Кровь звезд

глава 1

КРОВЬ ЗВЁЗД

Andy Smith

I

Небо треснуло в ту роковую, незабываемую ночь, когда на свет появился маленький Торрен. Это не был обычный раскат грома или привычный блеск молнии; небесный свод раскололся с таким звуком, словно кто-то невидимый и бесконечно огромный вогнал колун в самую сердцевину космоса, разрывая пространство по живому. Звук этот, сухой и костяной, заставил содрогнуться горы и смолкнуть лесных зверей.

Из этой зияющей, рваной раны, похожей на незаживающий шрам на теле вселенной, хлынула кровь звёзд — чёрная, густая, как пережаренное масло, и невероятно обжигающая. Она не текла, она пульсировала, словно само мироздание решило наконец-то извергнуть из себя всю накопленную за века желчь и древнюю тьму, проливая свои горькие, бесконечные слёзы над этим бренным, забытым миром.

Тяжёлые капли падали на землю, и там, где они касались холодной, промёрзшей почвы, воздух вскипал серым паром. На месте падения не оставалось кратеров — капли мгновенно застывали, превращаясь в куски чистого, мертвенно-холодного железа, которое не знало ржавчины и не поддавалось обычному огню. Это был металл из тех глубин, где свет звёзд никогда не бывал, металл, способный не только резать плоть, но и вспарывать саму ткань реальности, разрывать невидимые нити судьбы и заставлять древних богов, спрятавшихся в своих золотых чертогах, дрожать от осознания собственного бессилия.

В кузнице деревни Воронье Гнездо в ту ночь было теснее и жарче, чем в преисподней. Стены, сложенные из грубого камня, казалось, пропитались дёгтем. Воздух застыл, перенасыщенный запахами раскалённого горна, едкого человеческого пота и застарелой гари, которая годами въедалась в стропила. Но над всем этим доминировал другой аромат — пронзительный, почти медицинский запах свежих трав.

Мать Торрена, измученная схватками, лежала на грубой соломенной подстилке. Вокруг неё были разбросаны пучки полыни, чей горький дух должен был отгонять нечисть, и тысячелистника, призванного унимать боль. Но травы не помогали. Она умерла с последним, пронзительным криком, который, казалось, разорвал её изнутри. Её глаза, полные агонии и невысказанного ужаса, закатились, обнажая желтоватые белки, а тело обмякло, медленно погружаясь в солому, уже пропитанную смесью горячей крови и холодного липкого пота.

В воздухе повис запах смерти — тяжёлый, удушливый, липнущий к нёбу, как слой пыли. Последнее, что она почувствовала, не был плач сына, а тот самый холодный, космический сквозняк, ворвавшийся в кузницу через щели в дверях.

Отец Торрена, Грор, стоял у наковальни, его огромные руки, покрытые сеткой шрамов и въевшейся копотью, мелко дрожали. Он был человеком скалы и молота, но в ту ночь он выглядел сломленным стариком. Лицо его, изборождённое морщинами, как кора древнего дуба, пережившего сотню лютых зим, застыло в маске ужаса. Он подобрал с порога обломок упавшей звезды — острый, как самый потаённый человеческий грех, и холодный, как могильная плита. Грор не знал, зачем он это делает; рука его двигалась сама собой, ведомая какой-то чужой, безжалостной волей. Он подошёл к младенцу и осторожно вложил чёрный осколок в крошечную, дрожащую ладонь Торрена.

В тот же миг клинок запел. Это не была музыка в привычном смысле — это была низкочастотная вибрация, от которой заныли зубы и задрожали оконные стёкла в самых дальних домах деревни. Это был гимн бездне, тихий, но яростный, его слышали только те, кто был близок к смерти или к магии: волки в чаще, чья шерсть встала дыбом, вороны, внезапно сорвавшиеся с крыш в немую ночную синеву, и древние духи, спящие под корнями старых дубов. Ветер за окном затих, словно придушенный невидимой рукой, отдавая почтение новой силе, способной повернуть само колесо времени в сторону вечного заката.

Грор прошептал пересохшими губами голос, в котором смешались слёзы, гордость и первобытный ужас:

— Ты — оружие, мальчик. Не дай им сломать тебя, потому что мир вокруг уже давно сломан, и только такие, как ты, могут перековать его в нечто новое. Страшное, прекрасное, вечное.

Грор не дожил до того момента, когда сын начал ходить. Лихорадка сожгла его за три дня, оставив Торрена сиротой, отмеченным печатью звёздной крови. В деревне шептались, что старый кузнец просто не выдержал холода, который теперь исходил от его собственного дома.

глава 2

II

Торрен рос быстро, но его рост не приносил радости соседям. Он был физически совершенным, но его движения казались слишком точными, лишёнными человеческой небрежности. Его плечи стали широкими, как у медведя, а мускулы перекатывались под кожей, словно стальные тросы. Глаза его, цвета разорванного неба — пронзительно-серые с прожилками угольно-чёрного — пугали даже самых заядлых охотников. Когда он проходил мимо, люди невольно отводили взгляд, чувствуя, как по позвоночнику пробегает мороз. За его спиной шептались о демонах и проклятиях из древних мифов, о существах, чьё присутствие оскверняет саму почву.

