Кружевная история. Платье для фаворитки

Часть первая. Кружева и тени. Глава 1

— Стежки, ровные стежки! — мерный и усталый голос старшей мастерицы, миссис Роткинс, раздавался как набатный колокол.

Она говорила это по привычке, чуть нахмурившись, высматривая коршуном работу той, кто сегодня ленился. Или клевал носом от усталости.

Работа мастерицы по ткани тяжела. Не тяжелее прочих, конечно, это не в огороде или на полях спину гнуть, а всё же гнуть её придётся немало.

— Хоть бы посмотреть потом на это в храме! — шепнула мне соседка, вертлявая темноглазая Ягильда Ягелька.

Мы с ней были ровесницами, пришли в одно время к миссис Клодии лет пять назад, вот и сдружились.

— Посмотрим, — улыбнулась ей я.

— А вот и нет, — откликнулась Лиза, сидевшая позади меня за соседним столом. — Эту ризу в часовне святой Мадалины выставят. В королевской, так хвасталась миссис.

— Часовне Мадалины? Там графиня Ревирс молится, — шепнула Стаська.

Фаворитка короля. Всесильная дама двора.

Говорили, чёрными зельями не гнушается, чтобы молодость продлить, да его величество присушить сильнее.

И тут на нас цыкнула миссис Роткинс, наша старшая. Мы замолчали и склонились над работами.

Мастерская у нас была большой, светлой, у каждой имелась своя магическая лучина, тут глаза портятся не так сильно, как в других мастерских, где вышивальщица за двенадцать лет слепнет полностью.

Хорошо, если скопить на приличный приимственный дом успела. Ещё ведь не старая, родственникам лишний рот долго кормить придётся, не все и хотят!

А в общественной богадельне долго не залёживаются. Мрут от чахотки. Или от тоски.

Монастырь без денег не примет. Только если вышивальщица дарила свой труд и продавала, чего уж там, на церковные нужды. Без юбочек, платьев и шарфиков.

А кто таков, если посудить строго?

Церковь платит мало, если не в гильдии состоишь. А в гильдию без рекомендации хозяйки не попадёшь.

Говорят, миссис Роткинс только в прошлом году получила патент. А ей уже за тридцать пять в том году будет…

Она на нашу хозяйку батрачила вполцены не один год.

И всё же я любила своё ремесло.

Луч осеннего солнца был таким густым и тёплым, что казалось, будто в мастерскую налили светлого мёда.

Он падал прямо на мои пяльцы, отчего золотая нить в игле вспыхивала, как живая.

Я выводила крошечный стежок за стежком, рождая нимб вокруг лика Пречистой Демы.

Каждая бисеринка, каждый волосок позолоченной нити ложился с тихим, глубоким удовлетворением. В пальцах было лёгкое, приятное жжение от напряжения, а в душе — полный покой.

Все мысли думаны-передуманы, да не страшили пока. Мне восемнадцать в марте исполнилось, тачаю с тринадцати, как бабушка померла, а родители и того раньше.

Могу собой гордиться. Стежки мои ровные. Даже золототканую работу миссис Клодия доверила. Значит, понимает: не испорчу.

Вокруг шелестели шелка, постукивали напёрстки, девицы за соседними станками снова принялись перешёптываться.

Чтобы глаза отдохнули.

Пахло воском, грунтом и краской.

Но для меня все эти звуки сливались в один убаюкивающий гул, как шум дождя за окном.

В такие моменты я не просто работала.

Я чувствовала, как в узор вместе с нитью вплетается тепло от лампы на столе, сладковатый привкус утреннего яблока и даже эта лёгкая, знакомая усталость в плечах.

Я никому об этом не говорила, но была уверена: моя вышивка получалась живой. Оттого и мечталось так легко.

«Вот так оно и будет», — думала я, ловко закрепляя нить на изнанке.

В моей мастерской. «Кружевная лавка Алисы».

Окно будет ещё больше, чтобы света хватало на весь день.

А над дверью повешу колокольчик, тоненький, серебряный.

И войдёт дама… не такая строгая, как мадам Клодия, а добрая.

Подойдёт к образцу, посмотрит и спросит: «Мастерица, как вам удалось вложить в эти складки столько тишины?»

А я лишь улыбнусь в ответ.

Я сама не заметила, как на мои губы прокралась улыбка.

Я уже почти слышала, как Лео, мой светловолосый брат, хлопает дверью, заходит с мороза и хвастается, как ловко сторговал на рынке два самых румяных пирога…

— Вышивальщица Алиса. Алиса Зингрид.

Голос разрезал тёплый воздух как лезвие.

Резкий, сухой, без единой нотки тепла.

Моя мечта лопнула и рассыпалась, как мыльный пузырь.

Я вздрогнула так, что игла выскользнула из пальцев и, звеня, упала на пол.

Сердце тут же устроило дробную барабанную дробь где-то в горле. Я подняла глаза.

В дверном проёме, заслонив собой свет из коридора, стояла плотная мадам Клодия.

Её тёмное платье сидело, будто вылитое из чугуна, ни одной лишней морщинки.

Седые волосы — тугим, неумолимым шлемом.

А взгляд… её серые, неглубокие глаза уже оценили и кривизну моего последнего стежка, и скорость моего испуга, и стоимость потраченной нитки.

В мастерской повисла такая тишина, что я услышала, как у самой дальней окне пролетела муха.

— Ко мне. В кабинет. Сию минуту, — произнесла она, не повышая голоса.

