Крылья по рецепту

Глава 1

— Диана, сестрёнка, умоляю, открой глазки…

Тихий детский всхлип пробрал до глубины души.

— Дианочка, открой глазки… я подарю тебе свою саблю и деревянную лошадку…

— Госпожа, уведите ребёнка. Поздно. Её не вернуть, — с грустью констатировал мужской голос.

— Тео, иди в свою комнату, — резко потребовал неприятный женский голос. И тут же добавил: — Что я сейчас скажу мужу? Кто будет убираться в доме?

На фоне детского плача в моей груди поднималось негодование — горячее, злое, живое. И поверх чужих голосов, поверх незнакомого запаха пыли билась одна-единственная ясная мысль, короткая, как формула:

«Конденсаторы не разряжены. Я умерла».

Закашлявшись под визг трех голосов, я резко села и медленно открыла глаза.

В голове ровно, тонко гудело на одной ноте, как будто в черепе забыли выключить трансформатор.

— Диана!

Детский голос сорвался на счастливый всхлип, пробившись сквозь звон в ушах. Я с трудом повернула голову.

У самой кровати, уткнувшись подбородком в жёсткий край одеяла, стоял на коленях мальчик лет семи, не больше. Тёмно-русые вихры торчали во все стороны, как будто он теребил волосы пальцами. Огромные карие глаза были красными, опухшими, по щекам тянулись две ровные мокрые дорожки — видно, по ним скатилась не одна слеза. Он сжимал край одеяла с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Ты живая, — прошептал он так, словно боялся громким словом всё испортить. — Я знал… я знал, что ты жива.

«Живая», — отозвалось где-то глубоко внутри, и почему-то предательски защипало в носу.

За его спиной, прислонившись плечом к стене, стояла женщина. Лет сорока, худая, с острыми плечами, в темном глухом платье. Правильные черты лица, высокие скулы, темные волосы, гладко собранные в тугой узел на затылке; пожалуй, ее можно было бы назвать красивой, если бы не губы. Тонкие, поджатые, они складывались в вежливую улыбку, от которой веяло холодом сильнее, чем от распахнутого настежь окна. И смотрела она на меня так, словно я была мухой, которую она прихлопнула, а та вдруг ожила.

«Виенна Морис», — услужливо подсказала чужая память и тут же, извиняясь, опустила голову.

— Вы кто? — хрипло выговорила я, обводя взглядом комнату.

Вопрос вырвался сам собой — глупый, ненужный. Я прекрасно знала, кто передо мной. Имя всплыло из ниоткуда, как телефонный номер, который не набирала годами, но палец все помнит.

— Нет, вы только послушайте, доктор! — Виенна всплеснула руками, обращаясь к человеку невысокого роста с потрёпанным саквояжем, стоявшему в углу комнаты. — Она решила притвориться, что потеряла память! Книжек начиталась, Диана? Упала с трёх ступенек в подвале — и вот тебе трагедия вселенского масштаба. Ни синяка, ни шишки, хоть лупой ищи.

— Госпожа Виенна, прошу вас, не кричите, — устало попросил доктор. — Ваша дочь только что пришла в себя. Можно сказать, вернулась с того света…

— Падчерица, — отчеканила Виенна.

Верхняя губа на мгновение дрогнула и приподнялась у переносицы, так кривятся от кислого вкуса, еще не поднеся ложку ко рту. Одно слово, а как будто щелкнула пальцами по носу.

«Ну что ж, добро пожаловать в новую семью, Диана Синичкина», — мрачно подумала я.

Доктор неопределенно хмыкнул, обошел мальчика и склонился над кроватью. От него пахло дешевым табаком и какими-то травами.

— Что-то болит, госпожа?

— Голова, — честно ответила я.

Мальчик — Тео, — мягко подсказала память, как подсказывают имя любимой книги, — тут же осторожно погладил меня по руке, словно боясь, что я рассыплюсь.

— Неудивительно, — кивнул доктор. — С лестницы, да по каменным ступеням… Переломов я не обнаружил, так что, скорее всего, это была временная потеря сознания. Попейте микстуры, полежите два дня в постели и…

— Какие ещё два дня? — Виенна всплеснула руками так, будто доктор предложил ей лично отнести меня на руках в императорский дворец. — А кто работать будет, доктор? Кухарка?

— Дело ваше, госпожа, — голос доктора стал на полтона суше. — Но девушке нужно хотя бы до завтра отдохнуть и усиленно питаться.

«Усиленно питаться», — мысленно повторила я и едва не усмехнулась. Судя по запаху в комнате, «усиленным» здесь считалось питание, в котором в капусту добавляли ложку масла.

— Мамочка, пожалуйста, — тихо произнёс Тео.

Он поднялся с колен, все еще держась за край одеяла, и посмотрел на Виенну снизу вверх — так смотрят на грозовое небо, прикидывая, успеешь ли добежать до крыльца. Я внутренне напряглась: сейчас она накричит и на него. Но мачеха лишь поморщилась, словно проглотила несвежую устрицу.

— Хорошо, до утра, но ни минутой дольше, — и тут же, повернувшись к доктору: — Выписывайте лекарства подешевле, у нас тут не монетный двор.