И почва действительно начала болеть. Кузница Торрена стала эпицентром медленного увядания. Трава вокруг неё за лето приобрела пепельный оттенок, а затем и вовсе превратилась в хрупкую серую пыль. Зерно на ближайших полях чернело прямо в колосьях, словно его выжигали невидимым пламенем изнутри. Коровы, пасущиеся неподалёку, рожали уродливых телят — с вывернутыми суставами или двумя головами, которые жалобно мычали в унисон. Молоко в вёдрах закисало за считанные минуты, превращаясь в густую, зловонную слизь, напоминающую дёготь.

Торрен видел это. Он чувствовал, как мир вокруг него сжимается и трескается. Галлюцинации стали его постоянными спутниками. Каждую полночь Разорванный — тот самый осколок звезды, который он со временем превратил в короткий, массивный меч — начинал с ним говорить. Это не был голос в ушах; это была вибрация в костях. Лезвие шептало о пустоте, о том, что доброта — это всего лишь ржавчина, которая разъедает волю.

— Ты — кузнец своей судьбы, — гудела сталь. — Перестань притворяться тем, кем ты не являешься. Ты не человек. Ты — инструмент правосудия, которое старше этого мира.

Он честно пытался быть частью деревни. Он чинил плуги, не беря денег с вдов, делил свой скромный хлеб с нищими, что забредали в Воронье Гнездо. Он даже пытался улыбаться девушкам, но его улыбка была похожа на оскал черепа, и они в ужасе убегали. Его сила всегда оборачивалась против него. Был случай, когда Торрен попытался удержать своего сверстника, Лиама, который поскользнулся на краю оврага. Торрен просто схватил его за предплечье, желая помочь. Но под его пальцами кость Лиама лопнула с громким, влажным хрустом, похожим на звук ломающейся сухой ветки. Лиам закричал так, что птицы смолкли в лесу на милю вокруг.

Торрен стоял, глядя на свою руку, и шептал:

— Я не хотел... я просто хотел помочь.

Но Лиам смотрел на него глазами, полными такого ужаса, какой испытывает жертва перед палачом. С того дня в кузницу перестали приходить за заказами.

Староста деревни, отец Гелор, был фанатиком старой закалки. Он носил рясу, засаленную от пота и копоти святых свечей, и верил, что грех — это физическая субстанция, которую можно выжечь или вымыть. Гелор видел в Торрене не человека, а открытую рану в мироздании.

— Мальчишка — это трещина! — проповедовал он на сходках, размахивая потемневшим от времени распятием. — Через него в наш мир лезут черви бездны! Посмотрите на свои поля! Посмотрите на своих мёртворождённых детей! Это его вина!

Гелор ненавидел Торрена тихой, ядовитой ненавистью. Однажды ночью, когда луна скрылась за тяжёлыми, набухшими тучами, священник пришёл в кузницу. Он нёс факел, чьё пламя исходило копотью, и склянку с водой, которую считал святой. Торрен работал у горна. Он был голый по пояс, его тело блестело от пота, отражая багровые сполохи огня. Разорванный лежал на наковальне — чёрная полоса металла, которая, казалось, поглощала свет факела.

Гелор начал выкрикивать молитвы, брызгая водой на раскалённый металл.

— Изыди, нечистый! Вернись в ту дыру, из которой выпал твой проклятый камень!

Торрен не двигался. Он смотрел на священника с бесконечной, усталой жалостью, которая была страшнее любого гнева. Когда Гелор коснулся Разорванного своим крестом, клинок ответил.

Вибрация была такой силы, что факел в руке Гелора мгновенно погас, а воздух в кузнице стал плотным и горьким, как свинец. У священника из носа, из ушей и из уголков глаз хлынула густая, чёрная жидкость — не кровь, а та самая звёздная желчь, которая когда-то выпала из неба. Гелор упал на колени, его тело затряслось в конвульсиях, он пытался сотворить знак веры, но пальцы его выгибались в обратную сторону.

— Ты боишься меня, отец Гелор? — голос Торрена звучал спокойно, почти ласково, но в нём слышался скрежет сталкивающихся миров. — Ты пришёл сюда с факелом, чтобы изгнать тьму, но ты не понимаешь: я и есть та тьма, которая даёт смысл твоему свету. Ты молишься богам, которые давно отвернулись от этой земли, потому что они первыми почувствовали вкус этой крови.

Гелор что-то мычал, захлёбываясь чёрной жижей, его глаза закатились, как когда-то у матери Торрена. Он выжил, но навсегда остался безумным калекой, который до конца своих дней ползал по пыльным дорогам деревни, рисуя на земле трещины и шепча имя Торрена. Для деревни это стало последней каплей. Они больше не шептались — они ждали момента, чтобы убить его.

Торрен понимал это. Той ночью он долго сидел в темноте, слушая, как остывает горн. Разорванный пел в его руке, и на этот раз слова были чёткими:

— Доброта — это ржавчина, Торрен. Она делает тебя слабым. Она заставляет тебя жалеть тех, кто мечтает увидеть твою голову на пике. Перестань притворяться. Твоё место не здесь. Твоё место там, где небо рвётся на куски.

Он проснулся в поту, с привкусом озона на языке. Его трансформация была неизбежна. Он больше не хотел быть кузнецом, кующим подковы для трусов. Он хотел быть тем, кто перекуёт само небо.