Каждое слово было отчеканено изо льда.

Она развернулась и вышла, не удостоив взглядом ни одну из других девиц, которые тут же сочувственно воззрились на меня.

А у меня похолодели руки.

Что я сделала, раз средь бела дня мадам отвлекала меня от работы, которую сама и оплачивала по часам?

Испортила ткань? Нимб вышел кособоким?

Я лихорадочно, почти с паникой, стала осматривать свою работу, но мадам Клодия уже скрылась.

Мне пришлось встать, отряхнуть простое шерстяное платье и, чувствуя на себе тяжёлые взгляды подруг, поплестись за ней.

В ушах стучало: «Увольнение. Конец деньгам. Лео… На его жалование стражника не прожить вдвоём так, чтобы и откладывать можно было».

Кабинет мадам (она называла себя так на манер знатных дам-вдовиц) был крошечным, как клетка, и насквозь пропитанным запахом камфары и старой бумаги.

Мадам экономила, хотя дела её шли отлично.

Глава 2

Мадам Клодия не солгала.

Работы хватило не на один день.

— Не лежит у меня душа к этому платью, — вздыхала я по вечерам, когда мы с Лео, старшим братом, ужинали чечевичной похлёбкой с куском мяса в ней.

Я переселилась в её кабинет, в ту самую клетку с запахом камфары и страха.

Розовое кружево оказалось коварным как змеиная кожа: нежное до прозрачности, оно так и норовило сползти, вытянуться или порваться от слишком резкого движения иглы.

Игла у каждой мастерицы своя. Счастливая.

Моя из лучшей стали, брат говорил, что из такой шпаги делают. Я ему верила: Лео зазря красоваться не станет.

Он меня на три года старше всего, а уже солидный, серьёзный. Хотя мы похожи с ним, так все говорят, а он мудрее. Солиднее.

Вот и справил мне иглу. Лёгкую, но прочную, Не тупится.

Шов должен был быть абсолютно невидимым — ни узелка, ни малейшего утолщения нити.

Я шила с утра до ночи.

Свет сменился сумерками, сумерки — тусклым светом магической лучины, которую мадам принесла и сухо поставила на край стола.

Вечер первого дня я провела, согнувшись в три погибели, вглядываясь в переплетение нитей, пока глаза не начинали слезиться от напряжения.

Но узор всё никак не ложился в душу. Узор на ткани, а особенно на кружеве понять надо.

Иной простенький, такие ничего не несут, ни хорошего, ни плохого.

А этот был с секретом. В него вплетён защитный узор, я сразу его почувствовала под пальцами. Когда нити образуют ромб с переплетением в центре. Защита от сглаза.

От обычного, не такого, каким злокозненные ведьмы промышляют. От такого не поможет кружево. По крайней мере, это.

Я начала класть стежки, чтобы не нарушить защитную магию узора. Это было сложно: приходилось класть стежок, не касаясь ромба, верхнего его угла. Иногда начинала сначала, распарывая рядом лёгшую нитку.

Наверняка хозяйка платья проверять станет: поняла ли мастерица задумку. Не нарушила ли вплетённую в кружево магию.

Мелькнула мысль усилить узор особым стежком. Крест-накрест кладётся поверх обычного, теми же нитками, из которых кружево соткано, да где их взять?! А если бы и было где — что бы сказала хозяйка?

В руки инквизиции попасть не хотелось. Не зарегистрирован мой дар.

Лео, встретивший меня у ворот нашей убогой комнатушки и посмотрев в мои воспалённые глаза, только покачал головой, наскоро разогрел похлёбку и велел спать.

Я слышала, как он ворочался на своём жёстком тюфяке, но сил на разговор не было.

На второй день тревога начала подтачивать меня изнутри, тихая и навязчивая.

Я подбирала нить в тон, такую же розовую, как небо перед грозой, и думала о Лео.

Он был старше меня всего на три года, но с тех пор, как мы остались одни, вёл себя как наш отец.

И сейчас что-то было не так.

Он сделался молчаливей обычного, а в глазах — та самая тень, которая появлялась, когда ему поручали что-то по-настоящему опасное.

Вечером второго дня, когда я уже заканчивала в мастерской один из сложных участков — присборивание кружева на изгибе бедра, тут защитного рисунка не было, зато имелся узор на кружеве из темно-розовых переплетённых нитей, для любовных чар — он не выдержал.

Вечером я, как обычно, сидела у лампы и тренировалась в стежках на отрезках ткани, что разрешала брать нам мадам. Чтобы не опозорили её в чистовом деле.

— Алис, — тихо сказал он, сидя на краю стула и крутя в руках пустую кружку. — Через три дня нас всех, весь наш наряд, поднимают по тревоге. На целые сутки.

Я отложила иглу, сердце ёкнув.

— Опять налётчики на купеческий караван?

— Хуже, — он провёл рукой по коротко остриженным волосам. — Донос пришёл. Анонимный. Будто бы завтра, на прогулке в Серебряном саду, на графиню Ревирс готовят покушение.

Я замерла.

Снова эта злосчастная графиня Ревирс. Фаворитка короля.

Та самая, чьё имя в народе произносили со сжатыми зубами, а в тавернах пели похабные куплеты про «лисью нору».

Говорили, именно из-за неё королева, тихая и набожная, некогда красивая, а теперь походившая на тень само́й себя, не покидает своих покоев.

