Кружевная история. Платье для фаворитки

Глава 1

— Стежки, ровные стежки! — мерный и усталый голос старшей мастерицы, миссис Роткинс, раздавался как набатный колокол.

Она говорила это по привычке, чуть нахмурившись, высматривая коршуном работу той, кто сегодня ленился. Или клевал носом от усталости.

Работа мастерицы по ткани тяжела. Не тяжелее прочих, конечно, это не в огороде или на полях спину гнуть, а всё же гнуть её придётся немало.

— Хоть бы посмотреть потом на это в храме! — шепнула мне соседка, вертлявая темноглазая Ягильда Ягелька.

Мы с ней были ровесницами, пришли в одно время к миссис Клодии лет пять назад, вот и сдружились.

— Посмотрим, — улыбнулась ей я.

— А вот и нет, — откликнулась Лиза, сидевшая позади меня за соседним столом. — Эту ризу в часовне святой Мадалины выставят. В королевской, так хвасталась миссис.

— Часовне Мадалины? Там графиня Ревирс молится, — шепнула Стаська.

Фаворитка короля. Всесильная дама двора.

Говорили, чёрными зельями не гнушается, чтобы молодость продлить, да его величество присушить сильнее.

И тут на нас цыкнула миссис Роткинс, наша старшая. Мы замолчали и склонились над работами.

Мастерская у нас была большой, светлой, у каждой имелась своя магическая лучина, тут глаза портятся не так сильно, как в других мастерских, где вышивальщица за двенадцать лет слепнет полностью.

Хорошо, если скопить на приличный приимственный дом успела. Ещё ведь не старая, родственникам лишний рот долго кормить придётся, не все и хотят!

А в общественной богадельне долго не залёживаются. Мрут от чахотки. Или от тоски.

Монастырь без денег не примет. Только если вышивальщица дарила свой труд и продавала, чего уж там, на церковные нужды. Без юбочек, платьев и шарфиков.

А кто таков, если посудить строго?

Церковь платит мало, если не в гильдии состоишь. А в гильдию без рекомендации хозяйки не попадёшь.

Говорят, миссис Роткинс только в прошлом году получила патент. А ей уже за тридцать пять в том году будет…

Она на нашу хозяйку батрачила вполцены не один год.

И всё же я любила своё ремесло.

Луч осеннего солнца был таким густым и тёплым, что казалось, будто в мастерскую налили светлого мёда.

Он падал прямо на мои пяльцы, отчего золотая нить в игле вспыхивала, как живая.

Я выводила крошечный стежок за стежком, рождая нимб вокруг лика Пречистой Демы.

Каждая бисеринка, каждый волосок позолоченной нити ложился с тихим, глубоким удовлетворением. В пальцах было лёгкое, приятное жжение от напряжения, а в душе — полный покой.

Все мысли думаны-передуманы, да не страшили пока. Мне восемнадцать в марте исполнилось, тачаю с тринадцати, как бабушка померла, а родители и того раньше.

Могу собой гордиться. Стежки мои ровные. Даже золототканую работу миссис Клодия доверила. Значит, понимает: не испорчу.

Вокруг шелестели шелка, постукивали напёрстки, девицы за соседними станками снова принялись перешёптываться.

Чтобы глаза отдохнули.

Пахло воском, грунтом и краской.

Но для меня все эти звуки сливались в один убаюкивающий гул, как шум дождя за окном.

В такие моменты я не просто работала.

Я чувствовала, как в узор вместе с нитью вплетается тепло от лампы на столе, сладковатый привкус утреннего яблока и даже эта лёгкая, знакомая усталость в плечах.

Я никому об этом не говорила, но была уверена: моя вышивка получалась живой. Оттого и мечталось так легко.

«Вот так оно и будет», — думала я, ловко закрепляя нить на изнанке.

В моей мастерской. «Кружевная лавка Алисы».

Окно будет ещё больше, чтобы света хватало на весь день.

А над дверью повешу колокольчик, тоненький, серебряный.

И войдёт дама… не такая строгая, как мадам Клодия, а добрая.

Подойдёт к образцу, посмотрит и спросит: «Мастерица, как вам удалось вложить в эти складки столько тишины?»

А я лишь улыбнусь в ответ.

Я сама не заметила, как на мои губы прокралась улыбка.

Я уже почти слышала, как Лео, мой светловолосый брат, хлопает дверью, заходит с мороза и хвастается, как ловко сторговал на рынке два самых румяных пирога…

— Вышивальщица Алиса. Алиса Зингрид.

Голос разрезал тёплый воздух как лезвие.

Резкий, сухой, без единой нотки тепла.

Моя мечта лопнула и рассыпалась, как мыльный пузырь.

Я вздрогнула так, что игла выскользнула из пальцев и, звеня, упала на пол.

Сердце тут же устроило дробную барабанную дробь где-то в горле. Я подняла глаза.

В дверном проёме, заслонив собой свет из коридора, стояла плотная мадам Клодия.

Её тёмное платье сидело, будто вылитое из чугуна, ни одной лишней морщинки.

Седые волосы — тугим, неумолимым шлемом.

А взгляд… её серые, неглубокие глаза уже оценили и кривизну моего последнего стежка, и скорость моего испуга, и стоимость потраченной нитки.

В мастерской повисла такая тишина, что я услышала, как у самой дальней окне пролетела муха.

— Ко мне. В кабинет. Сию минуту, — произнесла она, не повышая голоса.

Каждое слово было отчеканено изо льда.

Она развернулась и вышла, не удостоив взглядом ни одну из других девиц, которые тут же сочувственно воззрились на меня.

А у меня похолодели руки.

Что я сделала, раз средь бела дня мадам отвлекала меня от работы, которую сама и оплачивала по часам?

Испортила ткань? Нимб вышел кособоким?

Я лихорадочно, почти с паникой, стала осматривать свою работу, но мадам Клодия уже скрылась.

Мне пришлось встать, отряхнуть простое шерстяное платье и, чувствуя на себе тяжёлые взгляды подруг, поплестись за ней.

В ушах стучало: «Увольнение. Конец деньгам. Лео… На его жалование стражника не прожить вдвоём так, чтобы и откладывать можно было».

Кабинет мадам (она называла себя так на манер знатных дам-вдовиц) был крошечным, как клетка, и насквозь пропитанным запахом камфары и старой бумаги.

Мадам экономила, хотя дела её шли отлично.