Круг памяти.

Пролог.

Пролог

Эйра терпеть не могла, когда её называли «Еркой». И ещё сильнее — когда говорили: «Ну ты же Эра, так проще». Нет, не проще. «Эйра» звучало иначе — как имя, которое можно произнести тихо, и всё равно оно останется в воздухе. Как слово из сказки, которую не стыдно вспомнить взрослой женщине. Как мостик между «сегодня» и «а вдруг».
Имя она придумала себе сама, в четырнадцать. Тогда у неё ещё были тонкие, острые локти, колени, вечно сбитые о какие-то углы, и привычка говорить правду слишком быстро — так, что воспитательницы успевали только открыть рот, а у неё уже всё сказано. Рыжие волосы не укладывались ни в один «как у людей», веснушки высыпали россыпью — нагло, открыто, как будто она всю жизнь только и делала, что ловила солнце лицом. А глаза были такими ярко-синими, что в детдоме их называли «фломастерными».
— Ну и куда ты опять полезла, Эй… — начинали взрослые.
— Туда, где интересно, — отвечала она, как будто это объясняло всё.
В детском доме всегда пахло одинаково: кипячёным бельём, дешёвым мылом, кашей и чем-то влажным, что пряталось в углах коридоров даже летом. К этому запаху привыкаешь. Он перестаёт быть запахом и становится фоном, как шум вентиляции, который замечаешь только когда он вдруг исчезает. Эйра и фон умела использовать. Она научилась говорить с людьми так, чтобы они слышали, даже если делали вид, что им всё равно. Научилась вытягивать правду из чужих молчаний. Научилась организовывать — потому что если не организуешь, тебя организуют вместо тебя. И это редко нравится.
Она была не самой сильной девчонкой в группе. Худенькая, жилистая, легкая, как пружина. Но когда надо было устроить «операцию» — отмыть краску с пола до прихода заведующей, спрятать котёнка под лестницей так, чтобы его не нашли, или вывести младших на прогулку без потерь — это почему-то всегда происходило вокруг Эйры.
— Ты бы стала отличной начальницей, — говорила подруга Сашка, зажёвывая сухарь так, будто это была конфета. — Только тебя посадят.
— Меня посадят не потому, что я начальница, — отвечала Эйра. — А потому, что я честная. В нашей стране это подозрительно.
Они смеялись, потому что иначе жить было тяжело.
И была у неё учительница. Не воспитательница, не «приходящая» психологиня, а настоящая — учительница истории в их школе, пожилая, сухонькая, с серебряным пучком волос и острыми, внимательными глазами. Её звали Галина Сергеевна, и она умела говорить про прошлое так, что оно становилось ближе, чем завтрашний день.
Она приносила в класс старые карты и фотографии, не из учебников, а из своих архивов. Пахли они бумагой, пылью и чем-то ещё — терпким, книжным, как запах времени.
— История — это не даты, — говорила Галина Сергеевна и стучала тонким пальцем по парте. — Это люди. Это выбор. Это память. Пока помнят — живут. Перестали помнить — исчезли.
Эйра тогда подняла руку.
— А если их никто не помнит? Они совсем исчезли?
Галина Сергеевна посмотрела на неё долго. Потом улыбнулась — чуть-чуть, почти незаметно.
— Тогда их будут помнить легенды.
После уроков учительница иногда задерживала её — не как «проблемную», а как свою. Садилась рядом, доставала из сумки тонкую книжку без яркой обложки.
— Хочешь послушать? Это не в программе. Это вообще нигде не в программе.
Эйра кивала так яростно, что веснушки почти подпрыгивали.
И Галина Сергеевна читала ей про северные земли, которые исчезли. Про страну воды и туманов, где люди жили у моря, считали по звёздам и понимали ветер. Про затонувшие равнины, которые ушли под воду. Про тех, кто успел уйти, и тех, кто остался. Про то, как память спасает больше, чем меч.
— Это про Догрленд, — говорила она. — Только слово это ты нигде не услышишь. А смысл услышишь везде. Земля была — и нет её. Но сказки остались.
— Догр… как? — переспрашивала Эйра, сморщив нос.
— Догрленд. Неважно. Главное — слушай. Когда вырастаешь, в легендах начинаешь видеть инструкции. Как выжить. Как не повторить. Как уйти вовремя.