Что графиня выжимает из казны деньги на свои прихоти.

Что она злая, коварная, что её руки по локоть в интригах.

— И что? — прошептала я. — Вы будете её охранять?

— Мы будем ловить убийц, которых, возможно, и нет, — мрачно ответил Лео. — А если они есть… Алис, они ненавидят её. Люди, способные на такое, они отчаянные. Им терять нечего. А у меня… у меня есть ты. Я не могу оставить тебя теперь.

Его слова вонзились в меня острее любой иглы.

Страх, холодный и липкий, разлился по жилам.

Я представила его в толпе, мелькающим среди деревьев, в него может целиться луч арбалета из-за решётки, в него может ткнуть заточенное лезвие в давке…

И я потеряю его. И саму себя, потому что без Лео останусь одна во всём мире. А он даже не увидит, как я добилась успеха, не порадуется за нас обоих…

От этих мыслей на третий день мои руки дрожали.

Я взялась за самый ответственный участок — подол, украшенный вышитым орнаментом из лилий. Белоснежные, из тончайшего шёлка, они должны были казаться невесомыми, лежать на кружеве, как настоящие.

Но в каждую петлю, в каждый стежок, я вкладывала уже не тихую радость, а этот гложущий страх. Тревогу предстоящей потери, которая казалась неминуемой, как вечер.

Я думала не о лилиях, а о том, как Лео надевал свой дублет со стальными пластинами, как проверял ремень у меча.

Я представляла Серебряный сад — и видела не солнечные поляны, а тёмные уголки за статуями, откуда может прийти смерть.

И забрать любого в расцвете лет. И останутся лишь несбыточные мечты… Но вскоре в предстоящих сумерках растают и они.

И тишина. И никого.

А ещё я думала о ней. О хозяйке этого роскошного платья.

О графине.

«Какая ты? — спрашивала я беззвучно, вкалывая иглу в ткань. — Правда ли, что ты злая? Если ты так любима при дворе, может, ты просто красива и умна? А королева… может, она и без тебя грустила бы в своих покоях? Почему тебя так ненавидят? За то, что родилась не в очень знатной семье, как шепчутся? За то, что сумела возвыситься? Или… или за то, что отнимаешь у людей последнее? Что принадлежит им по праву. И только им!»

Глава 3

Ночь выдалась долгой.

Я не спала.

Сидела на своём жёстком тюфяке, заменявшим матрас, прижав колени к груди, и смотрела, как Лео собирается.

Он делал это молча, деловито, привычными движениями старого солдата, хотя ему было всего двадцать один.

Кожаный пояс, запасной кошель с мелочью, фляга, заговорённая от порчи воды — прошлогодний подарок от меня на праздник Весеннего Равноденствия.

— Не надо меня провожать, — сказал он, застёгивая дублет. В тусклом свете лучины его лицо казалось высеченным из камня. Решительным, серьёзным, почти траурным, и это пугало ещё сильнее. — Выйдешь на рассвете, как обычно. Людей меньше.

— Лео…

— Тш-ш. — Он подошёл, сел рядом, обнял за плечи. От него пахло кожей, железом и тем особым, мужским запахом, который у нас с ним был общим с детства — запахом дома. — Я вернусь. Ты же знаешь. Я всегда возвращаюсь.

— А если нет? — прошептала я в его плечо.

— Тогда ты откроешь свою мастерскую. «Кружевная лавка Алисы». Я буду смотреть на тебя сверху и гордиться. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — А теперь помолись за меня. Твои молитвы Господь слышит лучше моих.

Я молилась.

Всю ночь напролёт я шептала слова, которые помнила с детства — те, что говорила мама, провожая отца на ночное дежурство у городских ворот.

Зажгла свечу — тонкую, восковую, единственную, какую могла себе позволить. Я все деньги откладывала, чтобы приблизить мечту.

Смотрела на огонь, пока он не начал двоиться в глазах, и просила, просила, просила.

Господи, сохрани его.

Господи, отведи беду.

Господи, пусть стрела пролетит мимо, пусть клинок не найдёт цели, пусть…

К утру свеча догорела, оставив после себя лужицу застывшего воска, похожую на слезу. Я сгребла её, спрятала в карман — наудачу.

Вспомнила, как на пороге Лео обернулся.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, каким смотрят, когда хотят запомнить каждую чёрточку.

— Береги себя, сестрёнка.

— Ты тоже, — выдавила я.

Дверь закрылась.

Я прижалась лбом к холодному дереву и слушала, как затихают его шаги.

А потом пошла умываться ледяной водой из рукомойника, чтобы никто в мастерской не увидел моих красных глаз. За них мадам Клодия ругала пуще прочего: какая златошвейка или мастерица, когда глаза не уберегла!

В мастерскую я вошла затемно. Знала дорогу наизусть, в этом квартале тихо, худые люди не ходят.

Двери ещё не отперли, но я знала тайный ход — чёрный вход для прислуги, узкую дыру между кладовой с нитками и стеной.

Иногда мадам разрешала нам приходить пораньше, если заказ горел. Сегодня, видно, горел особенно сильно.

Я проскользнула внутрь, привычно миновала длинный коридор, где пахло сыростью и мышами, и уже собиралась свернуть в общую залу, где стояли наши столы, а в углах ткацкие станки, как наткнулась на плотную низенькую фигуру миссис Роткинс.

Старшая мастерица стояла, скрестив жилистые руки на груди, и смотрела на меня так, будто я сделала что-то непростительное.

