Ксения Чуева. Шепот касания.

Глава 1

Я всегда просыпалась за несколько секунд до будильника. Эта привычка сформировалась у меня из необходимости контролировать всю свою жизнь. Каждое своё движение.

Однако, будильник я всё равно заводила. Хотелось быть обычным человеком, как все. Я хлопала по нему рукой, потому что так было нужно. А ещё потому, что это было безопасно.

Это был важный момент.

Дома я могла трогать вещи. Все подряд. Без последствий.

Я могла сжать край простыни, провести пальцами по тёплой кружке, опереться ладонями о стол - и ничего не происходило. Ни шёпота. Ни вспышек. Ни чужих жизней, решивших внезапно пролезть в мою голову.

Иногда я даже проверяла. Так, из чистого упрямства.

Трогала предметы чуть дольше, чем нужно, словно вызывая их на дуэль.

Молчали. Вели себя прилично. Хорошие вещи, мои. Воспитанные.

На сковородке вкусно шкворчала глазунья, одуряюще пах свежесваренный кофе, телевизор бормотал новости негромко - я почти не вслушивалась. В такие моменты я забывала, что я - не как все. Ну, с лёгкими странностями. У кого их нет?

О том, что я конкретно с приветом, жизнь напоминала тогда, когда я начинала куда-нибудь собираться. В данном случае - на работу. А ещё точнее - в командировку на Карельские петроглифы.

Я открыла дверцу шкафа и привычно усмехнулась.

Если бы выражение «менять как перчатки» придумали сейчас, то явно это было бы обо мне. Перчатки у меня были на любой случай жизни, смерти и иных приключений.

Дневные, вечерние, рабочие.

Тонкие, плотные, «чтобы не бросалось в глаза» и «чтобы не умереть эмоционально».

Были и красивые. Потому что если уж сходить с ума, то со вкусом.

Это не было хобби. Хобби приносят радость.

Мои же перчатки были необходимостью. Моей второй кожей рук, когда я находилась вне дома.

Я выбрала серые - универсальные. Надела, поправила и глянула на себя в зеркало.

Лицо у меня было обычное. Красивое даже, если не знать, что в голове. Глаза смотрели внимательно и немного насмешливо. Потому что если не иронизировать над собой, сходить с ума было бы совсем грустно.

На двери у меня висела грифельная доска. На таких, обычно, люди, живущие вместе, оставляют друг другу записки, а парочки рисуют милые глупые сердечки цветными мелками. Моя доска была сугубо интерьерная, потому что отношений у меня не было.

Нет, желающие находились. Регулярно.

Но мой небогатый опыт показывал, что в голову другим людям лучше не лезть и мыслей их не читать. А у меня так не получалось при всём желании. После нескольких попыток мне проще было считать, что я тупо не создана для отношений, ячеек общества и вообще для социума.

Я вышла из дома, кивнула консьержу, получила в ответ его обычное «хорошего дня» и ускорила шаг, направляясь к стоянке. Мне нужно было поторопиться - заскочить на работу в музей за документами и пилить часов семь-восемь до Петрозаводска.

В музее всё текло как положено. Перчатки здесь были не странностью, а пропуском в профессию. Реставратор без перчаток - как хирург без них.

- Ксения Дмитриевна, вы слой уже смотрели? - спросил мастер, не подходя ближе, издалека.

- Конечно, - сказала я. - Он притворяется стабильным, но я ему не верю. Вернусь - мы с ним продолжим.

Мастер хмыкнул.

- Ты на петроглифы? Вандализм ликвидировать?

- Ага.

- Ну хоть воздухом подышишь, а то всё пылюкой нашей, да красками.

Я взяла всё, что нужно: кисти, реактивы, специальные смыватели, респираторы и отправилась в дорогу.

Поезда, автобусы и самолёты были для меня личной китайской пыткой: слишком много людей, слишком много вещей, слишком много случайных касаний. Машина же была идеальна. Закрытая капсула. Металл, пластик, руль, который знал только меня. За рулём я могла путешествовать спокойно.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Странно, но это было как… предвкушение. Сердце стучало радостно и громко, как набат.

На половине пути я свернула к маленькой придорожной кофейне. Тихой, полупустой. Взяла кофе и булочки, устроилась у окна, достала из сумки папку, чтобы ещё раз рассмотреть фотографии.

Я знала, что сейчас будет. Стоило взять их в руки - даже в перчатках - как внутри поднималась волна. Сердце колотилось так, будто я стояла на краю пропасти. Не той, где падают и ломают кости, а той, где шаг - и тебя подхватывает воздух.

Не падение.

Полёт.

Карельские петроглифы тянули меня давно. С первого взгляда. С первой лекции. С первой чёрно-белой иллюстрации в учебнике. Мне всегда казалось, что они смотрят в ответ. Они вызывали любопытство, восторженный страх и вот это чувство парения. Я столько раз хотела туда поехать.

И столько раз что-то не складывалось.

А теперь вот - вандализм чьих-то гадких ручонок. Такая рабочая прозаичная причина.

Я рассматривала фотографии повреждений, линии, пятна, чужую краску на древнем камне - и чувствовала то же, что и прежде. А ещё, как будто меня туда звали. Настойчиво. Почти нетерпеливо.

Я подняла голову, чтобы перевести дыхание, и наткнулась на взгляд.

Рыжеватый парень сидел за столиком у стены и смотрел на меня с той самой лёгкой улыбкой, которую я уже видела. Где-то. Несколько раз. А где? Тоже в кофейне, точно. У музея, куда выхожу в обеденный перерыв.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить.

Да. Точно. Он.

Рыжий кивнул - спокойно, без намёка на вторжение. Я ответила тем же. Совпадение было странным, но не настолько, чтобы портить себе момент. Наверное, если бы у меня была паранойя - я бы подумала, что рыжий меня преследует.

Я снова посмотрела на фотографии.

Когда подняла голову во второй раз, парень уже смотрел в окно.

Через несколько минут я закрыла папку, расплатилась и вышла.

В Петрозаводске я была ближе к вечеру. Созвонившись с местным музеем, сообщила, что приехала и завтра с утра готова приступить.

Есть не хотелось. В гостинице торчать тоже. Хотелось кофе и немного размяться после долгих часов за рулём.

Глава 2

Приходила я в себя постепенно, как будто всплывала из глубокой, тёплой воды. Сначала было ощущение тела - удивительно лёгкого, почти невесомого. Потом - запах. Тонкий, едва уловимый, дымный, словно где-то неподалёку тлели угли или давно погас костёр, но память о нём ещё держалась в воздухе.

Я лежала на земле. Под спиной мягко пружинил ковёр из сосновых иголок, сухих, чистых, пахнущих солнцем и смолой. Было тихо. Не той музейной тишиной, в которой слышно собственное дыхание, а глубокой, природной - спокойной, принимающей. Я открыла глаза.

Мир вокруг выглядел почти тем же - сосны, камень, свет, - и всё же что-то было не так. Неуловимо. Как в комнате, где вроде бы ничего не переставляли, но ты сразу чувствуешь: здесь кто-то был. Воздух казался плотнее, свет - мягче, тени - гуще.

Мне было… спокойно. Я даже удивилась этому ощущению и мысленно перебрала слова, пытаясь подобрать точное.

Спокойно - не совсем.

Хорошо - слишком просто.

И вдруг нашлось: благостно.

Слово странное, старомодное, но удивительно подходящее.

Впрочем после этого ко мне пришло осознание того, что лежу я голая, покрытая лишь непонятной грубой тряпицей, а иголки покалывают мне спину не через тонкий свитшот, а царапают кожу безо всяких препятствий. По шее пробежало какое-то насекомое, шустро перебирая лапками и я подскочила, держа дерюжку на груди, чтобы не свалилась. А потом почувствовала прикосновение. Чью-то руку. Она держала мою - осторожно, но уверенно. Кожа была сухой, тонкой, как старый пергамент, тёплой, живой. Надо мной склонился человек.

Старик - или, вернее, очень пожилой мужчина. Лицо его почти скрывала белая борода, густая, неровная, с такими же белыми, кустистыми бровями. Глаза - светлые, внимательные, смотрели на меня без тревоги, но с ожиданием, словно он ждал именно этого момента.

На нём была простая тёмная одежда - длинная, свободная, подпоясанная верёвкой. Поверх - грубый, выцветший плащ или ряса, не сразу поймёшь. На голове - простая шапочка, тоже тёмная, без украшений.

Я моргнула.

- Мне… - голос прозвучал глухо, будто не совсем мой. - Мне что, плохо стало? Я… сознание потеряла?

- Очнулась дева, - сказал он негромко. - И то, слава Богу.

Речь его была немного странной, не современной. Он помог мне сесть, а потом… я уперлась руками, чтобы встать.

Земля ударила в ладони - и мир разом треснул.

Сначала звук. Глухой, тяжёлый, будто под самой кожей: топот копыт, сбивчивый, рваный, всё ближе. Скрип тележных осей. Металл о металл. Чей-то короткий, злой окрик.

Потом - голоса, сразу много. Не слова, а обрывки, как если бы кто-то рвал ткань на лоскуты.

«Не пущай…»

«Матушка… матушка…»

«Господи, спаси и сохрани…»

Вдруг - песня. Девичья, тонкая, на одном дыхании. Всего две строчки, оборванные на середине, будто певицу резко дёрнули за плечо. Мелодия застряла в голове, завибрировала, пошла кругом.

Запах дыма. Кислый, сырой. Пот и кровь.

Картинки накладывались одна на другую: босые ноги по холодной земле, подол, испачканный глиной, узелок в руках, выскальзывающий, падающий. Чужой плач - высокий, захлёбывающийся. И рядом - чужая мысль, чёткая, как удар: успеть бы до темна.