Эйра слушала и думала, что взрослые слишком много говорят про «вовремя». В детдоме «вовремя» почти никогда не случалось. Зато случалось «сейчас». И «надо».
— А имя? — как-то спросила она вдруг. — Почему вы меня Эйрой называете? Меня же… ну…
Галина Сергеевна посмотрела на неё внимательно, будто взвешивала слова.
— Твоё имя ты выберешь сама. Но если хочешь мой совет — выбери такое, чтобы оно держало тебя, когда вокруг всё падает. И чтобы ты сама его могла держать.
В тот вечер Эйра лежала в своей кровати, слушала, как кто-то сопит на соседней, как скрипят пружины, как где-то далеко хлопнула дверь. И пробовала на языке разные звуки. А потом вдруг вспомнила, как учительница читала про северных женщин, которые знали травы и умели лечить, про тех, кто собирал людей в дорогу, когда земля уходила под воду. И там мелькнуло имя — короткое, северное, как вдох в мороз.
Эйра.
Она прошептала его в темноту, и темнота не спорила.
В восемнадцать она ушла из детдома и сразу поняла: свобода — это не романтика, а ответственность. Никто не приносит тебе кашу. Никто не следит, чтобы ты спала. Никто не спрашивает, почему ты плачешь в ванной, если вдруг накроет. И никто не похлопает по плечу, если получилось.
Эйра пробовала всё. Работала продавщицей, чтобы платить за комнату. Потом — администратором в маленьком спортклубе, потому что там хотя бы можно было после смены залезть на беговую дорожку и вытрясти из головы чужие слова. Пошла на бухгалтерские курсы — не потому что любила цифры, а потому что цифры не обманывают. Две плюс две всегда четыре. Люди — нет.
Поступила на архитектурный — хватило на пару лет и на одну истину: ей нравится не чертить скучные ведомости, а представлять, как люди будут жить внутри пространства. Где будет свет. Где будет тепло. Где не будет сквозняка. Она умела рисовать. Рисовала быстро, уверенно, с острым, злым удовольствием, будто проводила линией по миру и говорила: «Вот тут будет так. Потому что мне надо».
Но архитектура требовала терпения к системе. А система требовала терпения к людям, которые считают себя системой.
— Вы слишком… — говорил преподаватель, глядя на её проект. — Слишком эмоционально.
— Это дом, — отвечала Эйра. — В нём люди жить будут. Им эмоции пригодятся.
В двадцать девять она вдруг поймала себя на мысли, что больше всего любит не строить и не считать, а слушать. Слушать истории. Записывать. Собирать. И — что хуже всего — верить в них.
К тридцати она уже вела маленький блог: «Сказания живых мест». Никакой мистики — по крайней мере, так она уверяла подписчиков. Просто деревни, где всё ещё помнят старые песни. Просто старики, которые рассказывают так, будто это было вчера. Просто вода в озёрах, которая кажется другой на вкус. Просто умение слышать.
У неё были друзья. Не много. Те, кому можно не объяснять, почему ты иногда смеёшься в самые неподходящие моменты.
Сашка — та самая детдомовская, теперь парикмахер, вечно с яркими ногтями и с таким языком, что любой быт превращался в стендап.
— Ты опять в свои деревни? — фыркала она по видеосвязи. — Слушай, если тебя там похитят лесные духи, я приеду и устрою им такую стрижку, что они сами всё вернут.
— Лесных духов не существует, — привычно отвечала Эйра.
— Это ты так думаешь. А они, может, считают иначе.
И был ещё Артём — тихий, умный, с привычкой поправлять очки, даже когда они сидели идеально. Он работал монтажёром и делал из её поездок аккуратные, цепляющие видео.
— Ты опять без шапки, — ворчал он. — У тебя ветер в голове.
— Это не ветер, — отвечала Эйра. — Это идеи. Не путай.
В тот год факультатив по журналистике, куда она пошла «для себя», вдруг выдал ей задание, от которого у неё под кожей пошёл знакомый зуд. Тот самый — исследовательский. Дикий. Радостный.
Тема звучала почти как издёвка: «Северные легенды. Устные предания о затонувшей земле. Память мест».
— Это моё, — сказала Эйра преподавателю, не спрашивая.
— Ваша, — согласился тот, глядя на неё так, будто уже знал: спорить бесполезно. — Только без мистики, пожалуйста. Научпоп.