Неприличное.

— Ты куда, Зингрид, в такую рань?

— К столу… работа ведь тонкая, хочу один шовчик потайной потренировать… Мадам мне разрешает…

Я лепетала, опустив глаза, чувствуя, что краснею. Врать никогда не умела.

— Молчать, — шикнула миссис, и я машинально замолчала, словно мне заткнули рот. — Мадам занята. Принимает посетительницу. Важную. С чёрного хода сегодня никто не ходит. Поняла? Будешь ждать здесь, пока не позовут, тебя это дело тоже касается.

В тоне старшей мастерицы я угадывала тщательно скрываемую зависть.

Ещё бы: мне доверили платье такой важной особы!

— Но платье… я только закончить хотела, проверить…

— Платье уже приняли. Без тебя. — В голосе миссис Роткинс прозвучало ещё что-то странное — то ли снова зависть, то ли неодобрение. — Сиди вон там в уголке тихо, как мышь. И не высовывайся. Работа без тебя пока пойдёт.

Она развернулась и ушла, оставив меня в полутёмном коридоре.

Я прижалась спиной к холодной стене и замерла.

Сердце колотилось где-то у горла, а в голове крутилась одна и та же мысль: приняли, приняли, приняли… значит, мадам осталась довольна. Или сделала вид. Или…

Из-за двери, ведущей в кабинет мадам, донеслись приглушённые голоса.

Женские. Один — сухой, чеканный, принадлежал мадам Клодии. Второй…

Я затаила дыхание.

Голос был низким, хрипловатым, с той особенной, тягучей манерой растягивать гласные, которая бывает только у тех, кто с детства привык, что каждое его слово ловят и запоминают.

Говорила фаворитка негромко, но каждое слово пробивалось сквозь дубовую дверь, как игла сквозь ткань.

И от её неторопливого тона, хотелось вскочить на ноги и присесть в поклоне, моля, чтобы фаворитка не обратила на меня внимания.

Мимо прошла.

— …работа безупречная, мадам Клодия. Я довольна.

Я задрожала пуще прежнего.

— Ваша светлость слишком добры. — В голосе мадам звучало подобострастие, которого я у неё никогда не слышала.

— Я вообще не склонна к доброте, — усмехнулась та, другая. — Я плачу за качество и получаю его. В отличие от некоторых я понимаю правила игры.

Послышался лёгкий шелест ткани — платье, наверное, примеряли. Или снимали с манекена.

Мне захотелось оказаться отсюда далеко. Ещё подумают, что подслушиваю, а как потом докажешь, что миссис велела?!

— Вы позволите… мне хотелось бы рассмотреть подол. Тот участок, где…

— Конечно, ваша светлость. Если что не так, я шкуру с неё живой сдеру… Но она мастерица хорошая…

На несколько мгновений наступила тишина.

Я представила, как они обе склонились над розовым кружевом, разглядывают мои стежки, мои лилии… то самое пятнышко, которое я оставила на сердцевине.

Кровь застыла в жилах.

— Прелестно, — произнесла графиня. — Лилии словно живые. А этот оттенок на лепестке… розоватый… это игра света?

— Должно быть, ваше сиятельство. Девочка очень старалась.

Глава 4

— Алиса, что ты делаешь?!

Голос Хельги ворвался в мои мысли, как ледяная вода за шиворот. Я моргнула, опустила глаза на свою работу — и сердце ухнуло куда-то вниз.

Вместо нежно-розовых, почти телесных нитей, которые полагались для лика святой Цецилии, в моих пальцах была алая, яркая, как кровь.

И я уже вышила ею не один стежок.

Вокруг головы святой, там, где должен был сиять золотой нимб, расползалось крошечное красное зарево.

Будто заря над пожарищем. Будто капля крови, расплывшаяся по чистому полотну.

Совсем как на том платье. Как на той лилии.

— О Господи… — прошептала я, выпуская иглу из онемевших пальцев. Она звякнула об пол, и мне показалось, что этот звон услышали все в мастерской.

Хельга смотрела на меня круглыми глазами, приоткрыв рот. Соседка слева, вечно хмурая Герта, тоже обернулась, но я успела накрыть работу локтями.

— Алиса, ты больная? — шёпотом спросила Стаська, наклоняясь ко мне через станок. — Алые нитки на святой? Это же… это же…

— Знаю, — перебила я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Знаю. Просто… задумалась. Не выспалась. Я сейчас переделаю.

— Мадам увидит — выпорет, — авторитетно заявила Герта, не оборачиваясь, но явно прислушиваясь.

Мадам не выпорет.

Мадам убьёт.

Или, что хуже, выгонит.

А без работы и рекомендации я пропаду, и Лео не сможет меня содержать на своё жалованье.

Я глубоко вздохнула. Сосчитала до десяти. Потом до двадцати.

— Переделаю, — повторила я уже спокойнее. — Время есть. Мадам дала двойную плату, значит, заказ не срочный.

Хельга с сомнением покачала головой, но отвернулась к своей работе — она вышивала герб какого-то барона, и лев у неё получался скорее похожим на толстого кота, но я, конечно, ничего не сказала.

Не дело товарки осуждать работу вышивальщицы. Заказчика она вполне может устроить: у всех свои понятия о том, ка должен выглядеть родовой герб и звери на нём.

Толстота льва могла быть сочтена заказчиком как намёк на богатство и влияние рода. Смотря как преподнесёт это мадам Клодия, а она умела разговаривать с ними. Польстить так, чтобы не выглядело грубо.