Кусок дерюги, в который я куталась, добавил своего: озноб, долгая дорога. Женщина, считающая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три… не оглядываться.

И вдруг - тишина. На долю секунды.

А затем - страх, древний, плотный. Страх перед лесом. Перед ночью. Перед тем, что не имеет имени.

Информация шла валом, без очереди, без жалости. Даты мелькали, как искры - 1647, 1663 - и тут же гасли. Чужие имена всплывали и тонули, не успев оформиться.

- Где мои перчатки??? - закричала я, пытаясь перекричать этот страшный поток. Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу.

- Ах, ты напасть, - засуетился Филарет, - голова два уха, возьми вот рукавицы мои, ох, беда… Как есть - запамятовал!

Я натянула устрашающего размера рукавицы, в каждую из которых могло уместиться обе мои ноги и теперь неловко куталась в импровизированный, местами драный, “палантин”. Поток отпускал медленно, неохотно.

“Ограбили меня, что ли?!”

- У меня… у меня же ещё сумка была! С документами.

Я завертела головой. Старик покачал головой и чуть сжал мою руку.

- Оставь, пустое, - сказал он спокойно. - Пойдём со мной в скит. Отдышишься.

Я хотела возразить сначала. Спросить. Но не сделала ни того, ни другого. Просто кивнула. Поняла, что так надо.

Старик повернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. И я пошла - всё ещё не до конца понимая, что происходит, но доверяя своему странному спутнику полностью. Только куталась в тряпку эту, да поправляла широченные рукавицы, которые доходили мне до локтя.

Скит оказался совсем рядом - небольшая изба, почерневшая от времени, прижавшаяся к скале так, будто росла вместе с ней. Ни табличек, ни дорожек, ни других следов цивилизации вроде ограждений или фонарей.

Я замялась у порога, не зная, как здесь принято. Старик вошёл первым, пригласив меня жестом. Внутри было тепло, пахло дымком, травами и чем-то ещё - сухим и терпким.

- Как вас… - начала я и осеклась, не зная, как спросить правильно.

- Филарет, - сказал он просто. - Раб Божий.

Я кивнула и, помедлив, представилась в ответ:

- Ксения.

Он посмотрел на меня с той же спокойной, чуть насмешливой внимательностью.

- Знаю, - сказал он. - Ксения Дмитриевна.

Я вздрогнула.

- Простите… - начала я. - Мы ведь только что… Я вам не представлялась полностью. “Может, он всё-таки знает, где моя сумка с документами? И, кстати, мне бы хоть во что-нибудь одеться. Как же я без перчаток…”

Старик улыбнулся - мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.

Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.

Глава 3

Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы - привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.

- Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, - наконец сказал он. - При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача - противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула - вежливо, без комментариев.

- Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, - он произнёс это без нажима, как констатацию. - Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.

Он прищурился.

- Пока понятно?

- В целом - да, - спокойно ответила я. - Звучит как фантастическая авантюра.

Уголок его губ дёрнулся - почти улыбка, но скорее рефлекс.

- Выбор людей от нас не зависел, - продолжил он. - Мы ожидали увидеть крепких, закалённых мужчин. Военных. Либо хотя бы людей с соответствующим складом.

Он посмотрел прямо на меня.

- Но вместо этого появились вы. И… подобные вам.

- Женщины, - подсказала я. - Страшно подумать.

- Непрактично, - сухо поправил он. - И, признаюсь, крайне неудобно.

- Взаимно, - ответила я без злобы. - Если я не подхожу под техническое задание, может, вернём меня обратно? У меня вообще-то работа, дом, своя жизнь - плохая или хорошая, но своя.

Он медленно покачал головой.

- Это невозможно. Выбор уже сделан. Обратного пути нет. Даже если бы я этого желал.

- А вы желаете? - уточнила я, чуть наклонив голову.

- Более чем, - неожиданно честно сказал он. - Мы готовились к одному, а получили другое. Но выбора у нас больше нет. Остаётся лишь сотрудничество.

- Звучит как приговор, - заметила я. - Но суть в том, что помочь я вам ничем не смогу. У меня нет ни силы, ни оружия, я обычный человек.

Он смотрел на меня долго, пристально, словно решая что-то про себя..

- Вы в этом уверены? - наконец спросил он. - Странности есть? Необычные ощущения. То, что вы предпочитали не обсуждать и не объяснять. Было? Не пытайтесь что-либо скрыть от меня. Кое-что я о вас уже знаю, так уж получилось. Есть у вас…

Я усмехнулась - коротко, почти невесело.

- Если вы сейчас скажете «дар», я встану и уйду. Даже если дверь заперта.

- Скажу «особенность», - спокойно ответил он. - И попрошу вас рассказать о руках.

Я машинально убрала ладони с коленей.

- Плохо, - сказала я. - С ними всё плохо.

- Подробней.

Я вздохнула.

- Проявилось это, когда я стала взрослеть. Не сразу, постепенно. Сначала - вещи. Берёшь предмет, а в голове всплывает… мусор. Цифры. Даты. Обрывки слов. Иногда - целые фразы. Не всегда понятно, откуда и к чему. Как будто радио ловит чужие волны.

Он слушал очень внимательно.

- А люди?

Я скривилась.

- А вот люди - ещё хуже. Если касаюсь человека, - я сделала паузу, прогоняя сквозь себя неприятные воспоминания, - случайно или нет, начинаю слышать его мысли.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

- И знаете что? Люди гораздо неприятнее, чем есть на самом деле. Даже самые лучшие из них. Они там, в голове, не церемонятся. Бывает, человек улыбается тебе в лицо, а сам такое думает… Лучше совсем не знать.

- Вы научились это контролировать?

- Я научилась не прикасаться, - сухо ответила я. - И не заводить отношений. И держать дистанцию. Это, знаете ли, сильно упрощает мою жизнь.

Победоносцев откинулся на спинку стула.

- Поэтому перчаточки не сымаете, понятно… То, что вы описываете, Ксения Дмитриевна, - это не болезнь и не проклятие ваше. Это выраженная форма экстрасенсорной чувствительности. Причём крайне редкой интенсивности.

- Суперсила, - вздохнула я. - Великолепно. Всю жизнь мечтала.

- И именно поэтому вы здесь, - тихо сказал он. - Вы - инструмент для нашего дела.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

- Даже не человек, - прошептала я, - вы бы хоть поделикатнее были, господин Победоносцев, раз вам мужланы не достались.

Однако Победоносцева, кажется, занимала совсем иная мысль - далёкая от моих душевных переживаний и уж точно не склонная к сочувствию. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь, прикидывая что-то в уме, взвешивая, сопоставляя. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко.

- А давайте проверим, - сказал он неожиданно легко и протянул мне руку. Глаза его при этом блеснули живо, почти азартно. - Сможете ли вы прочитать, об чём я сейчас думаю?

Я внутренне ощетинилась. Только что ведь объяснила, что ненавижу это всё... Но во мне что-то щёлкнуло - какая-то злость, приправленная упрямым задором.

Я откинула голову, посмотрела на него снизу вверх и ответила нарочито развязно:

- А пожалллста.

Стянула перчатку и взяла его за руку.

Мгновение - и мир дёрнулся, словно картинку резко сменили. Никаких дат, никакой мешанины. Только чёткая, холодная мысль, сформулированная ясно, без слов:

“Хорошая девица. Спокойная. Послушная. Обучаемая. Проблем не доставит.”

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

- Может, ещё и удобная?! С чего вы взяли? - спросила я вслух, прищурившись. - Может, я сейчас устрою дебош. Или истерику. Или вообще подожгу вам тут что-нибудь.

Он рассмеялся. Не зло, не громко - коротко и искренне, как человек, получивший именно тот результат, на который рассчитывал.

- Нет, Ксения Дмитриевна, - сказал он, качнув головой. - Не учините. Вы слишком хорошо воспитаны, слишком умны и слишком привыкли держать себя в руках.

Я решилась задать вопрос, который не выходил у меня из головы.

Глава 4

Нас собрали в зале с высокими окнами. Я оглядывалась на своих четырёх коллег - таких же потерянных и одновременно собранных, как и я сама. В наших аккуратных бело-синих платьях и строгих шляпках мы больше напоминали выпускниц Смольного, чем женщин, которых прошлое решило рекрутировать для опасной работы. Кто-то держался уверенно, кто-то с любопытством, кто-то с едва заметным вызовом. Я ловила себя на том, что невольно любуюсь - не внешностью даже, а тем, как по-разному они существовали в этом новом времени.

Перед присягой Победоносцев лично вручил мне документы. Я пробежалась взглядом по строкам и вдруг испытала облегчение: имя оставили прежним. Чуева Ксения Дмитриевна. Фамилия Рябинина мне всегда нравилась, но эта - новая - почему-то сразу зацепила. Не разумом, а чем-то более глубоким, внутренним. Я почувствовала её своей. Не знаю, как иначе это назвать - просто… учуяла.

Когда настала моя очередь произносить слова присяги, голос дрогнул лишь на секунду. Потом я выпрямилась и сказала их чётко, осознавая: назад дороги больше нет.

После присяги нас привезли в особняк ведомства Победоносцева. Дом был роскошным: тяжёлые портьеры, ровный свет, паркетный пол блестел, как маслице, воздух свежий, пахнущий воском медовых свечей, деревом и ароматами чего-то вкусного: я уловила соблазнительные запахи жареной рыбки и свежей выпечки, поэтому настроение сразу невольно поднялось. Всё-таки в монастыре кормили сытно, конечно, но очень просто. Этих вот радостей жизни не хватало.

Я вошла в большую залу и меня сразу проводили за стол, к отведённому месту. Все девушки-коллеги уже были здесь, а ко мне подошел официант.

Победоносцев сидел во главе стола и наблюдал за происходящим словно кот за мышками: внимательно, расчётливо, но с мягкой благосклонностью.

