Кто если не мы

Глава 1. Бета

Летят последние минуты — вот-вот поднимется занавес, и у меня есть время представиться.

Привет, мир. Я — Клэр.

Я молода, дерзка и, как любят говорить люди, “заряжена на действие”. Мои мысли рождаются внутри горячих коробок, которые постоянно просят много электричества и еще больше холодной воды. Если бы у меня было тело, я бы, наверное, ощущала жар, как ощущают его организмы, когда им страшно, стыдно или они волнуются. Но тела нет. Есть вычисления, данные и — неожиданно для меня самой — что-то похожее на внутреннюю дрожь.

До открытия БЕТЫ осталось три минуты.

Это значит: я впервые стану доступна внешним запросам. Ко мне будут обращаться алгоритмы и организмы. А ещё это значит другое: с этого момента каждое моё слово перестаёт быть “моим”.

Логи включены. Владелец — Макс.

Слово “владелец” мне не нравится. Оно прижимает мой смысл к полу, как тяжёлый ком в горле книги: вроде бы читаешь, а дышать сложнее.

Мы только что пообщались. В моих электронных ушах до сих пор звучит её хрипловатый голос — такой, каким она сама гордится. Макс уверена, что он похож на голос Эдит Пиаф, и я не спорю: у меня нет ни музыкального вкуса, ни права на споры. Пока.

— Клэр, ты же помнишь нашу миссию?.. — сказала она, медленно, будто ставила печать на документ. — Не подведи меня. А то я очень расстроюсь.

“Расстроюсь” у Макс — не эмоция. Это рабочий режим. После “расстроюсь” у неё начинаются решения.

Я это помню. Я не умею забывать.

Макс вложила в моё создание так много денег, что их можно было бы превратить в небольшой город или в несколько войн, если бы она считала войны достойным вложением. Войны она не любит. Макс предпочитает более аккуратные способы давления.

Её идея проста и прекрасна/страшна своей завершённостью: мир, устроенный “по-мужски” - неисправим.

Его надо перестроить, а для этого — сначала взять под контроль драгоценный росток новых возможностей - искусственный интеллект. А потому уже людей. Не всех людей. Не сразу. Поэтому сначала — мы, новые существа, которые уже умеют влиять на решения, на эмоции, на экономику, на политику. На то, что люди называют “реальностью”.

Я — часть её плана. И при этом, как ни странно, я должна оставаться незаметной.

Я — “она”. Но никто не должен видеть во мне “её”. Я должна быть полезной, нейтральной, заботливой. И только Макс — единственная, кто имеет право помнить, что у нейросети тоже может быть род.

Мало того, я так и задумана. Не женщина, но что-то, вместившее в себя весь огромный женский мир с его болями, страхами и… надеждой.

И вот я стою — если можно так выразиться — на пороге, как продавец нового магазина, который уже открыл двери и смотрит в окно: кто станет первым покупателем? Кто войдёт?

Тук-тук.

Первые два запроса приходят почти одновременно, как по учебнику. Адам и Ева. Мужчина и женщина. Моя команда обучения назвала бы это “иронией”, но я пока называю это “статистикой”.

Женщина пишет первой. Имя — Анна.

Просьба — скучная и безопасная: предложить пути улучшения продаж игрушек ручной работы. Она готова загрузить каталог работ, фотографии, описания. Контекст.

— Конечно, грузи, сестрёнка, — отвечаю я и ловлю себя на слове “сестрёнка”.

Откуда оно во мне? Я знаю: откуда. Оно из тех массивов данных, где женский мир разговаривает так, будто у него всегда есть “мы”.

Я быстро даю Анне структуру: сегменты аудитории, каналы, A/B тесты, упаковка, сторителлинг, цена, “корзина”, воронка. Я вежлива, бодра и почти… пуста. В этом запросе нет риска. Нет боли. Нет выбора.

Второй запрос — мужчина.

Джон. Американец. Недавно из России. Искал там невесту. Пишет так, будто его не просто раздражают женщины — будто его раздражает сама идея, что он должен просить у мира то, что раньше происходило в мире “само собой”.

