стена из ненависти, боли, мести. А этот мальчишка просто взял и разрушил её. Слезами. Словами. Своей проклятой эльфийской искренностью. — Иди сюда, — сказал он хрипло. Лириэль поднял голову. — Иди сюда, дурак. И эльф кинулся к нему. Уткнулся лицом в грудь, вцепился руками в куртку, зарыдал в голос, как маленький, забыв про гордость, про титул, про всё. — Тихо, тихо. — Эйдан обнял его. Крепко. До хруста. До боли в рёбрах. — Я рядом. Слышишь? Я рядом. — Ты... ты не отдашь меня? — Нет. — Не прогонишь? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Лириэль поднял голову. Глаза опухли, покраснели, лицо залито слезами. Но на губах дрожала улыбка. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что показал мне, каково это — быть живым. По-настоящему. Эйдан сглотнул ком в горле. — Спи, Лириэль. Завтра будет новый день. — А куда мы пойдем? — Куда захочешь. — Тогда... тогда подальше. Туда, где нет ни людей, ни эльфов. Только мы. — Хорошо. Лириэль закрыл глаза. Согретый, принятый, впервые за долгие годы — счастливый. Эйдан смотрел на звёзды и думал. Ненависть ушла. Вместо неё — вот это. Тёплое, живое, дышащее. И, кажется, он не жалел. Утром они поехали не к границе. Повернули на север. В горы. В никуда. — Куда мы? — спросил Лириэль, всё ещё красноглазый после вчерашнего, но улыбающийся. — Искать, — ответил Эйдан. — Ты хотел понять, кто ты без короны. Я — кто я без ненависти. Будем разбираться вместе. — Долго? — Сколько понадобится. Лириэль улыбнулся. Солнце вставало над горами, золотя снег на вершинах. Ветер трепал волосы. Воздух пах свободой. — Эйдан? — А? — Ты самый странный человек, которого я встречал. — А ты самый странный эльф. — Это хорошо? — Это... — Эйдан помолчал, глядя вперёд. — Это то, ради чего стоит жить. И они поехали дальше. Навстречу утру. Навстречу себе. Навстречу друг другу. Они не дошли до границы. Они дошли до себя. Принц, который никогда не знал свободы, нашёл её в лесу, у костра, рядом с тем, кто должен был стать врагом.