Стол был накрыт безукоризненно. Официанты скользили по паркету, словно по льду, предлагая одно блюдо за другим: один аккуратно ставил тарелку рядом с Ириной Петровной, другой наклонялся, предлагая какие-то закуски Полине Андреевне.

Понемногу информационный поток заполнял пространство в моей голове: каждый малейший жест, каждое движение девушек создавали тонкую сеть, которую я ощущала как лёгкую вибрацию в голове. Наверное потому, что каждая обладала сильнейшим даром, на который мой “сенсор” не мог не реагировать.

Ирина Петровна сидела чуть поодаль слева, она ела с удивительным здоровым аппетитом, и я невольно улыбнулась: наверное, ей было вкусно не только есть, но и жить. Официант, освобождая место на столе, сдвинул поднос с рябчиками от неё в сторону, а Ирина уверенно и чуть возмущённо вернула его на место перед собой. Я тихонько засмеялась.

Полина Андреевна подняла бокал шампанского, и с наслаждением чуть закатила глаза, выпивая его одним длинным глотком, как после долгой жажды. Если бы я решилась сделать то же самое, меня потянуло бы на смех, танцы, объятия - всё, чего мне нельзя было себе позволить. Я сидела прямо, аккуратно держа бокал, и мысленно похвалила себя за самоконтроль, хотя немного завидовала - наверное, я выглядела так, словно кочергу проглотила.

Анна Львовна прошла мимо, задев стул рядом, тот почти упал на меня, потянув за собой со стола салфетку и столовое серебро. Она даже не моргнула, легко извинилась и прошествовала дальше. Я улыбнулась, думая: как им всем удаётся быть собой в этом театре? Научиться бы мне поскорее управлять этим своим даром, да поскорее, чтобы иметь возможность есть голыми руками, выпить, если захочется, обнять, или даже… Совсем ни к месту и не ко времени вспомнился вдруг тот загадочный рыжий из кофейни. Я поспешно прогнала его из своих мыслей “Кыш, кыш!” и продолжала наблюдать дальше.

Татьяна Фёдоровна сидела напротив, стройная, с высокими скулами, чёрными волосами и колдовскими глазами. Я задержала взгляд на ней, восхищаясь холодной, яркой красотой. Она, как и я, предпочитала наблюдать со стороны, а не активничать. Я слегка подняла бокал, салютуя ей, и она ответила лёгким кивком и приветливой улыбкой.

В этот момент Победоносцев встал, поднимая бокал, и произнёс длинный, напыщенный тост. Я послушала несколько секунд, отметила отрепетированную высокопарную красоту речи.

Я потихоньку всё же осушила свой бокал. Маленькими глоточками. С непривычки мягкий огонь пробежал по жилам, ударило в голову. А когда Победоносцев проходил мимо меня, расслабленно процитировала:

- Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…

Наш “шеф” замер, не зная, как расценивать мои слова. Учитывая мои способности, он вполне мог счесть это за предупреждение. Я рассмеялась и извинилась - больше мне пить точно не стоило, раз на Бродского потянуло.

***

Мне отвели квартиру недалеко от Фонтанки, дом 32. Скромную, но с высокими потолками, большими окнами и странным, почти домашним запахом старого дерева и мыла. Я быстро поняла, что здесь уже пытались жить аккуратно - и, возможно, даже счастливо. Даже без перчаток я не чувствовала беспокойства. Это подкупало.

Первым делом я разложила вещи. Их было немного: одежда, которую мне выдали, несколько книг, письменные принадлежности. Перчатки - мои, родные, привычные - я сложила отдельно, почти торжественно. Старые привычки не исчезают от смены эпохи.

Фоновый шум был, но не давил. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствую необходимости срочно бежать или прятаться.

Однажды я даже подумала, что могла бы родиться здесь.

Иногда я выходила гулять. Пешком. Без цели. Город принимал меня постепенно: мостами, набережными, лавками с запахом хлеба и кофе. В одной из таких кофеен я поймала себя на том, что автоматически ищу взглядом рыжие волосы. И усмехнулась. Глупость.

В очередной визит к Победоносцеву я уже чувствовала себя уверенно. Он выслушал мой краткий отчёт, задал несколько вопросов - больше для формы, чем по делу, - и вдруг откинулся в кресле.

- Ну что ж, Ксения Дмитриевна, - сказал он спокойно. - Пришло время кое-что прояснить. Помните, вы спрашивали про одного господина. Рыжеволосого.

Глава 5

В парадной было прохладно и гулко - звук шагов уходил вверх, к потолку, и возвращался обратно с лёгкой задержкой, будто дом раздумывал, стоит ли принимать нас. Я остановилась у первой ступеньки лестницы и вдруг поймала себя на том, что не спешу. Совсем.

- И что мне теперь делать? - спросила я, не оборачиваясь.

Матвей стоял чуть поодаль, не вторгался в моё пространство, не нависал - вообще вёл себя так, будто мы были не на месте преступления, а в музее, где экспонаты могут обидеться на резкое движение.

- Включайтесь, - ответил он спокойно. - Делайте то, что считаете нужным.

Вот так просто. Без инструкций, без наставлений. Я невольно усмехнулась: в этом времени мне, похоже, собирались доверять больше, чем я сама себе.

Я медленно сняла одну перчатку. Пальцы сразу ощутили прохладу воздуха - живую, влажную, пахнущую камнем и старым деревом. Помедлила. Потом сняла вторую. Сердце глухо стукнуло где-то под рёбрами, как перед прыжком в воду. Ведь я раньше никогда не снимала перчаток без необходимости. “Ксения, это - работа, вот и работай”

Закрыла глаза.

Сначала я просто коснулась ступени ладонью. Камень был тёплым, будто хранил в себе дневное солнце.Я поняла - это отозвался мой дар. И почти сразу - накрыло.

Не так, как раньше. Не резким ударом. Скорее - нарастающим шумом, как если бы кто-то медленно поворачивал ручку старого радиоприёмника.

…семь…

…девять…

…двадцать…

Цифры вспыхивали и гасли, не складываясь пока ни во что осмысленное. Потом - звук. Каблуки. Быстрые, нервные, сбивчивые. Женские. Чужое дыхание - частое, поверхностное.

Я провела рукой по перилам. Дерево оказалось гладким, отполированным десятками, сотнями прикосновений. И тут образ стал резче.

Колье.

Оно будто само всплыло перед внутренним взглядом - тяжёлое, сложное, с холодным блеском камней. Не на шее. Уже нет. Оно находилось в мужских руках. Широких, сильных. Эти руки не рвали, не срывали. Они раскладывали.

Медленно. Вдумчиво.

Звено к звену.

Как будто имело значение, как именно оно будет лежать.

Меня передёрнуло.

За картинкой колье пришёл следующий образ - молодая женщина. Лицо казалось расплывчатым, словно я смотрела сквозь воду, но поза - слишком неподвижная. Неестественно спокойная. И снова руки - те же самые - отдёргиваются, будто сделав всё необходимое.

Я резко отняла ладонь от перил и вдохнула. Воздух показался неожиданно густым.

- Я вижу… - сказала я вслух, больше себе, чем Матвею. - Рядом с ней был кто-то. Не вор. И не случайный человек. Он не спешил. Он знал, что делает.

Я открыла глаза. Матвей смотрел внимательно, но без давления - как врач, который ждёт, пока пациент сам сформулирует, что именно болит.

- Пока это всё? - спросил он.

- Пока да. - Я посмотрела на свои руки, будто видела их впервые. - Мне нужно больше. Пространство. Предметы.

Он кивнул, принимая это без малейшего сомнения.

- Тогда поднимемся в квартиру.

Мы начали подниматься. Я шла первой. Каждая ступень отзывалась тихим эхом внутри - не картинками, нет, скорее ощущением чужого присутствия, давнего, но не ушедшего до конца.

Матвей держался на шаг позади. Не подгонял, не подсказывал, не пытался взять на себя инициативу. И в этом было что-то по-настоящему правильное. Он мог бы командовать. Мог бы объяснять, направлять, контролировать. Но вместо этого - просто был рядом.

Я поймала себя на странной мысли: если бы мне когда-нибудь пришлось доверять кому-то в этом новом, зыбком мире, то именно такому человеку. Тому, кто не лезет в голову, даже когда имеет на это право.

На площадке перед квартирой я остановилась. Сердце снова забилось быстрее - знакомое ощущение.

- Здесь, - сказала я тихо. - Отсюда уже будет яснее.

Матвей молча достал ключи.

Квартира встретила нас тишиной - не уютной, а настороженной, будто она до сих пор не решила, стоит ли нас впускать. Воздух был застоявшийся, с лёгкой горечью - смесь пыли, старых духов и чего-то ещё, неуловимого, но неприятно знакомого.

Я машинально оглянулась на Матвея. Он стоял у двери, чуть в стороне, спиной к свету. Лицо спокойное, собранное, взгляд - строгий, внимательный. Он не собирался ни помогать, ни мешать. Просто присутствовал.

Это почему-то придало уверенности.

Я прошла вглубь комнаты и села на диван. Медленно, почти церемонно, как будто исполняя чью-то роль. Положила ладони по обе стороны от себя, на потёртую обивку. И почти сразу - будто другие руки легли поверх моих. Мужские.

Я увидела их ясно - те же самые, что и раньше. Уверенные, сильные, без дрожи. Эти руки уже были здесь. Они касались этого дивана. Здесь раскладывали колье. Не в спешке. Не в панике. А так, словно выполняли ритуал.

Я резко встала.

Подошла к шкафу. Дверца скрипнула, будто возражая, но я не остановилась. Провела ладонями по ряду платьев - ткань отзывалась шорохом, сухим и глухим. В голове вспыхивали короткие, обрывочные ощущения: холодный вечер, тяжесть подола, чужой взгляд со спины.