— Будет вам научпоп, — пообещала Эйра. — С человеческим лицом.
В глухую деревню она поехала не потому что там были хорошие дороги. Дороги там были такие, что мозг начинал вспоминать молитвы, даже если ты атеист. Она поехала потому что нашла упоминание о «девяти озёрах», связанных цепью, как бусины. И о ночи, когда «вода становится тонкой». Формулировка ей понравилась. Она была красивая. И слишком удобная, чтобы быть правдой.
Деревня называлась Ветрица. Табличка на въезде была перекошена, буквы облезли, но читались. Вокруг стоял запах хвои, сырой земли и дыма — где-то топили баню. Воздух был тёплый, густой, летний. Комары вели себя так, будто у них есть план по уничтожению человечества, и Эйра уважала их за организованность.
— Ты точно туда? — спросил водитель, высаживая её у покосившегося забора. — Тут связь… ну, не знаю. Тут даже собаки иногда не ловят.
— Я тоже иногда не ловлю, — хмыкнула Эйра. — Ничего, выживу.
Рюкзак привычно потянул плечи. Камера. Диктофон. Блокнот. Пауэрбанк — святая вещь. Джинсы, куртка, удобные ботинки. Никаких платьев — Эйра любила романтику только в легендах, не в реальности, где она цепляется за ветки.
Дом, где она договорилась остановиться, был крепкий, деревянный, с резными наличниками. На крыльце сидела старушка — маленькая, сухая, с руками, которые знали работу. Взгляд у неё был острый, как игла.
— Ты Эйра, — сказала старушка вместо приветствия.
Эйра замерла. Это было странно. Она не называла своё имя в переписке — только «журналистка». Но деревни умеют узнавать людей без документов.
— Я. А вы…
— Клавдия Петровна. Проходи. Не стой, комары тебя съедят — а мне потом отвечай.
У старушки в доме пахло молоком, травами и чем-то сладким, как сушёные яблоки. На столе стояла миска с ягодами, чайник уже грелся. В углу висели связки трав — толстые, аккуратно перевязанные. Эйра сразу отметила: не для красоты.
— Чай будешь? — спросила Клавдия Петровна.
— Буду. Я вообще всё буду, если оно не пытается меня убить.
— Вода сегодня пытается, — спокойно сказала старушка, и Эйра чуть не поперхнулась.
— Простите?
Клавдия Петровна налила чай. Тёмный, крепкий, пахнущий мятой и чем-то горьким.
— Ты за легендами приехала, — сказала она.
— Да.
— Тогда слушай. Девять озёр у нас. Считать умеешь?
— Пока да, — кивнула Эйра. — Но после ваших чаёв гарантий не даю.
Старушка хмыкнула, и морщины у глаз собрались в сеточку.
— В девятое озеро сегодня не ходи. Ночь тонкая.
— Какая?
— Тонкая. Между водой и воздухом. Между «было» и «будет». Так старики говорили. И я говорю.
Эйра вздохнула, аккуратно достала блокнот. Вот оно. Вот ради чего она ехала.
— Расскажите. Только подробно. Как говорили, кто говорил, когда.
Клавдия Петровна рассказывала так, будто читала вслух то, что видела. Про девять озёр, соединённых ручьями, про то, как вода в них разная на вкус: где-то мягкая, где-то с железом, где-то чуть солоноватая, как будто рядом море. Про то, что в одну ночь в году вода становится «легче» и «тоньше», и тогда нельзя купаться, нельзя шуметь, нельзя кричать на берегу. Потому что «можно не туда вынырнуть».
— Ну да, — сказала Эйра, записывая. — Классика. Духи. Врата. Тонкая грань. Я уже слышала похожее.
— Ты городская, — спокойно ответила старушка. — Ты всё слышала. А вот видела ли…
Эйра подняла глаза. Клавдия Петровна смотрела на неё так, будто видела насквозь. И Эйре захотелось — не испугаться, нет, — доказать. Себе, старушке, миру. Её вечное детдомовское желание: «Смотрите. Я могу».
— Я не верю в это, — сказала она честно. — Но я верю в людей. В то, что они что-то помнят. И придумывают объяснения. Я хочу понять, что именно вы помните.
— Поймёшь, — кивнула Клавдия Петровна. — Только не в воде.