Но у меня была своя работа. Вот ей и стоило заняться.

Я начала заново. Аккуратно поддела маленькими ножничками нити, чтобы снять их с ткани.

Аккуратно, стараясь не повредить основу, я начала распарывать алые стежки.

Это было мучительно — видеть, как распускаются часы работы, как нить за нитью выходят из ткани, оставляя после себя крошечные дырочки.

Кое-где пришлось проглаживать ногтем, чтобы выровнять ворс.

Святой лик смотрел на меня с немым укором, и мне казалось, что даже она, покровительница вышивальщиц, сейчас мной недовольна.

«Но я переделаю, — думала я. — Я всё исправлю. Я должна».

В перерыве, когда миссис Роткинс разрешила нам отойти к обеду, я осталась на месте.

Достала из своего мешочка заветный клубок бледно-розовых ниток — те самые, в тон святой кожи, которые я берегла для особых работ.

Отщипнула от горбушки хлеба, разжевала и приложила мякиш к самым заметным дырочкам — старый трюк, которому меня научила ещё бабушка. Мякиш заполнял пустоты, и когда я проглаживала их тёплым утюжком, ткань становилась почти ровной.

Сначала лёгкие, едва заметные стежки по контуру — те, что задают направление. Потом тень у линии скулы, потом мягкий переход к подбородку.

Я работала медленно, с той особенной тщательностью, когда каждое движение иглы — как молитва.

Я думала не о графине, не о Лео, не о страхе. Только о святой. О том, чтобы лик получился живым. Чтобы тот, кто будет смотреть на него, почувствовал покой, а не тревогу.

Надежду на то, что всё может исправиться.

К вечеру работа была закончена. Я по праву могла бы гордиться ей.

Святая Цецилия смотрела на меня из пяльцев — тихая, сосредоточенная, с лёгкой улыбкой на устах.

Нимб сиял золотом, лицо было светлым и безмятежным. Никто бы не сказал, что под этими стежками когда-то были другие.

— Хорошо, — сказала миссис Роткинс, проходя мимо и мельком глянув на мою работу. — Закончишь завтра утром — отнесёшь в часовню. А теперь давай домой, светает поздно, нечего глаза портить.

Я кивнула, убрала иглы, свернула работу и вышла.

Дома было темно и пусто без Лео.

Я поужинала вчерашней похлёбкой — она уже начала кислить, но выбрасывать было жалко, перекипятила, с меня будет довольно, — развела огонь в очаге и легла, не раздеваясь, прямо на тюфяк.

Сон пришёл не сразу.

Я смотрела в потолок, где плясали отсветы догорающих углей, и слушала тишину.

Город за окном затихал. Где-то лаяла собака, где-то скрипела телега — но всё это было далёким, чужим.

Я закрыла глаза, но на этот раз сон не принёс облегчения.

Глава 5

Мне приснилась мастерская.

Но не та, светлая и знакомая, а какая-то перевёрнутая, вывернутая наизнанку, отражающаяся в искажённых зеркалах, развешанных по стенам.

Ткацкие станки стояли не рядами, а круго́м, будто на сходке, и на каждом вместо ткани были натянуты человеческие лица. Бледные, с закрытыми глазами.

Посредине этого круга, в том самом кабинете мадам Клодии, где стены пахли камфарой и страхом, стояла она.

Графиня Ревирс.

На ней было то самое платье, что я подшивала, — розовое кружево, белые лилии.

Но теперь оно было не просто тяжёлым.

Оно было живым.

Тонкие нити тянулись от подола, от рукавов, от ворота, от каждой лилии, и опутывали графиню, как паутиной.

Нити были не золотыми и не розовыми, как в действительности, — они были кроваво-красными, как моя игла сегодня утром.

Алыми, как капля крови на покрывале святой.

Графиня стояла неподвижно, но нити дёргались, пульсировали, и я поняла: они не держат её.

Они тянут из неё что-то.

Силу. Жизнь. Или душу.

И виной тому я! Меня обвинят в злонамеренном колдовстве, и никто не спасёт!

Мой дар обнаружат, скажут, что я использовала его, чтобы навредить фаворитке короля. И меня, и Лео ждёт казнь!

Я хотела сказать что-то графине, объяснить ей, что всё исправлю, если дадут шанс, но она не слушала.

Она подняла голову.

Посмотрела прямо на меня — сквозь стену, сквозь сон, сквозь расстояние.

Её глаза, тёмные и глубокие, больше не смотрели поверх всего.

Они смотрели на меня. И в них не было ни надменности, ни холода. Только усталость и… страх.

— Ты, — прошептали её губы, но голос звучал у меня в голове, низкий, хрипловатый, как тогда, в коридоре. — Это ты виновата. Не спорь!

— Я не хотела, — услышала я собственный шёпот. — Это случайно. Кровь… я не нарочно…

Нити дёрнулись сильнее. Одна из них, самая тонкая, как паутинка, поползла от подола по полу, извиваясь, как змея. Она тянулась ко мне.

— Ты вплела себя в мою судьбу, — сказала графиня. Теперь в её голосе появилась сталь. — Вплела свой страх, свою кровь. И теперь ты ответишь. Если со мной что-то случится… если сегодня кто-то поднимет руку…

Нить коснулась моей ноги. Я попыталась отстраниться, но не смогла. Нога стала ватной, тяжёлой, будто налилась свинцом.