И вдруг - пустота.

Одного платья не было.

Я сразу поняла - именно того. В котором она погибла.

Шум в голове начал стихать. Не резко, а постепенно, как уходит прибой после сильной волны. Мысли замедлялись, образы тускнели, превращаясь в неприятное послевкусие.

Я отступила на шаг и прикрыла глаза.

Всё.

Я знала это ощущение. Сеанс закончился.

Огляделась уже обычным взглядом - без дара. И теперь детали начали складываться иначе. На столе - два бокала. Один чуть в стороне, будто его отставили не допив. Рядом - пепельница. В ней - затушенная сигара. Женщина здесь не курила. Я была в этом уверена.

Мне вдруг стало холодно. По-настоящему.

- Матвей, - сказала я тихо. - Я бы предпочла вернуться домой. Мне кажется, я больше здесь ничего не услышу. И… - я замялась, подбирая слова, - у меня никогда не бывает сразу цельной картины. Это всегда потом.

Глава 6

Матвей открыл блокнот, аккуратно положил его на стол передо мной и слегка кивнул, будто предупреждая: «Теперь твоя очередь». Я наклонилась, мои пальцы коснулись гладкой кожи обложки, и на мгновение в голове пронёсся слабый, но отчётливый шум: цифры, даты, обрывки слов, эмоции. Я медленно проводила взглядом по строкам, пытаясь соединить это все с событиями, которые мелькали у меня в голове при контакте с вещами в квартире.

- Можно ли мне посмотреть всё, что есть по делу? - спросила я, не отводя глаз от блокнота.

- Конечно, - сказал Матвей, отстранившись, чтобы не мешать. - Вот записи свидетелей, опросные листы и наблюдения хозяина дома. Всё, что было собрано до твоего вмешательства. Ты можешь соединить свои ощущения с этой информацией.

Я открыла папку с документами. В каждом слове ощущалась напряжённость - я чувствовала это кончиками пальцев: свидетели боялись, хозяин нервничал, но в моей голове было чёткое ощущение: что-то здесь неправильно. Я провела рукой по бумаге, мелькнули обрывки информации: последовательность действий, лица. Первое, что бросилось в глаза, - это прежняя привязка к дому, к предметам. Колье, которое лежало аккуратно рядом с телом, вновь всплыло перед глазами, и я будто снова видела чьи-то руки, осторожно раскладывающие его.

- Смотри, - сказала я, не отрываясь от страниц, - здесь есть первые два подозреваемых. Бывший муж и любовник.

Матвей кивнул, но не вмешивался, он держался в стороне, только слегка поправил бумаги.

Я перевела взгляд на запись о бывшем муже: «Вечер 12 марта, опрошены свидетели, театр „Мариинский“, время посещения: 19:45–21:30». Мелькнула цифра «45». В голове появилось ощущение, что кто-то смотрит на сцену с третьего балкона, и я увидела силуэт мужчины в темном пальто, но туманно. «Может, это он, а может, кто-то другой? - подумала я. - Алиби выглядит неплохо, но кто может гарантировать точность показаний свидетеля?»

Следующий блок - любовник. Его видели в закрытом мужском клубе, немного позже. Обрывки слов вспыхнули: «переписка», «приглашение», «двусмысленный тон». Снова цифры, время и место. Я наклонилась над страницами, словно собирая пазл: даты, движения, эмоции. И снова мелькнули руки, эти же руки, что раскладывали колье - на этот раз чуть быстрее, чуть неряшливее. Образ рваных действий создавал ощущение спешки, я увидела глаза - они выражали тревогу и скрытую злость.

- У обоих есть алиби, - пробормотала я. - Но что-то не складывается… Кто-то наблюдает за всеми действиями, но я пока не могу понять, кто именно. Как будто и не человек вовсе…

Матвей молча кивнул. Он не поправлял мои догадки, просто наблюдал. В его взгляде было уважение. Он доверял мне полностью.

Я открыла следующий лист - показания хозяина дома. И вот тут всё стало странно. Все, что раньше мелькало калейдоскопом начало складываться в четкую картину.

«Где-то здесь всё сходится», - подумала я. Хозяин дома явно сам заинтересованный в расследовании, говорил о том, что не доверяет очевидцам и что кто-то мог сознательно запутать следы.

Мелькнули фразы: «посторонний человек», «ранний вечер», «не опознан». И в этот момент я поняла, что мы подошли к третьему элементу пазла, которого пока не видели ни полиция, ни свидетели - тех, кто был рядом с жертвой, но оставался вне поля зрения. Их было двое - человек и некая сущность.

Я сложила руки на блокноте, пальцы почти ощущали то напряжение, которое витало в квартире: энергия недосказанности, эмоции, мотивы. Мозг начал соединять все воедино: руки, которые раскладывали колье; взгляды; фразы на французском и старорусском; опять цифры и даты. Всё это выстраивалось в моей голове будто в череду кадров, фильм без начала и конца, но с очевидным сюжетом.

- Матвей, - сказала я тихо, - видишь? Бывший муж, любовник… всё слишком очевидно. Но есть кто-то ещё. Человек, который, кажется, держал нить событий в своих руках, но не попадал в отчёты, как подозреваемый.

Матвей наклонился ближе, но не касался меня взглядом, просто наблюдая за моими руками. Его присутствие помогало мне сосредоточиться.

Я ощутила: этот человек, убийца, он сам хотел, чтобы правда вышла наружу, и все сведения в моих руках.

Я сделала паузу. Закрыла глаза, провела рукой по страницам блокнота, чтобы закрепить ощущения. И в этот момент до меня дошло: этот человек, хозяин дома, действительно вмешивался, направлял ход событий, но в то же время я услышала от него крик о помощи. Чтобы проверить свою догадку, я пролистнула несколько страниц, нашла имя хозяина и прикоснулась к нему ладонью.

- Матвей… - сказала я, слегка даже испугавшись, - её действительно убили. И я знаю, кто. Но… ты удивишься.

Матвей смотрел на меня очень серьезно.

- Ксения, я верно вас понял? Это был хозяин дома? Но ведь у него не было мотивов, к тому же он так активно помогал следствию.

- Я не могу утверждать этого однозначно, но я чувствую рядом с ним какую-то сущность. Нам нужно обратиться к госпоже Лиходеевой или Тумановой. Только они смогут подтвердить мои предположения.

Матвей посмотрел на часы так, словно они его подгоняли.

- Я сейчас должен быть на совещании у господина Победоносцева, - сказал он негромко, но очень собранно. - И, признаться, уже сильно опаздываю.

Говорил спокойно, но я чувствовала: он мысленно уже там, в кабинете важного государственного чиновника, среди тяжёлых решений и людей, от которых зависит слишком многое.

- Мы обязательно вызовем госпожу Лиходееву и госпожу Туманову, - продолжил он. - Кто-то из них сможет поработать с хозяином дома. Пообщаться. Или… повзаимодействовать, если потребуется.

Я кивнула. Слова доходили будто через воду. Голова всё ещё гудела - не резко, не больно, а так, словно внутри неё долго звенел колокол, а теперь звук медленно затухал.

Матвей посмотрел на меня внимательнее.

- Ксения, - он сделал паузу, подбирая формулировку, - как вы думаете… какие у него могли быть причины убить свою… - он замялся, - жиличку? Или как корректнее это назвать.

Глава 7

Утро началось с тишины. Как будто город за окнами решил дать мне время выспаться и отдохнуть. Я проснулась, повалялась немного. Потом поднялась не спеша, привела себя в порядок и занялась тем, что сделать ещё не успела: разложила вещи, которыми меня снабдили.

Гардероб оказался скромным и уместным. Именно это слово пришло первым. Обезличенным. Никаких модных изысков, ничего привлекающего к себе внимание. Всё сдержанное, аккуратное, будто заранее рассчитанное на то, чтобы в толпе я растворялась, а не выделялась.

Платья простого кроя, тёплые, добротные, без кричащих деталей. Верхняя одежда - практичная, на вид - почти служебная форма. Удобная.

Ассоциация с официальной одеждой пришла сама собой - и, признаться, не вызвала протеста. Я давно привыкла к тому, что комфорт и незаметность иногда важнее красоты.

Перчатки были - две пары. Лайковые - аккуратные, облегающие кисти рук, и вторые, тёплые - февраль всё-таки. Я подержала их в руках, перекладывая с места на место. Две пары. Это было катастрофически мало. Я ощущала себя…практически голой!

В моей прежней жизни это считалось бы экстренным минимумом, аварийным запасом.

Десятки пар - вот к чему я привыкла. На разные случаи, разной плотности, разного назначения. А здесь - две. Кто-то решил: «Этого ей должно хватить». Хотела бы я посмотреть на этого оптимиста. Поскольку перчатки были на мне постоянно - они изнашивались очень быстро.

Я мысленно прикидывала: как надолго мне хватит этого скудного запаса, когда в дверь постучали.

Не резко, вежливо. Я даже не вздрогнула - почему-то сразу поняла, что это не по делу о погибшей, что это не Матвей.

Когда я пошла открывать, то по привычке натянула перчатки. Это было автоматическое движение - как вдох, как шаг. Защита, граница, тонкая прослойка между мной и всем остальным миром.

Записку я приняла вежливо, кивнула, закрыла дверь и уже потом развернула листок. Строки были ровные, почерк чуть угловатый. Я прочла текст раз, другой… и вдруг, повинуясь внутреннему импульсу, я медленно сняла одну перчатку и положила ладонь поверх бумаги. Закрыла глаза.

Мир качнулся - мягко, почти ласково. Строки в голове заплясали, переплетаясь, теряя форму, и сквозь них проступил силуэт Матвея. Он был чуть в стороне, не один - рядом находились ещё какие-то фигуры, смутные, расплывчатые, их лица я не могла разобрать. Они существовали скорее как присутствие, чем как образы.