Глава 2

Дальше они о чем-то говорили — кажется, об оплате, об очередном визите, но я уже не слушала. Веки налились свинцом, голос Виенны превратился в ровный гул, и в этом гуле, словно на второй дорожке плохо смонтированной записи, снова зазвучало другое.

Гудение люминесцентных ламп. Потрескивание конденсаторов, словно стрекот сверчков в траве. Черные окна, в которых отражается только моя сутулая спина за столом с разложенными тетрадями.

«Еще одну серию замеров, — говорю я кому-то через плечо. — Если сейчас не закончим, Виктор Палыч нас завтра съест».

Скрипнула дверь — там, в лаборатории, и здесь, в чужой комнате, одновременно.

Я медленно опустилась на подушку и закрыла глаза.

Дверь закрылась, и стало тихо.

И вот тогда меня накрыло.

Я вцепилась пальцами в виски, словно хотела удержать череп, который вот-вот треснет. Хотелось кричать — от ужаса, от злости, от такой острой, детской жалости к себе, что в горле встал ком размером с кулак.

— Не может быть, — шептала я в подушку, — не мо-жет. Это же чистая фантастика, перемещений в другие миры просто не существует, ведь есть закон сохранения массы, закон сохранения энергии, и теоретически подобное исключено, а уж эмпирически — тем более.

Я была физиком и знала, о чем говорю.

Но внутри меня, где-то под рёбрами, сидел очень неприятный внутренний голос. Он держал в руках красную сигнальную лампочку и настойчиво ею мигал. «Произошло, дорогая. Произошло. Именно с тобой».

Почему я была так уверена?

Потому что помнила все. Слишком отчетливо — так, как помнят только то, от чего хочется отвернуться.

Лаборатория. Поздний вечер. Лена на минутку вышла в уборную — «пора закругляться, домой хочется», — и не успела дверь как следует скрипнуть, как она распахнулась снова. Без стука.

Сергей. Однокурсник, который никогда не слышал слова «нет», — из любого разговора выходил с улыбкой, как будто мы просто о чем-то договорились. «Два билета, хорошие места, партер». Шаг ко мне. Еще шаг. Руки на плечах. Пальцы, нащупавшие пуговицу халата.

И мое — резкое, холодное, идущее из самой глубины — «нет». Толчок обеими ладонями, злобный, настоящий. Его качнуло назад, он нелепо взмахнул руками. Я уперлась в стол, задела локтем стойку — и толстый черный провод с потрескавшейся изоляцией соскользнул с держателя, лег поперек столешницы оголенной медной жилой вверх.

«Стой! Здесь установка под напряжением, не лезь…»

Он не услышал. Никогда не слышал. Шагнул ко мне, схватил за запястье и потянул на себя. Я инстинктивно рванулась в сторону, как зверь из капкана. Нога зацепилась за ножку стула. Я упала спиной на стол и успела лишь подумать, коротко и ясно:

«Конденсаторы не разряжены».

Левая ладонь — на металлической станине. Правая — на оголенной медной клемме конденсаторной батареи.

Мир вспыхнул.

Боли не было. Показалось, будто меня всю, от пяток до макушки, одним коротким рывком выдернули из тела. Будто кто-то щелкнул огромным выключателем, и свет, звуки, мысли, Сережа, лаборатория, гудение ламп, запах озона, крик где-то далеко в коридоре — все сжалось в одну белую точку и погасло.

При таком разряде через сердце не выживают. Я знала.

Подушка под щекой была старая, жёсткая, пахла пылью и старым бельём. В эту подушку я и заплакала — беззвучно, как плачут взрослые, стесняющиеся собственных слёз.

Папа… Брат… Бабушка… Дедушка…

Кто им позвонит? Как им сказать? Я представила лицо папы, когда он снимет трубку, и у меня перехватило дыхание. Представила бабушку — она сядет на табуретку в коридоре, как всегда делает, когда приходят плохие новости, и будет долго-долго молчать, прижимая к груди вафельное полотенце. А брат… брат стиснет зубы и станет тем, кем и должен быть старший. Опорой.

«Держись, Витька, — подумала я, уткнувшись в подушку. — Держитесь там все. Не знаю, услышите ли вы меня, но я очень вас прошу».

Жаль. На его свадьбу я так и не попала.

А пока я плакала, в висках, словно кто-то аккуратно раскладывал по полочкам чужой архив, всплывали воспоминания. Не мои. Тёплые, печальные, слегка выцветшие по краям, как старые фотографии.

Этот мир, эта комната, эта жёсткая подушка принадлежали Диане Морис, девятнадцати лет. Тёмно-русая коса, серо-голубые глаза, тихий голос. Девочка, которая, как и я, когда-то потеряла мать. Только ей повезло меньше: отец, думая сделать «как лучше», привёл в дом другую женщину с двумя дочерьми. Хотел дать Диане семью, а вышло ещё хуже.

«Тёзка, — горько подумала я. — Надо же. Обе Дианы, обе без мам. Видимо, судьба решила сэкономить на именах».

Дверь снова скрипнула — тихо, виновато.

— Сестра, — шёпотом, — я принёс, пока мама не видела.