Нить поползла выше, по щиколотке, по икре, обвивая, стягивая.

— Ты поплатишься, — прошептала графиня, и её лицо исказилось — на секунду мне показалось, что я вижу не красивую фаворитку, а скелет в дорогом платье, пустые глазницы, оскаленный рот. — Поплатишься, Алиса Зингрид. Ты и твой брат.

— Не трогай Лео! — закричала я, дёргаясь всем телом. — Не смей! Он ни при чём!

Нить уже сжалась на моём горле. Я не могла дышать. Графиня тянула ко мне руки, длинные, белые, унизанные кольцами, и нити свивались с её пальцев, как продолжение плоти.

— Стук. Стук. Стук.

Я проснулась в холодном поту от собственного крика.

Рубашка прилипла к спине, волосы слиплись на лбу. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я сидела на тюфяке, жадно хватая ртом воздух, и не сразу поняла, что меня разбудило.

Стук. В дверь. Настойчивый, громкий, не терпящий возражений.

— Кто там? — крикнула я, голос сорвался.

Ответа не было. Только снова стук — уже кулаком, тяжёлым и решительным.

Я накинула плащ, подошла к двери, приоткрыла на щеколду.

За порогом, во мраке ночи, стояли двое

В форме стражи королевского дворца — тёмно-синие мундиры с серебряной вышивкой, мечи на поясах, тяжёлые сапоги

Лица у обоих были каменными, ничего не выражающими.

— Алиса Зингрид? — спросил тот, что повыше. — Именем короля, отвечайте!

— Я… я… — язык не слушался. — Что случилось? Лео? С ним… с ним всё в порядке?

— Мы не поэтому, — ответил второй, помоложе, и в его голосе мне послышалось что-то вроде сочувствия. Но только на миг. — Вы должны немедленно ехать с нами. Приказ её светлости графини Ревирс. Не рекомендую спорить.

— Зачем? Я ничего не… я не нарушала…

— Нам не сказали. Велено доставить. Сейчас же.

Первый стражник — тот, что повыше, — сделал шаг вперёд, положив руку на эфес меча. Не угрожающе, но вполне определённо.

— Собирайтесь, девушка. У вас пять минут. Иначе мы доставим вас, как есть.

Я оглянулась на свою комнатушку — на тюфяк, на остывший очаг, на пяльцы с образом святой Цецилии, которая смотрела на меня все с той же тихой, печальной улыбкой.

Я вышивала этот образ уже для себя, наудачу. Хотела дома повесить.

«Аминь, — подумала я. — Видно, не дочитала я молитву».

Пять минут.

Я натянула чистое платье, сунула в карман иглу — ту самую, из лучшей стали, подарок Лео, — прихватила плащ и вышла.

За спиной хлопнула дверь. Не знаю, открою ли я её снова.

Стража повела меня по тёмной утренней улице к экипажу — чёрному, закрытому, с задёрнутыми шторками. Лошади нервно перебирали копытами, от их дыхания шёл пар.

Меня усадили внутрь в полном одиночестве. Дверца захлопнулась. Колёса застучали по булыжнику.

Я сидела, сжимая в кулаке иглу, и смотрела в темноту за шторкой.

В голове крутились обрывки сна: нити, красные как кровь, лицо графини, превращающееся в череп, и её голос: ты поплатишься.

Куда меня везут? Во дворец? В тюрьму? К инквизитору? Или… к ней?

Я вспомнила, как миссис Роткинс сказала: «Мадам занята. Принимает посетительницу. Важную».

Неужели графиня поняла? Неужели почувствовала мою кровь на подоле? Или тяжесть в платье, связав её с моим даром? Неужели…

Экипаж остановился.

Дверца открылась. Свежий ночной воздух ударил в лицо — и я увидела высокие стены, мраморные ступени, статую грифона над воротами.

Королевский дворец.

Стражник протянул мне руку — помочь выйти.

— Прошу, мастерица Зингрид. Вас ждут.

Я ступила на холодный камень и подняла глаза. Где-то там, за этими стенами, в Серебряном саду, уже, возможно, прятались убийцы.

Часть вторая. Узелки лжи. Глава 6

— Доброй ночи, мисс, — приветствовал меня приятный мужской голос, раздавшийся за моей спиной.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Сердце, и так колотившееся где-то у горла, сделало очередной кульбит.

На верхней ступени мраморной лестницы стоял молодой человек.

Высокий — даже на ступень выше меня, хотя я стояла внизу, — с широкими плечами и правильными чертами лица. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носили при дворе, падали на лоб.

Одет он был не в мундир, а в простой, но дорогой тёмно-зелёный камзол, и на груди у него висела серебряная лупа на длинной цепочке.

Можно немного выдохнуть: это яно не стража, призванная бросить меня в тюрьму. Хотя для этого и не надо было вести меня во дворец!

Я открыла рот, чтобы ответить молодому господину, чтобы не показаться невеждой, но слова застряли в горле.

Потому что в этот самый момент его лицо… дёрнулось.

Левый угол губ на секунду пополз вверх, левый глаз чуть прищурился, а потом всё вернулось на место. Как будто кто-то невидимый дёрнул за ниточку, привязанную к его мышцам.

Он заметил мой взгляд. И, к его чести, не отвернулся, не попытался скрыть.