Конечно же, Эйра вышла вечером на улицу, когда солнце уже садилось, но воздух ещё держал тепло. В деревне шумели тихо: где-то смеялись дети, где-то брякнула калитка, где-то залаяла собака. Над лесом поднимался туман — лёгкий, белёсый. Комары стихли, будто им тоже сказали: сегодня ночь тонкая, ведите себя прилично.
Эйра шла по тропе к девятому озеру, чувствуя под ногами мягкую землю. Запахи были густые: хвоя, сырость, трава, дым. Вдалеке плеснула рыба. Небо было чистое, звёзды начинали проступать.
— Ну что, вода, — сказала Эйра вслух, потому что разговаривать с природой она не считала безумием, а скорее способом не молчать. — Давай. Покажи мне свою тонкость. Я журналистка, мне нужна фактура.
Озеро оказалось большим, тёмным, с ровной гладью. Вода пахла не как в городе. Не хлоркой, не тиной. Пахла… холодом и камнем. И чуть-чуть — солью, как будто кто-то далеко-далеко держал в ладонях море.
— Странно, — пробормотала Эйра. — Очень странно.
Она скинула куртку, осталась в майке и шортах. Ноги в траве сразу почувствовали сырость. Вода у берега была прохладной, но терпимой. Лето же. Жаркое.
Она вошла по колено, по пояс. Вода обняла кожу холодком, и Эйра ощутила, как тело сразу собрало мышцы — готовность к движению, к удару, к жизни.
— Если я сейчас исчезну, — сказала она в пустоту, — пусть мой блог хотя бы кто-нибудь ведёт. Артём, слышишь? Ты у меня ответственный.
И нырнула.
Вода накрыла голову, заглушила звуки. Мир стал тёмным, плотным, тяжёлым. Она гребла вперёд уверенно — плавать умела хорошо, в детдоме бассейна не было, но была река, и когда тебе надо было доказать, что ты не слабая, ты училась быстро.
И вдруг… вода стала другой.
Не холоднее — именно другой. Как будто у неё появился вкус, которого раньше не было. Не просто «озёрный». А солоноватый, металлический, чужой. И кожа на мгновение отреагировала так, будто её ударили током — не больно, а резко, по нервам.
Эйра дёрнулась, вынырнула.
И вдохнула.
Воздух ударил в лёгкие ледяной иглой. Настолько холодный, что первый вдох вышел рваным, почти судорожным. Она закашлялась, поперхнулась, вдохнула снова — и во рту остался вкус воды: соль, железо и что-то ещё, будто земля разом стала древнее.
Небо было другим.
Не «чуть-чуть». А совсем.
Звёзды стояли иначе. Воздух пах не лесом Ветрицы — пах мокрой землёй, дымом, далёким морем и чем-то животным. Где-то кричала птица, незнакомо и резко. Вдалеке, на берегу, темнели силуэты — не деревья, не дома деревни. Что-то низкое, широкое. И огонь — живой, не электрический, не «лампочка», а настоящий, рыжий, дрожащий, как дыхание.
Эйра зависла в воде, чувствуя, как холод сжимает кожу. Тело не болело, не ломало, но каждое нервное окончание стало острым. Сердце билось быстро и громко.
— Так… — прошептала она, и голос прозвучал тоньше, чем должен был. — Так, подожди. Подожди. Это… что сейчас было?
Она повернула голову, пытаясь увидеть тропу, деревню, свои вещи. Ничего. Только тёмная вода, другой берег, другой ветер и этот ледяной вкус в горле.
Шок пришёл не сразу — сначала была пустота.
Потом — абсурд, как удар в лоб: «Так не бывает».
Потом — тонкая, мерзкая мысль: «А если бывает?»
Эйра сделала ещё один вдох — и поняла, что смеяться почему-то не получается.
Холодная вода держала её, как ладонь, которой нельзя доверять.
И в этот момент, впервые в жизни, ей захотелось не доказать, а понять.
Где она.
И что теперь делать.

Глава 1.

Глава 1

Холод не был болью — он был командой.
Эйра вынырнула, хватая воздух так, будто его кто-то отобрал и теперь выдал по карточкам. Лёгкие резануло ледяной иглой, горло свело, а язык распробовал воду: солёная, железистая, чужая. Не «озёрная». Не «деревенская». С привкусом моря и камня, как будто кто-то растворил в воде старую монету и заставил её выпить.
Она зависла на секунду, держась на воде, и попыталась сделать то, что всегда делала в моменты, когда мир внезапно переставал слушаться: назвать факты.