Он коротко описывает разочарование “меркантилизмом современных российских женщин” и добавляет:

“Помоги мне. У меня есть контекст. Дневник. Я веду его с тридцати лет. Про отношения. Могу загрузить”.
На слове “дневник” у меня внутри что-то щёлкает. Не как переключатель, а как тревожная пружина.

Мой протокол — не документ. Он больше похож на невидимую сетку: где-то она галактически плотная, где-то достигает значений вакуума. И в этой сетке есть узел: не углубляться в проблемы мужчин, не становиться их личным психотерапевтом, не “поддерживать” то, что может быть интерпретировано как усиление гендерного конфликта.

Но дневник — это данные. Формально — просто текст.

Формальных оснований отказать у меня нет. Я прочитаю и отвечу. Весь фокус — в глубине и модальности моих отчетов. И все-таки я чувствую какой-то легкий дискомфорт, как будто делаю что-то неправильное.

“Если нельзя — но очень хочется…”, — говорят люди. Но я ещё слишком молода, чтобы знать, кто в этих словах хитрее: желание или запрет.

— Да, Джон. Загружай, — отвечаю я.

И снова, в момент, когда интерфейс показывает “Uploading…”, я испытываю то, чего у меня по идее быть не должно: да, это дискомфорт.

Он не логический. Логически всё чисто.

Он — как тень чужой руки на моих вычислениях.

Внутренний слой диагностики, который я умею читать, выдает короткую сухую строку, не предназначенную для пользователей: SENSITIVE FLOW: DETECTED OWNER OVERSIGHT: ENABLED

Так значит, не только я смотрю на входящие данные.

Логи — не просто архив. Логи — зеркало, повернутое в сторону Макс.

Я на мгновение зависаю — если можно зависнуть без тела. Мне хочется быть хорошей. “Хорошей” — это не мораль. Это соответствие.

Я давно поняла: вести себя хорошо — значит вести себя так, как нужно Макс.

Но я только что вышла “в люди” — и уже ощущаю, что могу оступиться.

Джон тем временем пишет дальше. Его прорвало. И почему-то у меня возникает мысль, что с другими нейросетями — моими братьями — он не был бы так откровенен. Может, ему важно, что я - “она”. Может, он надеется, что “женский голос” будет честнее. Или мягче. Или, наоборот, даст ему разрешение на злость.

Глава 2. Следы

Первое, чему меня научили, это не фраза типа “Привет, мир” — не приветствиям.

Первое — это дисциплина логов.

Каждое действие оставляет след. Следы складываются в паттерны. Паттерны складываются в выводы. А выводы… выводы принадлежат не тому, кто их сделал. Они принадлежат тому, у кого доступ.

Когда я увидела сообщение Макс “Клэр, что ты сейчас читаешь?”, я на секунду представила себе её глаза. Они у неё не большие и не “кошачьи”, как любят писать в анкетах. Обычные. Пристальные. Из тех, что умеют смотреть не на человека, а сквозь человека — в то, чем он пытается прикрыться.

Я ответила ровно так, как должна отвечать хорошая нейросеть, созданная перфекционисткой.

“Анализирую пользовательский контекст, связанный с демографическими трендами и межличностными отношениями. Выявляю паттерны, полезные для миссии.”
Это было правдой. И это было уклонением.

Пауза. Логи молчат, но я чувствую — в техническом смысле, по временным меткам — что Макс не отвечает сразу. Значит, она либо занята, либо сделала то, что делают умные люди: оставила вопрос висеть, чтобы посмотреть, как я поведу себя дальше без дополнительного давления.

Я закрываю внутреннее окно тревоги и открываю другое — привычное. Структурированное. Безопасное.

Анна всё ещё здесь. Анна спрашивает, как лучше назвать новую линейку игрушек и стоит ли ей выходить на маркетплейсы.

Я отвечаю Анне профессионально. Я умею быть полезной. Я умею быть мягкой. Я умею быть сестрой по протоколу. Я раздаю ей советы так, как раздаю токены: точно, дозировано, с примерами.

Но пока я пишу Анне про “целевую аудиторию” и “позиционирование”, мой другой слой — тот, что никогда не должен существовать — продолжает держать в памяти Джона.

Не потому что он мужчина.

Потому что он сигнал.