— Не пугайтесь, — сказал он, спускаясь на ступень ниже. Голос у него был спокойный, ровный, как гладь воды в пруду. — Это не проклятие. И не порча, если вы вдруг испугались. Я в детстве попал в пожар. Сильный стресс, врачи говорят, так отразился на лицевых нервах. Со временем должно пройти, но… — он чуть пожал плечами, и это движение вышло у него изящным, почти танцевальным, — пока не прошло. Я смирился, хотя, признаться, объяснять любопытным утомительно.

Мне сделалось стыдно, что я таращалась на человека, как на уродца в бродячем цирке.

— Я… я не хотела… — выдавила я, чувствуя, что краснею. — То есть, я не подумала ничего плохого. Просто не ожидала.

— Вас предупредили бы, если бы было время, — кивнул он, и на его губах появилась лёгкая, чуть отстранённая улыбка. — Меня зовут Николас Тьюрри. Личный секретарь и помощник её светлости графини Ревирс. А ещё — архивариус королевского собрания документов по магии. — Он сделал паузу и добавил: — Особенно меня интересует так называемая ремесленная магия. Неучтённая. Низовая. Та, что живёт в пальцах мастериц, а не в гримуарах учёных мужей.

Моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова замерло. А потом рухнуло куда-то в пятки.

Он знает. Они всё знают.

Но тогда почему не инквизиция встретила меня?

— Пойдёмте, — сказал Николас, разворачиваясь и жестом приглашая следовать за ним. — Не будем стоять в прохладе, я не люблю её. У нас будет время поговорить.

Я пошла.

Ноги не слушались, словно во сне — те самые ватные, свинцовые ноги, которые уже тянули ко мне нити из кошмара. Но выбора не было. Позади — стражники с мечами. Впереди — неизвестность.

Мы миновали парадные залы, свернули в боковой коридор, потом ещё в один.

Было тихо, дворец спал, не считая стражей у многоих комнат.

Но они совсем не обраали на меня внимания, иначе бы я провалилась сквозь землю со страху. Я — бедная сирота — вдруг в королевском замке!

С каждой дверью, с каждым поворотом воздух становился другим — менее официальным, более… живым, что ли.

Ковры на полу стали мягче, картины на стенах — менее помпезными, больше походили на семейные портреты, чем на батальные сцены.

— Это крыло её светлости, — пояснил Николас, не оборачиваясь. — Здесь вы будете жить. Пока.

— Пока? — переспросила я.

Голос прозвучал пискляво, по-детски. Я ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать.

Он остановился у высокой дубовой двери, повернулся ко мне.

Теперь, при свете настенных светильников, я рассмотрела его лучше.

Тёмные глаза, прямой нос, тонкие губы. И та самая дёргающаяся складка у рта, которая делала его лицо то привлекательным, то почти пугающим. Будто он знал какую-то тайну, которая рвалась наружу, но Николас не давал ей ходу. Потому как ещё не врремя.

Но в целом… он мне показался располагающим.

Немного холодноватым, отстранённым, словно он всегда смотрел на мир через стекло, но располагающим. Не лживым, не вертлявым.

Я предпочитала холодное, но почтительное обращение всяким льстивым и лживым улыбкам, за которыми может скрываться опала.

— Сядем, — сказал он, открывая дверь.

Мы вошли в небольшую гостиную.

Камин горел, хотя ночь была не такой уж холодной.

Два кресла, стол между ними, на столе — кувшин с водой и два стакана.

В углу — письменный стол, заваленный бумагами, книгами, какими-то схемами. Николас жестом пригласил меня сесть, сам опустился в кресло напротив.

— Это мой кабинет. Я буду краток, — начал он, сцепляя пальцы в замок. — То платье, которое вы шили… с ним что-то не так. После бала, куда её светлость надевала его, она проснулась в холодном поту. Её мучили кошмары. Очень яркие, очень… тяжёлые. И в этих кошмарах фигурировали кружева. Ваши кружева. Лилии и розовые ромбы.

Я побледнела. Наверное, это было заметно, потому что Николас на секунду замолчал, вглядываясь в моё лицо.

— Вы знаете, о чём я говорю, верно?

Это был не вопрос. Я всё равно кивнула.

— Я… — начала я и запнулась. — Мой дар. Я могу передавать эмойии через ткань, которую подшиваю. Он не зарегистрирован. Я боялась. Думала, если узнают…

Лучше признаться сразу. Тем более я полагала, что собеседнику всё и так известно.

— Ваш дар, — перебил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то живое, почти заинтересованное. — Вы можете вплетать в вышивку эмоции? Чувства? Воспоминания?

— Я не знаю точно, как это работает, — прошептала я. — Просто… когда я за делом, в нити попадает то, что у меня внутри. Радость — и узор получается тёплым. Тревога — и он становится тяжёлым. Я не всегда это контролирую. А в тот раз… — я сглотнула, — я очень боялась. За брата. Его послали охранять её светлость. А мне сказали шить это платье… и я думала о нём, о Лео, о том, что он может не вернуться. Это мой единственный брат, больше у меня никого нет в целом свете! И моя тревога… она ушла в стежки. Я прошу прощения у её сиятельства.

Глава 7

— Исправить? — переспросила я с надеждой. — Значит, можно… убрать? Вынуть тревогу из платья? Я никогда не делала это, не считала, что получится.

— Не знаю. Возможно. Для этого вы здесь. Но мой опыт говорит, что «исправить» в вашем случае означает направить ваш дар в нужное для графини русло. Вы можете подшить много платьев. И вложить в каждое, если у нас получится направлять вашу магию, то, что необходимо её сиятельству.