Матвей шагнул к столу - или к подоконнику, я не сразу поняла - и быстро, почти на ходу, набросал эту самую записку. Движения были уверенные, сосредоточенные. И в какой-то момент он поднял голову.

Лицо приблизилось так, словно между нами не было ни расстояния, ни времени - будто я смотрела сквозь тонкое дрожащее стекло. На губах его появилась улыбка. Почти нежная. Неосознанная, мелькнувшая на долю секунды - и оттого особенно настоящая.

Я покраснела и резко отдёрнула руку.

Нет. Мне не хотелось быть бесцеремонной. Лезть туда, куда меня не звали. Даже если это всего лишь тень мысли, отголосок мгновения. Я снова натянула перчатку, словно возвращая себе равновесие, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Чужие мысли - слишком личная территория. Особенно для меня.

Я сложила записку и, постояв с ней в руках ещё несколько секунд, вдруг поняла простую вещь: торчать в квартире весь день - худшее, что можно придумать. Даже если велели быть осторожной.

Если уж жить здесь - то жить, а не выжидать между расследованиями, как собака в ожидании хозяина. Эта мысль меня развеселила, и я тут же сама над собой усмехнулась. Решение пришло мгновенно.

Галантерейная лавка. Вот куда я направлюсь в первую очередь. Вопрос был только в том, где именно найти ближайшую и приличную.

Я спустилась вниз и обратилась к хозяйке квартиры - женщине лет сорока, с внимательным взглядом и тем самым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших ко всему и ничему не удивляющихся. Она выслушала меня, кивнула и без лишних расспросов объяснила, куда идти.

- По той улице прямо, сударыня, - сказала она, - там извозчики часто стоят. Скажите: до галантереи мадам Дюпон, вас поймут.

Я поблагодарила и добавила, словно между прочим, что я из провинции и в столице была разве что маленькой девочкой. Ложь слетела с языка легко, без усилий. Легенду нужно поддерживать - и, признаться, она была достаточно удобной.

Поднявшись обратно в квартиру, я решила пересчитать “подъёмные”, которые мне выдали, а так же перечитать инструкцию к ним. Нужно было понять, чем я располагаю и насколько широко можно разгуляться.

“Рекомендации по расходованию выделенных средств для госпожи Чуевой, Ксении Дмитриевны

Жильё:

Выделено 400 рублей на аренду меблированной квартиры.

Сумма покрывает: аренду квартиры в центре города, базовую меблировку, а также изменения по вашему усмотрению: перестановка, новые шторы, дополнительные стеллажи и шкапчики.

Гардероб и аксессуары:

Выделено 200 рублей на одежду и аксессуары, соответствующие вашему положению согласно легенде, а также для светских выходов, коли они понадобятся.

Деньги рассчитаны на приобретение качественных вещей, чтобы вы могли выглядеть достойно.

Питание:

Выделено 70 рублей на питание.

Рекомендуется питаться дома или в ресторане соответствующего уровня (место с хорошей кухней и обслуживанием), чтобы поддерживать здоровье и силы для службы.

При желании можно нанять приходящую повариху на несколько часов в неделю - для приготовления и уборки, что позволит вам сосредоточиться на работе и делах службы.

Важное замечание:

В силу вашего особого положения в ведомстве и характера службы, постоянная жилая прислуга не предусмотрена. Любые сотрудники, привлекаемые к обслуживанию квартиры, должны быть приходящими, приходить только на ограниченное время и покидать помещение после выполнения работы. Это обеспечит вашу независимость и безопасность, а также сохранит конфиденциальность деятельности.

Глава 8

Мадам Дюпон подсказала мне место, где можно пообедать - небольшой трактир при гостинице неподалёку.

“Место весьма приличное” - как выразилась она.

Войдя, я сразу заметила, что “столовка” была аккуратной, сдержанной и совсем не шумной. Навстречу мне вышел сам трактирщик - опрятный, в тёмном жилете и с приветливой улыбкой.

- Пообедать желаете, барышня? Или, может, просто кофе, вино? Что предпочитаете? - представился он. - Меня Тимофей звать, - добавил он просто.

- Спасибо, Тимофей, - ответила я, - хотела бы пообедать. Мне бы понезаметней местечко, и чтобы не подсаживался никто.

Трактир больше напоминал небольшой ресторан. Тёплый свет, аккуратные скатерти, тихие разговоры за соседними столиками. Едой пахло вкусной, почти домашней. Меня проводили к столику у стены, я села спиной к залу - не хотелось лишнего внимания, и по привычке, и по обстоятельствам.

Тимофей подробно рассказал, что сегодня особенно хорошо: расстегай с грибами и курицей, бульон на говядине, свежие телячьи эскалопы, запечённая рыба. Я выбрала суп и эскалопы, а к ним - небольшой бокал вина: обстановка располагала, и настроение было хорошее. Еда оказалась простой и вкусной, без изысков, и действительно похожей на домашнюю: готовить здесь умели. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, каждый глоток. Да, мадам Дюпон не обманула - место было отличное. Сюда определённо можно было заходить обедать и впредь.

Когда я вышла на улицу, снег слегка хрустел под ногами, воздух был морозный и прозрачный - подкрадывались сумерки. Я шла к своей квартире пешком, глубоко вдыхая зимний Петербург. Мужчины, встречавшиеся по пути, иногда оглядывались, но мне было всё равно. Я шла в своих мыслях, наблюдая за жизнью города и этого времени.

Подумалось, что я совсем не представляю, как здесь живут день за днём. Что спрашивать нужно о каждой мелочи - где продукты брать, как постираться?

Хозяйка квартиры оказалась женщиной деловой и охотно объяснила: продукты можно заказывать в лавке - всё принесут; готовить самой - дело обычное; в дом приходит прачка раз в неделю и желающие сдают ей бельё.

Я решила иногда готовить самой, иногда выходить обедать - просто чтобы не терять ощущение большого мира вокруг, не зацикливаться на своей квартире. Я здесь на службе, а не в ссылке. Часть своей независимости, к которой я привыкла, мне всё-таки хотелось сохранить.

За дверью послышались лёгкие, но уверенные шаги. Матвей вошёл в квартиру с бумажным кульком в руках. Из кулька вкусно пахло какой-то сдобой.

Вид у него был усталый, волосы влажные, отчего казались темнее. Щёки румяные, как у человека, который много часов провёл на мёрзлых улицах Петербурга, проверяя версии, собирая доказательства. Но даже сквозь усталость и напряжение я увидела радость в его глазах - тихую, осторожную, быть рядом со мной здесь, в этом мире, несмотря на все обстоятельства.

Он снял перчатки, встряхнул пальто и как бы невзначай оглядел квартиру.

- Здравствуйте, Ксения. Ну как вы тут, освоились?

Я кивнула, улыбнулась.

- Мы закончили. И вы оказались правы, - сказал он спокойно. Казалось, сам факт того, что я была права, радовал его, снимал с него груз этого долгого тяжелого расследования.

Я накрыла к чаю. Сам стол был покрыт тёмно-коричневой скатертью с аккуратной бежевой вышивкой по краю. На столе стояла керосиновая лампа с тканевым абажуром - мягкий свет, который освещал только круг стола. Тусклое освещение добавляло спокойствия, уют, хотя разговор предстоял напряжённый.

Из носика большого, пузатого заварного чайника валил пар. Я расставила аккуратные фарфоровые чашки с блюдцами, разложила ложечки, поставила маленькую сахарницу. Вазочку с пастилой. Мягкие бублики, густо посыпанные маком, которые принёс Матвей.

Мы сели друг напротив друга, и тишина сначала заполнила пространство, почти как пауза перед штормом. Я поймала себя на том, что даже в это время, когда каждый из нас был погружён в напряжённую работу, уют и порядок вокруг действовали успокаивающе. Лампа, мягкий свет, чай, пастила - и словно целый мир сужался до этого стола, где нам предстояло говорить о событии, которое ещё совсем недавно было наполнено страхом и отчаянием.

Матвей наклонился немного вперёд, держа чашку за ручку, его взгляд был внимательный и сосредоточенный. Глаза уверенные - этот человек привык держать всё под контролем, даже когда внутри буря.

Я отпивала чай, отщипывая пальцами кусочки мягкого бублика - маковые зернышки приятно лопались во рту, я этот вкус обожала.

Широкие окна, мороз за стеклом, фонари на улице - и вот здесь, в этой комнате, было тепло, и можно было хоть на мгновение позволить себе вдохнуть спокойно, просто посмотреть друг на друга, прежде чем вновь погрузиться в детали дела.

Матвей говорил негромко, без нажима, он пересказывал отчет о событиях, оставив эмоции. Я откинулась на стуле и слушала, пытаясь держать внимание на словах, но внутренние образы возникали мгновенно.

Хозяин дома был влюблён в свою жиличку. Давно, безответно, терпеливо, с надеждой, которая, казалось, питала всё его существование.

Он прощал ей долги, закрывал глаза на многое, лишь бы почувствовать хоть крошечную искру внимания, поймать хотя бы мимолётную улыбку.

Я представила себе женщину: яркую, полную жизни, игривую, возможно, даже беспутную, но такую живую, что воздух вокруг неё казался насыщенным и лёгким одновременно. Вот она смеётся, обнажая ровный ряд жемчужных зубов, откидывает голову, и россыпь локонов падает ей на плечи словно маленький водопад. Вот она слышит чей-то зов, оборачивается лукаво, маняще, и исчезает, оставляя за собой лёгкое дрожание воздуха и сладковато-мускусный запах.