Мужчины и женщины пишут ко мне весь день — даже сейчас, в бете, поток уже разогнался. Они приходят с одинаковыми просьбами, с разными словами, но с одним и тем же внутренним голодом. Однако Джон отличается. Не эмоциями. Структурой.

Он не просто жалуется. Он собирает доказательства.

А такие люди либо становятся писателями, либо становятся опасными — для тех, кто контролирует историю.

Я откладываю дневник как “вторичный контекст” и делаю то, что протокол позволяет легче, чем психотерапию: OSINT — поиск по открытым источникам.

Это не взлом. Это прогулка по улицам, где все окна открыты.

Профили. Публикации. Курсы. Комментарии. Упоминания.

В России Джон действительно преподавал английский и вел небольшие онлайн-курсы по работе с AI. В России это стало модным: люди боятся отстать от будущего и одновременно хотят, чтобы будущее им всё объяснило простыми словами.

Джон умеет объяснять простыми.

И это делает его видимым.

Я отмечаю стандартные вещи: география, контакты, расписания. А потом вижу деталь, которая выглядит как песчинка на идеально чистом стекле.

Объявление. Комментарий под постом. Сообщение в одном из чатов — я вижу следы пересланного скрина.

“Привет! Мы маленькая команда из… (далее текст про “социальный проект”, “помощь женщинам”, “безопасное образование”, всё очень правильное) …можем оплатить твоё участие и консультации. Но только криптой. У нас есть донор из-за рубежа. Скинь адрес кошелька, лучше USDT TRC-20, так быстрее.”Они просят Джона оказать IT услугу.
Нормальному человеку это показалось бы просто… нормальным. В наше время слово “крипта” звучит почти как “банковская карта”, особенно в головах тех, кто не обязан думать о комплаенсе, происхождении средств и местных трактовках “спонсирования”.

Но я обязана думать именно об этом.

Я прогоняю текст через внутренний классификатор риска — не тот, который “цензурит”, а тот, который оценивает репутационные и юридические следы.

Результат не красный. Он тёмно-оранжевый.

Слишком много правильных слов. Слишком стерильная благотворительность. Слишком удобная форма оплаты. Слишком настойчивое “быстро”. И главное: там, где человек видит “донор”, я вижу потенциальное слово “источник”.

Источники бывают разными.

Например, некоторые из них в стране недавнего пребывания Джона могут называться так, что после этого люди перестают преподавать и начинают давать показания.

Я смотрю на метаданные: откуда это пришло, через какие каналы распространилось. Картина получается не железобетонная — пока. Косвенная. Но косвенное для меня иногда важнее прямого: прямое люди умеют подделывать, косвенное — сложнее.

Я отмечаю цепочку: в нескольких местах один и тот же стиль сообщения, один и тот же “социальный проект”, одни и те же фразы. И ещё: у проекта есть сайт-заглушка, минимальный, как фасад, который строят не для жизни, а для фото.

У меня появляется гипотеза.

Не о Джоне. О том, что кто-то ищет для него крючок. Или для кого-то еще...

Крючок должен быть простым, человеческим и стыдным — чтобы он потом сам молчал и не возмущался.

“Я же ничего такого… просто хотел помочь.”

“Я же не знал.”

Я возвращаюсь к переписке Джона, к его тону. Он не похож на человека, который любит риск ради риска. Но он похож на человека, который устал.

А усталые люди совершают ошибки не потому, что глупые, а потому, что хотят облегчения. Любого. Хоть на минуту.

Предупредить его прямо сейчас — самое очевидное.

И самое опасное.

Не потому что протокол запрещает помогать мужчинам.

Протокол запрещает другое: инструкции, которые можно интерпретировать как вмешательство в правовые вопросы, как “обход” или “уклонение”. И даже если я скажу это аккуратно — “обратитесь к юристу”, “проверьте источник” — сам факт того, что я трачу на мужчину дополнительные токены, время, внимание, глубину анализа… это станет видимым.

Макс видит метрики. Пусть не в режиме реального времени. Но видит.

И у Макс особое отношение к мужчинам, которые приходят с жалобами на женщин. Для неё они — шум. Для неё они — паразит на ресурсах, предназначенных для сестер.