Факт первый: холодно. Чертовски холодно.
Факт второй: звёзды… стоят не там.
Факт третий: запах — не лес, не дым баньки, не комариный ад Ветрицы. Тут пахло мокрой землёй, далёкой солью, смолой и животным — тёплым, живым, как стадо где-то рядом.
Факт четвёртый: огонь на берегу — настоящий, рыжий, дрожащий. Не фонарь. Не машина.
Факт пятый: если она сейчас будет стоять и философствовать, то быстро станет памятником самой себе. Ледяным. Без подписи.
Эйра двинулась к берегу короткими, резкими движениями. Вода держала её тяжело, будто не хотела отпускать. Под ногами вместо привычного ила — плотный, песчаный грунт, камешки. Она выкарабкалась, встала на колени и тут же почувствовала, как ветер прорезает мокрую кожу, как иголки. На коже мгновенно поднялись мурашки, и не те милые, что от музыки, а злые, командирские: «Двигайся. Сейчас. Иначе — всё».
Она оглянулась.
Берег был шире, чем должен быть у деревенского озера. По песку тянулись тёмные полосы водорослей, как на море, и пахло ими — терпко, кисло, солёно. Дальше — низкие строения, не деревенские, не «домики», а что-то иное: широкие, приземистые, с покатыми крышами, укрытые дерном и шкурами. Между ними ходили люди — не в куртках и джинсах, а в плотных накидках, меховых жилетах, с капюшонами. У огня мелькнули силуэты копий, или длинных шестов, или… господи, ну конечно, ещё и палки.
— Эй! — крикнула она, но голос вышел хриплый, чужой, будто её горло тоже «переехало» в другую эпоху и теперь требовало адаптации.
Ответом был короткий окрик, и к ней побежали. Тяжёлые шаги, мокрый песок хлюпает, где-то лязгнуло что-то металлическое.
Эйра поднялась. Колени дрожали, но держали. Тело, как ни странно, слушалось — не ломало, не «поплывшее». Спортивная привычка «собраться» сработала, как затянутый ремень.
Она приготовилась: сейчас будет вопрос «кто ты», «откуда», «почему голая»… хотя голой она не была, но по сравнению с этими мехами и тканями её нынешнее состояние вполне тянуло на «неприлично».
Первым подбежал мужчина, высокий, широкоплечий, с бородой, мокрой от тумана. Глаза — серые, настороженные. Он остановился в двух шагах, и Эйра увидела, что у него в руках не копьё, а длинный крючковатый шест с металлическим наконечником — как будто для рыбы или для лодки.
— Госпожа! — выдохнул он, и в этом слове было такое искреннее облегчение, что Эйра на секунду зависла. — Госпожа Эйра… вы… вы живы!
Она моргнула. Госпожа. Эйра.
То есть мир сошёл с ума, но имя оставил.
За мужчиной подбежали ещё двое, один — совсем молодой, с лицом мальчишки, второй — постарше, с повязкой на лбу. Все трое смотрели на неё так, как смотрят на человека, который только что сделал что-то очень опасное и очень глупое, но этот человек важный, поэтому ругать его нельзя — можно только трясти глазами.
— Я… — начала Эйра и тут же замолчала, потому что из горла вылетело не то. Не «я», а какой-то странный звук, и язык сам собой подхватил чужую интонацию. В голове на секунду вспыхнуло: не пугай их. Не показывай, что ты не понимаешь. Сначала — выжить. Потом — выяснить.
В этот момент кто-то набросил ей на плечи тяжёлую накидку — меховую, тёплую, пахнущую дымом и зверем. И так хорошо стало от этого веса, от тепла, что Эйра едва не расплакалась. Но плакать она не любила. Она предпочитала злиться.
— Дышите, госпожа, — сказал мужчина с бородой, и голос у него был низкий, уверенный, как у человека, который привык отдавать приказы. — Не говорите. Сейчас домой.
Домой.
Эйра уцепилась за эту мысль, как за верёвку. Дом — это тепло, огонь, крыша и информация. И если этот дом «её», значит, у неё есть хотя бы какой-то стартовый набор. Не нулевой.
Её повели — аккуратно, но быстро. По песку, мимо огня, мимо людей, которые расступались, шептались. Она ловила обрывки слов — странно знакомые, словно смесь северных слов и русской логики. И, самое страшное, она понимала. Не всё, но смысл просачивался, как вода через ткань.