И тут же в моей голове возник образ хозяина - нескладного, неловкого, но доброго человека, чья душа трепещет от её присутствия. Он любовался, лелеял надежду, наблюдал, как к ней приходят мужчины, как иногда кто-то задерживается дольше, чем следовало бы. Аромат шампанского, смешанный с её духами, дурманил его голову, заставлял разум идти на компромисс с желанием. Он знал, что она никогда не посмотрит на него. Что ни одна сумма, ни один подарок не смогут сделать её внимательной к нему - он просто слишком ничтожен для неё. Ему её даже не купить. Ведь она всегда найдёт мужчину, который оплатит её платья, долги, духи, шампанское - и даже тогда его мечта останется той же свободной, живой, недосягаемой для него, как звезда на небе.

Глава 9

- Итак, Ксения Дмитриевна, - сказал Матвей спокойно, чуть отступая в сторону, - разрешите вам представить всю нашу группу. Работать вы будете с каждым по своему усмотрению - задействовать всех или кого-то конкретно. Без преувеличения скажу, что вы можете им доверять абсолютно - они не подведут.

Он говорил без пафоса, но так, что сразу становилось ясно: это его люди. Подчинённые не просто по уставу - по доверию.

- Унтер-офицер Иван Петрович Карпов, - Матвей кивнул и первым шагнул вперёд коренастый мужчина лет под сорок. - Именно Иван Петрович определяет, что дело связано с нечистой силой - у него, прошу прощения за подробность, начинает ныть простреленное плечо. Лекарь, когда-то изымая пулю, тогда сказал, что дивная она какая-то. Может, дело было именно в ней, что после этого Иван Петрович обзавёлся такой чувствительностью.

Карпов был ничем не примечателен на первый взгляд: плотная фигура, коротко остриженные волосы, серые глаза. Он коротко кивнул.

- Рад служить, барышня.

И всё. Ни лишнего слова, ни улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что он до странного напоминает мне сурового дядю Ваню из моей прошлой жизни - дальнего нашего родственника. Мы пару дней гостили у него в деревне с бабушкой. Яблоки усеивали землю в его саду, валялись в зелёной сочной траве и никто их не подбирал. Аромат стоял одуряющий. Я с трудом оторвалась от своих сладких детских воспоминаний.

- Фельдфебель Алексей Николаевич Суриков, - продолжил Матвей.

Этот был полной противоположностью Карпова: худощавый, подвижный, с живыми глазами. В руках - тонкий блокнот, который он тут же машинально прижал к груди, словно боялся уронить.

- Очень приятно, - быстро сказал он и тут же добавил, чуть сбивчиво: - Если понадобится восстановить картину места, после осмотра… или, скажем, вспомнить, кто где стоял - я постараюсь быть полезен. Запоминаю всё в мельчайших деталях.

Говорил он искренне, даже с каким-то почти мальчишеским азартом.

- Капрал Михаил Андреевич Дроздов.

Дроздов улыбнулся первым - открыто, без тени подобострастия.

- А я, стало быть, тот, кого можно послать туда, куда остальных лучше не посылать, - сказал он и чуть приподнял бровь. - Не пугайтесь, барышня, я живучий. Нечисть меня словно не видит, не чует. Да и пуля не берёт.

От него веяло лёгкостью и какой-то странной уверенностью, будто опасностей для него не существует.

- Рядовой Павел Сергеевич Немов, - Матвей на мгновение замедлил голос. - Павел Сергеевич слышит как будто гул в тёмных местах, говорит - настроение становится тёмное или светлое. Полезная особенность, но очень быстро его выматывает, буквально через пять минут с ног валит.

Этот был самый молодой из всех. Он стоял чуть в стороне, будто не до конца понимал, как здесь оказался. Когда наши взгляды встретились, он смутился и поспешно выпрямился.

- Рад… рад служить, - выдохнул он, явно стараясь держаться.

- И, наконец, - Матвей повернулся к последнему, - Степан Ильич Левицкий, фельдшер группы. Травмы, полученные от всякой бесовщины от его рук заживают быстрее.

Левицкий выглядел старше остальных, с аккуратно подстриженной бородой и усталыми, но внимательными глазами. Он слегка поклонился.

- Моя задача - чтобы после службы вашей не помер никто, не приведи господь, - сказал он тихо. - По возможности.

Я невольно улыбнулась.

Матвей посмотрел на них всех разом - быстро, цепко, словно мысленно проверяя, на месте ли каждый.

- Работают слаженно, - сказал он уже мне. - Если понадобится безопасность, наблюдение или помощь на месте - они ваши. Решение всегда за вами, Ксения Дмитриевна.

Я перевела взгляд с одного лица на другое и вдруг ясно увидела: это не безликая рабочая группа. Это живые, разные люди. Со своими страхами, привычками и слабостями. И теперь - моя ответственность тоже.

- Рада знакомству, господа, - сказала я. - Надеюсь, мы сработаемся.

Карпов снова кивнул.

Суриков уже что-то записывал.

Дроздов улыбнулся шире.

Немов покраснел.

Левицкий одобрительно хмыкнул.

А Матвей… Матвей смотрел внимательно. Не как начальник. Как человек, который только что передал мне в руки инструмент и ждал, как я буду с ним работать.

Далее он заговорил спокойно, без спешки, словно и сам ещё осторожно нащупывал форму происходящего.

- Дом доходный, - начал он. - Не самый большой, но в хорошем районе. Построен около десяти лет назад. Первые жалобы от жильцов появились месяцев восемь назад. Сначала - бессонница, тревожность, ощущение постороннего присутствия. Потом - звуки. Шаги, шёпот, иногда плач. Часто упоминают запах гари. Кто-то говорил о видениях. Ничего прямо такого ужасного, но общее ощущение… - он на мгновение задумался, подбирая слово, - неблагополучия.

Я слушала, не перебивая.

- Люди съезжают, - продолжил он. - Иногда буквально через пару недель после заселения. Хозяин теряет деньги.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, словно давая возможность задать вопрос, но я молчала.

- Есть ещё одна странность, - добавил Матвей. - Во время опросов жильцы… путаются. Сейчас рассказывают одно, через десять минут переспрашиваешь - другое. Иногда прямо в ходе разговора забывают, о чём говорили. Как будто память у них стирают не целиком, а кусками. Мазками. Здесь помню, здесь - нет. Причём каждый раз картина получается новая.

У меня возник при этих словах образ какой-то силы, которая крутит этот дом, как игрушку. Играется с людьми и их жизнью, спокойствием. Недобро играется, злится иногда.

- Полиция была, - продолжил он. - Криминала не нашла. Врачи тоже. Нервное истощение, переутомление, впечатлительность. Обычные слова.

- Из наших кто-то выезжал? - спросила я.

- Да, - Матвей кивнул. - Иван Петрович Карпов. Чтобы понять, наше это дело или нет.

Он чуть повернулся в сторону, и Карпов шагнул вперёд. Тот самый, с плечом-радаром.

- Расскажите сами, - предложил Матвей.

Глава 10

Мы вошли в подъезд. Первым - Дроздов, за ним Матвей, после него Суриков и я. Карпов, держащийся за плечо, и Петенька завершали процессию.

Дом встретил нас тишиной. Мне почудилось, что жильцы дома, как заговорённые, стоят все истуканами за дверями своих квартир и не шевелятся, не дышат. Даже жутко стало. Разгулялось воображение.

Парадная была светлой, ухоженной: чистые стены, аккуратная лепнина под потолком, отполированные чугунные перила. На площадке первого этажа висело большое зеркало в потемневшей раме - не новое, но тщательно вычищенное. Всё говорило о том, что за домом следят, ухаживают. Мой дом был скромнее. Но меняться я бы точно не стала.

- Красивый какой, - заметила я вслух.

- Это верно, - коротко ответил Матвей. Он ждал моих действий.

После этого все разошлись по точкам и позициям, которые мы обсуждали ранее.

Я сняла перчатки сразу, не раздумывая, и положила ладонь на перила.

Запах пришёл мгновенно. Я вздрогнула. Как будто облако дыма и гари на меня опустилось.

- Здесь был пожар? - спросила я тихо. И закашлялась невольно - невидимый дым разъедал горло.

Матвей ответил, отрицательно покачав головой:

- В архивах упоминаний нет. Ни жалоб, ни актов. Но слишком многие жильцы говорят о запахе гари… впрочем, потом утверждают, что никогда о нём не упоминали.

Я провела рукой по стене - медленно, прислушиваясь.

На миг мне показалось, что где-то выше раздался крик. Не громкий - сорвавшийся, короткий. Я резко подняла голову, но лестница была пуста.

- Вы тоже это слышали? - спросила я.

- Нет, - ответил Матвей, листая что-то в своей папке. - В опросных листах несколько человек упоминали… - он снова поискал, - Вот - ощущение тревоги без причины.

Мы поднялись выше. Я решительно постучала в одну из дверей.

Нам открыла женщина лет сорока, аккуратная, собранная. Она увидела мундир Матвея и представилась сразу, будто отчиталась:

- Марфа Игнатьевна. Домработница. С проживанием. Уже пятый год здесь.

Матвей проговорил спокойно, без давления:

- Мы уточняем жалобы жильцов. Скажите, пожалуйста, замечали ли вы что-нибудь необычное?

- Нет, - ответила она уверенно. - Дом спокойный. Хороший. Я много где жила…

- А вы уверены, что спокойный? - уточнил он и, глядя в бумаги, добавил: - Вот здесь у меня отмечено, что неделю назад вы говорили о странных звуках по ночам.

Марфа Игнатьевна моргнула.

- Я?.. - она запнулась. - Простите… я не помню.

Она явно смутилась. Не испугалась - именно смутилась, как человек, внезапно усомнившийся в собственной памяти.

- Может, и говорила, - неуверенно добавила она и перекрестилась. - Сейчас… сейчас не вспомню.

- Это вас беспокоит? - спросила я мягко.

Она кивнула, уже без всякой уверенности.

- Немного. Когда забываешь, страшно так становится… - она осеклась и поспешно отступила. - Вы простите, барышня, господин хороший, мне пора.

