Кружевное плетенье лабиринтов безвременья

Пролог

— Что ж деется-то, что ж это деется…

Песчаный нос — место, где сливались две реки, всё так же окаймляли рыжие усы рогозы и пожухлые бакенбарды сосен и елей. Это когда-то они, как говорили старики, были вечнозелёными. Но на памяти Тихомира, а он-то прожил, почитай, много больше других, они такими и были. Не стаики — ели. И сосны. Рыжие. С прожилками сломанных ветвей. Почерневших от времени и ветров. И всё так же все эти годы ели и сосны подступали к воде, но никак не могли до неё добраться. Сейчас им и вовсе это не удалось бы. Потому как между песчаным носом и еловой рыжиной змеилась белая прогалина. Которая и удивила Тихомира. И даже не сама она, хоть прежде видеть таких не доводилось.

Тихомир, немало поживший общинный травник, подивился не столько белизне, сколько красным пятнам на ней.

Что-то смутно напомнило ему это видение. Из той, далёкой жизни. Когда он ещё не был травником. Но у него был большой белый платок. Не плат, голову покрывать, подобно бабам. Платок. Носовой. И на нём…

Тихомир встрепенулся как от удара.

Песчаный нос. Белый платок. Платок носовой…

А какой же ещё, не на голове ж его ему носить, только нос и вытирать. Когда…

Когда что?

Когда красные брызги.

Вот что вывело травника из равновесия! Пока душевного.

Кровь. Красная на белом. Как давным-давно алела она на его носовом платке! Предвещая нелёгкую смерть.

Вот только тогда обошлось. Не просто обошлось. Не сбылось. И на годы растянулось. Да что годы — десятилетия прошли! Если не больше. Вот только мог ли травник столько прожить…

Но прожил ведь. И теперь опять видел красное на белом. Только перед ним был не платок. Платком луг не накроешь. А белое полотнище раскинулось по всей длине границы речного песка и трав рыжего леса. Им половину посада можно было укрыть. А уж носы вытереть…

Тихомир судорожно хватался за всё, что попадало под руки. Хотя что попадало-то… Одни сломанные ветки да стебли рогозы. Да и толку, что попадало. Никак не мог он совладать с рук дрожанием. А главное — с ситуацией. Которая ему не нравилась. С того самого момента, как он увидел разбросанные по берегу белые полотнища то ли простыней, то ли полотенец. Не парусов же, которых здесь отродясь не видали. Да и сам он паруса едва помнил. А вот платки, простыни… Белоснежные к тому ж… Как ни крути — княжьи. Ни у самого травника и ни у кого другого в посаде столько полотна не было. И быть не могло. Да ещё и чтобы так безжалостно его бросить. К тому же перепачкав. Кровью.

В том, что ткань в крови, Тихомир не сомневался. Никакая это не краска, да и красить красным полотно удовольствие не из дешёвых. Кому могла бы прийти в голову такая глупость? Даже на княжеском подворье. К тому ж довольно далёком. Полдня пути. И это конному. Но где ж коней взять? Их, как и парусов, внезапно понял Тихомир, здесь, в посаде, не было и нет. А вот кровь — есть. И свежая.

Но и это не было главным.

Главным было то, что Тихомир разглядел в ворохе материи. Дорогой. Белёной. И всё ж окровавленной. Пусть и местами. Но с брызгами кровавыми по белому полю. Отделившему воду от суши.

А разглядел он в тканом белом поле детские ручонки. Которые тянулись к какой-то травинке. Признать которую травник, несмотря на весь свой опыт, никак не мог. По причине застивших глаза слёз.

Они полились, едва травник разглядел дитя человеческое на этом забытом всеми лугу. Не то, чтоб Тихомир был слаб на слезу. Или дитяткой умилился.

Слёзы покатились сами по себе. Тихомир отчёта в том себе не отдавал. Потому и справиться с ними не мог.

— Что ж деется-то, — только и повторял да повторял раз за разом. И выискивал глазами, пристраивался, как бы сподручнее взять дитя на руки. Он-то уже и позабыл, как это делается. Свои дети давно выросли и выпорхнули из отчего дома. Да и было-то того дома — одно название. А как и Беляна его ушла к праотцам, так дома и вовсе не стало. Так, сараюшка, где за каждым бревном травы сушились да гуляли осенние ветра в щелях. Заделать которые у него руки не доходили. Раньше на Беляне то было. А нынче ему всё равно. Мясо на его старческих костях от сквозняков заветривалось, но пока не портилось. Хоть суставы и ворчали порой. Точнее, скрипели. Но то не повод домом заняться. Когда других дел невпроворот. А времени осталось всего нечего. Если вообще осталось.

Впрочем, самому себе можно было и не врать. Как оставила его Беляна, Тихомир и думать о доме перестал. Действительно, сколько там ему осталось… И так сойдёт. Ну, разве что ради трав и тех, кому они помогали, он и жил. А теперь вот на тебе, дитя. И куда ему с ним?

Тихомир судорожно собрал и скомкал полотнища, разбросанные по лугу, свернул их в тугой узел. И только потом вновь подступился к дитяти. Полотно взял, чтоб было, значит, чем дитя укутать. Не украл, нет. Поднял. Ну, да, чужое взял. Так для ребёнка ж. Да и брошено оно. Где тут хозяина искать? Или хозяйку. По крови? И потом, раз бросили, значит, не особо нуждались. В таком богатстве-то. А вот мальцу — в самый раз. И завернуть. Сейчас. Да и потом, на первый случай, вместо отцовской рубахи. В которую надо было бы заворачивать ребёнка едва он голос подал. После того как пришёл в этот мир. Да только где ж взять ту рубаху? Когда ни отца, ни матери нет. А спасать дитя надо. Ведь всяк, приходящий в этот мир, важен роду. Хоть и сомневался Тихомир в том, что дитятко своё, посадское. Он-то, почитай, всех баб и девиц знал, ни одна брюхатой не ходила. Да и от кого понести! Вот уже полгода, как по весне всех мужиков, от млада до стара, дружинники княжеские увели. На войну с супостатом увели. Всех увели, мальцов только и оставили. Мальчишек, у кого рубахи были ещё до земли. В лучшем случае до колен. Но так и было-то таких на сорок дворов и дюжину землянок дай бог пяток, остальные девки. А взрослых мужчин, всех, ещё допрежь увели. И ни один покуда не вернулся. Только Тихомир из зрелых мужиков и остался. По причине немочи. Стар стал. Какое там копьё поднять — пучок травы порой был ему непосильной ношей. А сейчас вот сил не было мальца подхватить. Да и то сказать — куда его потом? В разваливающуюся хибару за посадом? Так долго ли протянет там малец? И кормить его чем?