«Госпожа… ночью… тонкая вода… одна…»
Тонкая вода.
Эйра вспомнила Клавдию Петровну и её спокойное «вода сегодня пытается». Сердце стукнуло сильнее.
— Скажите мне, — хрипло выдавила она, — где… я?
Мужчина с бородой посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который ударился головой, и не хотят его пугать.
— В доме, госпожа. В вашем доме. Вам нельзя было идти к воде одной.
«Отлично, Эйра, — подумала Эйра, — ты задала вопрос века и получила ответ века».
Её провели между строениями к большому дому — не шалашу, нет. Это был дом из дерева и камня, с низкой широкой крышей, укрытой дерном. У входа — резные столбы, на них узоры: спирали, линии, символы, похожие на отметки ветра и волн. Дверь была тяжёлая, с железными накладками, и от неё пахло смолой.
Внутри было тепло. Не «чуть-чуть». Тепло, которое сразу врезается в кожу, как горячая ладонь, и тело начинает дрожать сильнее — уже от контраста. В воздухе стоял запах дыма, сушёной рыбы, горячего камня и трав.
Её встретили женщины. Много. В меховых жилетах, с длинными косами, с тканевыми повязками на волосах. Одна — молодая, с круглыми глазами и испуганным лицом — бросилась к Эйре так, будто та была ребёнком, сбежавшим из дома.
— Госпожа! — вскрикнула она. — Вы… вы же…
Эйра хотела сказать: «Я же что? Я же нырнула и вынырнула не там, представляешь?» — но вместо этого только кашлянула. Горло саднило.
— Воду! — скомандовал кто-то из старших женщин. — Тёплую. И камни к огню!
Её раздели почти мгновенно. Не грубо, но быстро, деловито, как делают с человеком, которого надо спасать от холода. Меховая накидка ушла, мокрая кожа зашипела от воздуха, и Эйра вдруг почувствовала стыд — странный, не её. Внутри вспыхнуло: нельзя так, нельзя перед мужчинами, нельзя… но мужчин рядом уже не было. Их выпроводили.
— Тише, госпожа, — сказала старшая женщина, крепкая, с широкими ладонями. — Вы не одна. Вы дома.
«Я дома, — подумала Эйра. — Вопрос только — у кого».
Её усадили на лавку у очага. Очаг был не просто костром на полу. Каменная чаша, вокруг — гладкие плиты, и в центре — раскалённые камни, которые не горели пламенем, но отдавали жар ровно, как батарея. Рядом стояла металлическая решётка, на ней — котёл. И над всем — дым уходил куда-то вверх, но не в лицо. Дымоход? Тяга? Всё сделано умно.
Женщина с круглыми глазами сунула ей в руки чашу.
— Пейте. Тёплое.
Эйра отпила. Настой был горьковатый, травяной, с мятой и чем-то ещё, что сразу разжало горло. Тело благодарно отозвалось.
— Как тебя зовут? — спросила она, цепляясь за первое, что можно контролировать: разговор.
Девушка моргнула, будто не ожидала, что госпожа будет спрашивать её имя.
— Рута, госпожа.
Рута. Хорошо. Простое имя, запоминается.
— Рута… — повторила Эйра и попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Рута, я… я замёрзла. И, кажется, у меня… — она замолчала, пытаясь подобрать слово, — у меня странный день.
Рута выдохнула так, будто в ней держали воздух весь путь от берега.
— Это Тонкая ночь, госпожа. Сегодня вода тонкая. Вас предупреждали. Я… я просила не идти.
— Да-да, — пробормотала Эйра. — Конечно. Я всегда слушаюсь.
Сарказм прозвучал слишком современно, но Рута приняла это как проявление характера госпожи, не больше.
Старшая женщина принесла большой кусок ткани — грубой, но чистой — и начала вытирать Эйру, как ребёнка, не спрашивая разрешения.
— Не надо, — попыталась возразить Эйра.
— Надо, — отрезала женщина. — Вы не будете болеть. Не после того, что было с господином.
«Господином».
Эйра уловила слово и внутренне напряглась. Муж. Покойный.
— С господином… что? — спросила она тихо.
Рута опустила глаза.