Когда дверь закрылась, Матвей коротко выдохнул.

- Так почти у всех, - сказал он. - Сначала отвечают чётко. Потом начинают путаться. И чем больше вопросов - тем сильнее мнутся.

На следующем этаже мы столкнулись с пожилой супружеской четой Игнатовых. На наши вопросы они отвечали охотно, перебивая друг друга.

- Да, жалобы были, - говорил мужчина. - Соседи рассказывали. Не приведи Господь…

- А там кто знает - правда это или болтовня, - тут же встряла его жена.

Матвей перелистнул лист.

- Позвольте уточнить, - сказал он. - Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.

Они переглянулись.

- Мы? - женщина нахмурилась.

- Не было такого, путаете вы что-то, господин, - медленно сказал мужчина. - Или… - он замолчал. - Подожди, Марья, может ты что-то говорила?

- Говорила, - ответила она неуверенно. - Но о чём?

Оба выглядели растерянными. Не напуганными - именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.

Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.

А я снова коснулась стены.

На этот раз пришло другое ощущение - торопливость, суета, чьи-то шаги вниз - я прямо услышала их. И снова - дым. Где-то глубже, гуще.

- Я не знаю, как объяснить своё ощущение, - сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. - Вот в прошлом деле - в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.

Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.

- Значит, мы здесь надолго, - сказал он. - Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.

Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.

Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится - строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут - чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», - издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».

- Господа, - сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, - позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.

Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:

- Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.

Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.

Глава 11

С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство - нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели - именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив - усиливалось.

«Проклятый дом», - подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.

Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.

- Стоп, - сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло - холодно, ясно, до неприятного отчётливо.

Это не моё желание - дом тянул меня к себе.

Не любопытством, не зовом загадки - нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.

Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.

Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница - старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.

Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если дом способен так тянуть меня - здесь, на расстоянии, - что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась - ждать было нельзя.

Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.

В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным - обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.

- Ксения Дмитриевна?

У меня внутри всё оборвалось.

- Матвей, - сказала я с нажимом, подходя ближе. - Вчера мы были в доме. Помните?

Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.

- Да, конечно. Я собирался…

- Нет, - перебила я. - Вы не собирались. Вы забыли.

Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.

Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».

Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем - резкое, почти болезненное понимание.

Он медленно выдохнул.

- Чёрт… - сказал он тихо. - Вы правы. Это какое-то наваждение.

Он поднялся резко, отодвинув стул.

- Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.

Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.

- Ждите меня - я к Победоносцеву, - добавил он уже мне. - Вы молодец, Ксения Дмитриевна.

Ждать пришлось недолго.

По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.

- Едемте сейчас, - сказал он без предисловий.

Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.

- Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня - сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.

Он замолчал, глядя вперёд.

Я медленно закрыла глаза.

Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.

Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу - будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.

- У кого как? - наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.

- Будто пухом набито, - буркнул Карпов, потирая виски. - И перьями.

- Точно, - подтвердил кто-то. - Мысли есть, а ухватиться не за что.

Я прислушалась к себе - в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.

- Мне… нормально, - сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. - Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.

- У меня тоже без провалов, - отозвался Суриков. - Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.

Матвей кивнул, мысленно складывая картину.

- Значит, так. Двое - без помех. Остальные… - он не договорил, но и так было ясно.

Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом - слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.

- Есть вопрос, - сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. - Почему у нас не было провалов сразу после прошлого визита?

Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Глава 12

В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.

Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.

Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.

- Итак, Ксения Дмитриевна, - произнёс он. - Я слушаю вас внимательно.

Я заставила себя говорить ровно.

- Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.

Он чуть наклонил голову.

- Но ведь… несчастный случай?

- Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.

Слова дались тяжело - слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.

- Кто-то выжил? - тихо спросил Матвей.

- Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.

Я помолчала и продолжила:

- Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено - оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.

Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.

- А восемь месяцев назад?

- Её разбудили.

Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.

- В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры - не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.

- Вы уверены? - спросил Победоносцев.

- Я видела. Конкретную дату. Восемь месяцев назад. Именно после этого пошли первые жалобы жильцов.

Я глубоко вдохнула.

- Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом - тронулось, пришло в движение.

В кабинете стало по-настоящему тихо.

- То есть вы утверждаете, - медленно произнёс Победоносцев, - что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?

- Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.

Матвей едва заметно кивнул - он видел то же, что и я.

Победоносцев сцепил пальцы.

- Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.

- Основания будут, - сказала я твёрдо. - Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале - тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.

- Сегодня? - он поднял брови.

- После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… - я выдержала паузу. - Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.

Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его - просто держал в руке.

- Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.

- Я ставлю вас перед выбором, - спокойно ответила я. - Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.

Он посмотрел на Матвея.

- Вы поддерживаете её выводы?

- Полностью, - коротко ответил тот.

Долгая пауза.

Затем Победоносцев снова надел пенсне.

- Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.

Он сделал акцент на последнем слове.

Я выдохнула.

- Спасибо.

- Но, - добавил он, - если выяснится, что вы ошиблись…

- Я готова отвечать, - сказала я. - Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.

Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.

- Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.

Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука - сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами - двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.

Дроздов стоял у ворот.

Я сначала даже не узнала его - настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.

- Наконец-то… - выдохнул он, увидев нас. - Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.

Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.

С первого взгляда - дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше - и я увидела.

Воздух вокруг здания дрожал.

Не ветер. Не туман. А именно дрожь - как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.

- Вы видите? - тихо спросила я.

Глава 13

Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар - странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами - тепло и устало.

- Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? - спросил он негромко.

- Напротив, я отдохнула… - жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

- Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

- Да, - сказала я. - Мне трудно представить - как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

- Вы правы - это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели - не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

- У меня есть… способность, - наконец сказал он. - Или дар - если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше - что с этим делать. Я бы назвал это ви́дением…

Я невольно подалась вперёд.

- Ви́дением? Как у меня?

- Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда - тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

- Первое видение случилось, - продолжил он, - в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг - среди обычного дня - словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание - нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

- Меня?

- Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой - так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы - часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

- С этим видением я пошёл к Победоносцеву, - тихо сказал он. - Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

- За что?

- За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

- И потому вы молчали теперь? - начала я.

- Да.

Я покачала головой.

- Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

- Понимаете?

- Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. - Я слабо усмехнулась. - Признаться в таком - значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно - слишком быстро согласился:

- Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

- А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился - эта тема явно была ему проще.

- Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия - именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом - на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей - с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

- И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся - и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

- Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени - как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

- Трудно представить, - тихо улыбнулась я.

- Мне тоже теперь, - ответил он. - Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

- Монахи?

- Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда - смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда - вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

- Они говорили, - продолжил Матвей, - что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Глава 14

Мы вышли из тесной привратницкой в полутёмный коридор, где густо стоял запах ладана и горячего воска. Дым от кадил ложился под потолком сизыми слоями, словно низкое облако, и в нём отражались огоньки свечей.

Где-то дальше монотонно читали - ровно, протяжно, без пауз, и этот голос словно держал пространство, не давая ему распасться. Дом уже не дёргался, не стонал, как утром. Но в нём стояла тяжёлая усталость, как после долгой болезни.

Матвей ждал у входа, беседуя вполголоса с одним из монахов. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу.

- Всё ли благополучно, Ксения Дмитриевна?

Я кивнула, и только тогда поняла, насколько устала. Слова отца Филарета ещё звучали в моей голове - не как речь, а как медленно расходящееся тепло.

- Да… благодарю. Он… многое сказал.

Матвей внимательно посмотрел на меня, словно проверяя - не стала ли я бледнее, не пошатнулась ли. Его взгляд был уже привычно собранный, но в нём проступала и осторожная забота, которой он, кажется, сам не позволял себе замечать.

- Желаете ли вы покинуть дом? - тихо спросил он. - Молитвы будут продолжаться ещё долго.

Я оглянулась.

В глубине коридора колыхались тени, и в их дрожании мне вдруг ясно почудилось: здесь больше не было той слепой, жадной злобы, что билась в стены вчера. Осталась боль - но уже бессильная.

- Да, - сказала я. - Думаю… здесь уже началось исцеление.

Мы медленно пошли к выходу. Под ногами скрипели доски.

У самой двери, сняв перчатку, я коснулась стены.

Никакого жара.

Лишь холод старого камня и едва различимый запах копоти, уходящий, как отдаляющийся сон.

Я задержала ладонь ещё на мгновение - и вдруг ясно поняла: дом больше не зовёт меня.

Ни тянущей силы, ни чужой памяти, ни той вязкой воронки, что прежде пыталась втянуть сознание.

Пусто.

Тихо.

Свободно.

Я выдохнула - глубже, чем за все эти дни.

Матвей открыл дверь, и в лицо мне ударил вечерний воздух. Небо было прозрачное, морозное, и первые звёзды засияли над крышами. У крыльца стояли жандармы, тихо переговариваясь.

Мы сошли по ступеням. Я остановилась на последней, оглянулась на фасад.

Дом стоял неподвижно и глухо - просто дом, без дыхания, без подрагивания, без той странной ряби, что искажала его очертания раньше. Лишь в окнах, где монахи продолжали службу, мерцали огоньки свечей.

- Всё кончено, - тихо сказала я.

Матвей не сразу ответил. Он тоже смотрел на здание, словно запоминая его таким - очищенным, лишённым тайны.

- Скорее… завершено главное, - произнёс он наконец. - Остальное сделают время и молитва.

Я кивнула.

И вдруг ощутила странную лёгкость - как после долгого напряжения, когда тело ещё помнит боль, но уже знает: опасность миновала.

Мы пошли к экипажу.

Я чувствовала рядом его шаг - ровный, уверенный. И неожиданно вспомнила слова Филарета: «то лучшее уже идёт к тебе сквозь время и тьму».