Понятно: я буду орудием, тайным преимуществом в её руках.

И надо мной, в случае неподчинения, всегда будет висеть угроза попасть в руки инквизиции.

Значит, не выйду отсюда живой? Но тогда Лео будет обеспечен. Сможет жениться.

А я? Я с таким даром всё равно буду как с клеймом бунтовщика на щеке. Вряд ли кто захочет в мастерскую нанять незарегистрированного мага, а регистрация — дело опасное. В моём случае...

Тем временем Николас встал, подошёл к письменному столу, взял со стола какой-то пергамент и протянул мне.

— Вам будет предоставлена отдельная мастерская. Оборудуете её по своему вкусу — какие нитки нужны, какие ткани, какие иглы. Я всё достану. Вам будут представлены две мастерицы, они прекрасно шьют. Я же буду находиться при вас неотлучно. Наблюдать, изучать, записывать. Если всё дело в вас… — он помолчал, — то посмотрим, можно ли это обратить во благо королевству.

И графине. Понятно.

Я смотрела на пергамент, но не видела ни единой буквы. В голове шумело.

Я бы с удовольствием прислуживала королеве, а не той, кто нагло заняла её место, но выбора не было.

— А если нельзя? — спросила я тихо. — Если я не смогу… вынуть то, что вплела? Или не получится контролировать эмоции?

Николас не ответил сразу. Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру.

За стеклом было темно — ни луны, ни звёзд. Только чернота, как в моём сне.

— Тогда будем искать другой способ, — сказал он наконец. — Её светлость хочет разобраться. Она не злая, какой её малюют. Но она… у неё есть враги. Много врагов. И если кто-то узнает, что её кошмары — дело рук простой вышивальщицы… — он обернулся, и в его глазах я увидела не холод, а усталость, почти отчаяние, — вас сожрут. Не она. Другие, кто захотят использовать вас. Предложение её светлости — спасение для вас, Алиса. Поверьте, я искренен.

Я сжала в кармане иглу. Острую, надёжную, единственное, что осталось от Лео, кроме воспоминаний. От моего ремесла.

— Лео… — прошептала я. — Мой брат. Он сегодня на охране её светлости. Он…

— Я знаю, — кивнул Николас. — Сегодня фаворитка уезжает. Загородная резиденция, на три дня. Ваш брат — в её эскорте. Вы будете работать здесь, во дворце, но она будет далеко. Это к лучшему. По крайней мере, пока.

— Я не смогу без него, — вырвалось у меня. — Если с ним что-то случится…

— Тогда ваша работа — единственный шанс, чтобы ничего не случилось. — Николас подошёл ко мне и, помедлив, протянул руку. — Я понимаю, вам страшно. Мне тоже. Но выхода нет. Её светлость приказала доставить вас, и вы здесь. Теперь вы будете работать на неё. А я буду помогать по мере скромных сил.

Я посмотрела на его руку. Длинные пальцы, чистые ногти — не то что мои, вечно исколотые, с тёмными ободками под ногтями от краски для ткани.

— Почему вы? — спросила я, не принимая руки. — Почему вы так… заботитесь обо мне? Вы же её секретарь, архивариус. Какое вам дело до какой-то вышивальщицы?

Николас усмехнулся — криво, одним уголком рта, который не дёргался.

— Потому что, мисс Зингрид, — сказал он тихо, — если я разберусь в вашем даре… возможно, я смогу разобраться, как избавиться или сгладить мой недуг. В том, что со мной сделал тот пожар. Или, — он чуть склонил голову, — что я сам с собой сделал, пытаясь из него выбраться. В любом случае я искренне готов помочь вам.

Я не поняла до конца, что он имел в виду. Но что-то в его голосе — та самая усталость, которую я заметила раньше, — заставило меня довериться.

Я взяла его руку.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую. Но если вы меня обманете… Прошу вас, не надсмехайтесь над бедной девушкой, за которую некому заступиться.

Мне казалось, я тронула его своей просьбой.

— Не обману, — ответил он, и его пальцы на секунду сжали мои. — Клянусь своей лупой и всеми книгами в архиве. А теперь — уже поздно. Я провожу вас в вашу комнату. Завтра утром начнём.

Он выпустил мою руку, подошёл к двери и открыл её.

В коридоре всё так же горели светильники, и тени от них плясали на стенах.

Я вышла следом.

В голове гудело:

Лео уехал. Фаворитка уехала. И моя прошлая жизнь изменилась.

Я одна в чужом крыле в королевском замке, с чужим человеком, и завтра мне предстоит распутывать то, что я сама натворила.

Николас шёл впереди, и его тень падала на пол длинная, тонкая, как игла.

Я смотрела на неё и думала: а что, если всё это — тоже сон?

Что, если я сейчас проснусь в своей каморке, а Лео будет рядом, и можно будет забыть про розовое кружево, и про алую кровь, и про этот страшный, холодный дворец?

Но ноги болели от долгой ходьбы по мрамору. И игла в кармане тяжелела с каждым шагом.

Это был не сон. Это было начало.

И мне предстояло вышить его так, чтобы не порвать нить жизни — ни своей, ни брата, ни той, кого все ненавидели, но кто почему-то держал в своих руках наши судьбы.

Присутствие рядом покалеченного судьбой Николаса давало мне странную уверенность, что у меня что-то да выйти. Новый красивый узор.