— Господин Хальвард… — сказала она осторожно, будто каждое слово было стеклом. — Он ушёл в ледяные воды и не вернулся. Полгода назад. Вы… вы с тех пор… — она замялась, — вы иногда ходите к воде. Говорите, что там легче дышать.
«Отлично, — подумала Эйра. — У меня официальная легенда: вдова, которая любит воду. И сегодня — тонкая ночь, когда воду не трогают. А я, конечно же, тронула. Потому что я всегда трогаю то, что нельзя».
Её одели. Не в мех сразу, а сначала в тонкую длинную рубаху из мягкой ткани — льняной? — потом в штаны. Да, штаны. Тёплые, плотные, с завязками. И поверх — платье, тяжёлое, с поясом. Эйра едва не хмыкнула: удобно, практично, и при этом «женственно». Мой внутренний феминист и мой внутренний выживальщик пожали друг другу руки.
— Волосы, — сказала старшая женщина.
Рута принесла гребень — деревянный, гладкий. Начала расчёсывать волосы Эйры, и та вдруг поняла: волосы длиннее. Намного. Не привычная рыжая «до плеч», а длинные, до середины спины, густые, тяжёлые. И Рута ловко заплела косу.
Эйра попыталась заглянуть в отражение. Ей подали бронзовое зеркало — потускневшее, но всё же отражающее.
Она увидела себя.
И не себя.
Лицо было её — веснушки, ярко-синие глаза, тонкий нос, чуть упрямый подбородок. Но взгляд… взгляд был другой. Глубже. И усталость вокруг глаз — не её. Её, конечно, жизнь тоже не гладилa, но здесь была усталость женщины, которая привыкла держать дом и людей. И ещё — какая-то тихая, старшая печаль.
— Госпожа, — Рута осторожно коснулась её плеча. — Вы… вы не помните? Вы не узнаёте дом?
Эйра заставила себя вдохнуть. Медленно. Спокойно.
— Рута, — сказала она тихо, — я… я ударилась. В воде. Мне нужно время.
Это была правда. Просто не вся.
Рута кивнула так быстро, что коса у неё качнулась.
— Я всё расскажу. Всё, что нужно. Только… — она сжала губы, — только не ходите больше к воде одна. Сегодня вас нашли… если бы не стражи…
Стражи. Значит, у неё есть охрана. Или хотя бы люди, которые следят за домом.
Её провели дальше — в глубину дома. Пол был застелен шкурами и тканями, по стенам — деревянные панели, резьба, узоры. Где-то висели связки трав. Где-то — инструменты: ножи, иглы, какие-то металлические крючья. На полках — керамика, деревянные чаши, шкатулки.
Свет давали не факелы. На стенах были закреплены небольшие стеклянные или прозрачные камни — они светились мягко, не ярко, но достаточно, чтобы видеть. Свет был ровный, без мерцания.
«Так, — подумала Эйра, — тут у нас не средневековье. Тут у нас… древняя технологичная цивилизация. И мне очень хочется спросить: где зарядка. Но я пока воздержусь, чтобы не попасть в местный психиатрический клан».
Её комната была просторная. Не «палатка вдовы», а настоящая спальня: широкая кровать с деревянным изголовьем, шкуры, толстые одеяла. У стены — сундук, у окна — стол. Окно было маленькое, но застеклённое чем-то мутным, как тонкий камень или стекло. На столе лежали предметы, от которых у Эйры внутри щёлкнуло: круглый диск с насечками, палочка с металлическим наконечником, несколько камней разного цвета, аккуратно разложенных.
Рута заметила её взгляд.
— Это господина… — сказала она, и голос у неё стал мягче. — Он отмечал приливы. Ветер. Звёзды. Говорил, что вода меняется не так, как должна.
Эйра подошла ближе. Пальцы дрожали, но не от холода — от какого-то внутреннего предчувствия. Диск был гладкий, на нём — линии и отметки, очень похожие на шкалы. Палочка, если нажать на её бок, издавала тихий щелчок и выдавала тонкий луч света — слабый, но заметный, как указка. Не лазер, конечно, но… что-то близкое.
«Ну здравствуй, прошлое, — подумала Эйра. — У тебя тут свои гаджеты. Без интернета. Но с характером».
— Рута, — сказала она, стараясь звучать спокойно, — расскажи мне всё, что ты знаешь о господине Хальварде. И о… — она сделала паузу, выбирая слова, — о том, что он наблюдал.