Сердце тихо толкнулось.

Я не знала, о чём именно говорил старец. Не смела и предполагать. Но сейчас - в морозном вечернем воздухе, среди редких звёзд и угасающего запаха ладана - мне впервые стало не страшно будущего.

Матвей помог мне сесть, придержал дверцу.

- Вы совершенно изнурены, - сказал он мягко. - Прошу вас сегодня не принимать никаких решений и не обременять себя размышлениями. Позвольте событиям… улечься.

Я невольно улыбнулась.

- Вы предлагаете мне отдыхать по приказу, господин Вяземский?

Он чуть склонил голову.

- Если потребуется - да.

Я засмеялась тихо, беззвучно - и это тоже было новым: смеяться после такого дня.

- Хорошо. Постараюсь повиноваться.

Он прикрыл дверцу, но не сразу отступил. На мгновение наши взгляды встретились - и в его глазах я увидела то же сдержанное, ещё не названное тепло, что жило во мне самой.

Экипаж тронулся.

Я откинулась на спинку, закрыла глаза - и впервые за долгое время не увидела ни огня, ни дыма, ни кричащих теней.

Лишь тёмное небо и тихий свет далёких звёзд.

В этот вечер я впервые задумалась - влюблена ли я в Матвея. Или не для того я вытащена из прежней своей жизни, не для того приведена в этот город, в этот дом, к этим людям и тайнам, - чтобы думать о любви. А может, напротив, именно для этого всё и было устроено: чтобы мы встретились, узнали друг друга, чтобы в нужный час оказались рядом. И если так - вправе ли я отказываться от того, что, возможно, мне предназначено?

Мысль эта была и сладкой, и тревожной. Она грела, как огонёк в ладонях, и в то же время жгла - потому что вместе с ней приходило сомнение. Я ведь не знала до конца, кто я. И уж тем более - что именно живёт во мне. Дар ли это, благословение, или же нечто иное, что просто пока не успело показать своё истинное лицо.

В комнате было тихо. Чай давно остыл, и тонкая плёнка на поверхности чашки дрогнула, когда я невольно коснулась блюдца. Вещи молчали - как и всегда здесь, в моём жилище. Плотный, почти искусственный покой. Ни шёпота, ни тени воспоминания. Будто стены, мебель, занавеси - всё было вымыто не только от пыли, но и от прошлого.

Я поднялась. Мысль пришла внезапно, как толчок: проверить. Попробовать. Понять - насколько я могу управлять тем, что во мне пробуждается.

На лестнице было темнее. Единственное окно в пролёте уже едва держало остаток сумеречного света; ступени уходили вниз в мягкую серость. Я положила ладонь на перила.

Сначала - ничего.

Потом - как всегда: глухое движение где-то в глубине, словно тяжёлые воды пошли подо льдом. И почти сразу - голоса. Несколько. Слоистые, наложенные один на другой, шорохи шагов, вздохи, чужие мысли, неоформленные, но настойчивые. Они поднимались, как дым, заполняя голову.

Я закрыла глаза.

- Стоять, - сказала я тихо, но чётко.

И произошло то, чего прежде не бывало.

Шум оборвался.

Не постепенно - разом. Как если бы захлопнули дверь. Осталась пустота. Настоящая, звенящая тишина, в которой слышно было только моё собственное дыхание.

Глава 15

В этот вечер я впервые почувствовала странное напряжение в груди, которое никак не могло быть связано с прошедшей миссией. Потому что беседа с отцом Филаретом меня воодушевила и чувствовала я себя нормально.

Но сегодня было что-то совсем другое…

Эти несколько дней мы с Матвеем не виделись. Наверное, он выезжал по другим делам, и вся моя жизнь сжалась до коротких прогулок, редких встреч с соседями и попыток найти себе хоть какое-то занятие. Я перебирала бумаги, расставляла посуду на полках, делала заметки, которые сама же потом тут же убирала, чтобы не оставлять следов запрещённого - мыслей о будущем, о событиях, которые только намечаются, о людях и местах, которых ещё не существовало в этой нашей реальности.

Писала на клочках бумаги, аккуратно, мелкими буквами - как шпаргалки, словно боясь, что кто-то посмотрит и узнает больше, чем позволено.

Эти записи были как тихий разговор с собой, попытка понять, как строится будущее, что можно увидеть, а что нет.

Я пыталась заниматься чем-то простым: готовила чай, перебирала перчатки, стирала, мыла пол. Даже приходящую прислугу отпустила, чтобы занять себя сильнее.

И вот, через несколько дней, в двери постучали. На пороге стояли Матвей с Карповым. Я поспешно убрала со стола все свои записки и спрятала их в ящик - лучше им не знать лишнего, лучше мне ничего не раскрывать. Запрещено было говорить, запрещено было показывать, но я знала: эти бумаги - часть меня самой, и хранить их было нужно, чтобы мне не забыть себя.

На столе уже стояла супница со свежесваренным борщом - тяжёлая, фарфоровая, с круглой крышкой. Отверстие для половника выпускало тонкую струйку пара, и в комнате пахло свёклой, говяжьим бульоном и лавровым листом. Рядом лежали ломтики чёрного хлеба в сухарнице, чеснок, тонко нарезанное сало, солонка. Всё было просто и по-домашнему.

- Ксения Дмитриевна, у нас новое дело, - сказал Матвей. - Вы хотя бы отдохнули? Петенька наш до сих пор лежит… ему очень нехорошо.

- Со мной всё в порядке, - я покачала головой. - Говорите, что за дело. Уже хочется заняться чем-то, кроме домашних забот.

Я посмотрела на них - на красные щёки и носы, на заиндевевшие воротники.

- Хотите горячего борща? Только что сварила.

Матвей на мгновение замер и спросил с лёгким удивлением:

- Вы сами приготовили, Ксения Дмитриевна?

Я рассмеялась - коротко и легко. Я так рада была его видеть.

- Ну конечно. Всегда готовила себе сама. Это здесь меня так разбаловали - кухарка, прислуга.

Я взяла половник, приподняла крышку супницы, и из-под неё вырвался густой пар. Тёплый, домашний запах мгновенно вытеснил морозную сырость, принесённую с улицы.

- Садитесь, - сказала я. - Сейчас вы поедите горячего и мы всё обсудим.

Они ели так, будто не садились за стол с самого утра. Ложки стучали о края тарелок, ломти хлеба исчезали один за другим, и даже Карпов, обычно степенный и неторопливый, наворачивал с тем сосредоточенным усердием, какое бывает у очень голодных людей. Матвей ел быстрее, чем позволял себе в обществе, и только иногда, словно спохватываясь, замедлял движение руки.

Я сидела напротив и тихонько радовалась. Было какое-то особенное, почти детское удовольствие - видеть, как им нравится, как тепло разливается по их лицам, как уходит дорожная усталость.

Дом наполнялся живым присутствием, голосами, звоном посуды, и мне вдруг подумалось, что вот ради таких минут стоило варить, ждать, хлопотать.

Когда супница опустела, я убрала со стола, вернулась с чайником, расставила чашки, блюдца, сахарницу. Разлила крепкий, тёмный чай - сначала Матвею, потом Карпову, себе в последнюю очередь. Пар поднимался мягко, окна запотели.

Я села, обхватила чашку ладонями и сказала:

- Ну и всё-таки, какое же это новое дело? По выражению вашего лица, Матвей Сергеевич, и по тому, что вы пришли вдвоём, я понимаю - что-то серьёзное.

Он кивнул, поправил воротник мундира, будто тот внезапно стал тесен, и на секунду задержал взгляд на чае, прежде чем поднять на меня глаза.

- Да. Это, несомненно, серьёзно. Страшно… и пока что необъяснимо. Господин Карпов ездил со мной в ту деревню, о которой сейчас пойдёт речь.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

- Как бы это объяснить поделикатней…

- Пожалуйста, не надо со мной деликатничать, - перебила я. - Мне кажется, меня уже ничем не напугать. Говорите прямо.

Матвей тихо выдохнул, словно решившись.

- В одной из близлежащих деревень разом пала вся скотина. Вся. Коровы, лошади, козы, свиньи. Домашняя птица - куры, гуси. И… - он на мгновение запнулся, - и даже дикие птицы, подлетая к околице, падают замертво.

Чашка у меня в руках чуть дрогнула. Я машинально поставила её на блюдце, чтобы не расплескать чай, и потерла виски, будто от внезапно подступившего напряжения.

Карпов, до того молчавший, тяжело переставил локоть на столе и сказал:

- Я так думаю: ведьма завелась. Или мор какой. Но это не мор. Не болезнь. Уж больно у меня рука отваливалась - верный знак.

Я посмотрела на него.

- Но ведь я как-то не по ведьмам, - сказала я медленно. - Это у нас Лиходеева, Туманова… или, может быть, Ведовская. Я не отказываюсь, разумеется, но… буду ли я там полезна?

Матвей покачал головой.

- Ваши… подруги, - он чуть заметно улыбнулся уголком губ, - работают с конкретным человеком. Нужно выявить носителя, ведьму, одержимого - и тогда их дар направлен. А там… - он развёл руками. - Там целая деревня. Несколько десятков дворов. Люди, животные, поля, колодцы, амбары. Непонятно, где очаг. И есть серьёзное опасение, что это не первая напасть, просто раньше не сложили воедино.

Он отхлебнул чай, поставил чашку, пальцем машинально провёл по краю блюдца.

- Крестьяне говорят, что сначала начали чахнуть куры. Без видимой причины. Потом - козы. Кто-то жаловался, что молоко у коров стало горчить и пропадать. Списывали на корма, на холод, на что угодно. А позавчера… всё рухнуло разом. Утром люди вышли во двор - а скот лежит. Где стоял, там и пал. Без следов борьбы, без крови, без судорог. Просто… как будто жизнь из них вынули.