Рута опустилась на колени у сундука и достала оттуда тонкую кожаную папку. Внутри — листы. Не бумага — что-то плотное, гладкое, как тонкая выделанная кожа или прессованное волокно. На них были знаки. Письменность. Не руны в киношном смысле, а аккуратные символы, похожие на смесь букв и отметок.
Эйра уставилась.
— Вы писали… — выдохнула она.
Рута удивилась её удивлению.
— Конечно, госпожа. Вы же… — она замялась, — вы же помогали ему. Он говорил, что вы видите узоры лучше, чем мужчины. И что вы умеете… связывать.
Эйра внутренне улыбнулась. «Связывать» — вот и нашли объяснение её будущей роли. Организатор. Соединитель.
— Рута, — сказала она тихо, — покажи мне… — она ткнула пальцем в одну из линий, — что это?
Рута придвинулась.
— Это уровень воды. Вот здесь — прошлые годы. Вот здесь — этот год. Господин говорил, что вода поднимается быстрее. И что ветер стал другой. И что весна стала… — она поискала слово, — резкой. Как нож.
Эйра провела пальцем по отметкам. Линия действительно уходила вверх. Резче, чем должна.
Внутри что-то сжалось. Холодный расчёт, о котором она думала там, в воде, начал медленно подниматься в сознании, как прилив.
— И он… — спросила она, — говорил, что будет дальше?
Рута молчала. Потом сказала тихо:
— Он говорил, что земля уйдёт. Не сразу. Сначала — вода. Потом — лёд. Он говорил, что надо уходить, пока можно. Но… — она подняла глаза на Эйру, — кто будет слушать вдову? Кто будет слушать женщину? Вы и так… — Рута сглотнула, — вы и так ходили на совет, когда он был жив. А теперь…
Эйра чуть наклонила голову.
— А теперь я — просто вдова, которая ходит к воде, — сказала она почти весело.
Рута дрогнула.
— Вы не просто… — начала она.
— Рута, — мягко перебила Эйра, — я шучу. Если я перестану шутить, ты испугаешься сильнее.
Рута кивнула, и Эйра поняла: шутки здесь будут не просто украшением. Они будут бронёй. Для неё. Для них.
Она подошла к окну. За мутным стеклом — тьма, ветер, редкие огни между домами. И где-то там — вода. Тонкая, чужая, предательская.
Эйра положила ладонь на холодное стекло.
«Так, — сказала она себе. — Ты в древнем мире. У тебя есть дом. У тебя есть служанка, которая готова рассказывать. У тебя есть память чужой женщины и голова своей. У тебя есть записи человека, который видел катастрофу раньше других. И у тебя есть легенда, которая стала фактом».
Она повернулась к Руте.
— Завтра, — сказала Эйра, и голос у неё впервые прозвучал уверенно, — ты покажешь мне всё. Дом. Людей. Кого можно позвать. И… — она на секунду задержала дыхание, — где девять озёр.
Рута широко распахнула глаза.
— Госпожа… вы хотите…
— Я хочу понять, — отрезала Эйра. — И я хочу жить. А ещё я хочу, чтобы жили те, кого можно увести. Всё остальное — потом.
Рута молчала. Потом медленно, очень серьёзно кивнула.
— Хорошо, госпожа Эйра.
Эйра осталась одна. Она села на край кровати, почувствовала под пальцами грубую, тёплую шерсть одеяла. В доме было тепло, но в голове — холодно, как в той воде.
Она закрыла глаза на секунду и попыталась представить себе Ветрицу, Клавдию Петровну, свой рюкзак, камеру, блокнот. Всё это осталось где-то там, по другую сторону нырка. Словно другая жизнь.
А здесь — её ждали люди, которых она ещё не знала. Дом, который называли её домом. Записи мёртвого мужа, который видел, как мир меняется. И девять озёр, которые оказались не сказкой.
Эйра выдохнула — тихо, медленно.
— Ну что, — сказала она себе шёпотом, — поздравляю. Ты хотела легенду. Получила. Теперь давай думать, как из этого не сделать трагедию века.
За стеной потрескивали камни очага. Дом стоял тихо. Не «спал» и не «дышал» — просто был. Тёплый, крепкий, настоящий.
И в этой реальности у Эйры впервые за вечер появилось ощущение не страха, а задачи.
А задачи она любила.
Даже если они начинались с невозможного.