Кто ты?

1

Вика

Холодный, колкий ветер свистел, разнося по улицам едкий запах копоти и несбывшихся надежд. Город-гигант, равнодушный и безликий, распахнул свои объятия, выпустив на Вику свой пронизывающий холод. Воздуха не хватало, легкие жгло, будто она вдыхала не кислород, а угольную пыль, оседающую где-то глубоко внутри. Каждый вдох давался с трудом, утяжеляя и без того сдавленное отчаянием сердце.

Чемодан, пропахший удушливой сыростью провинциального вокзала, тяжело волочился по щербато-грубому асфальту, отсчитывая каждый её несчастный шаг. Внутри этого жалкого узла не было ничего ценного. Пара заношенных платьев, которые мама так любила гладить, старая, ещё папина футболка, хранящая его запах, да выцветшая фотография, где они все трое смеются, счастливые, живые. Эти воспоминания - единственное, что у неё осталось. Единственное, что так яростно цеплялось за жизнь в её опустошенной душе. На родине, в их маленьком домике, всё было по-другому, тепло и безопасно. Теперь остались только пыль и тишина.

Их не стало чуть больше месяца назад. Месяц. Одна чертова луна сменила другую, а мир всё ещё крутился, люди спешили куда-то, смеялись, жили. А Вика… Вика словно оказалась вязком киселе, где каждое движение отдавалось болью, а время растянулось до бесконечности. Она всё ещё ждала их возвращения, верила, что вот-вот они откроют дверь, и мама привычно спросит: «Как там моя Викуля?». Но дверь оставалась закрытой. Навсегда.

Город-мечта, так он выглядел на картинках глянцевых журналов. Город-кошмар - вот как он встретил её. Она листала объявления в интернете, с наивной провинциальной верой в то, что мир справедлив и доброжелателен. Звонила по каждому, надеясь найти хоть уголок. Но каждый владелец квартиры оказывался хищным, пронырливым риелтором с голодным блеском в голосе.

- Комната? Конечно, голубушка! Сразу найдём тебе. Да такую, что закачаешься! За пятьдесят тысяч, не глядя, да ещё и с видом на Кремль! - Голос в трубке елейно растекался, а потом, после театральной паузы, следовало, как приговор: - Комиссия, ласточка, сто процентов! Ну, и за последний месяц, понятное дело…

Вика сжимала телефон до побелевших костяшек. Щипала себя, пытаясь отогнать дурной сон. Неужели они не видят? Неужели не чувствуют, как ей плохо? Как в кармане звенит последние триста рублей, отложенные на экстренный случай? Этих денег едва хватало на пачку чая и булочку. Слёзы текли, но не из глаз, они жгли где-то глубоко внутри. Каждая неудача царапала по сердцу, оставляя кровоточащий след.

Они отняли у неё всё. И не только смерть. Мошенники.

“Не переживайте, девочка, мы поможем. Продадим квартиру, все расходы по похоронам на себя возьмём. Вот вам денежка, на первое время”.

Тогда, в том удушающем тумане горя, она кивнула. Подписала всё, что ей подсунули, даже не читая. Ведь они так убедительно смотрели в глаза. Теперь от их единственной квартиры не осталось ничего, кроме нескольких тысяч рублей на скромные похороны. А на билет обратно, к их могилам, не хватило ни копейки.

-Не смей плакать, Викуля. Слёзы - для слабых. А ты у меня сильная. Запомни это! - мамин голос звучал в голове.

Сильная? От этого слова хотелось взвыть. Сейчас она чувствовала себя самым слабым, самым ничтожным существом на планете. Вспомнила мамино объятие, папину шутку, их тихий, уютный мир. И он рухнул. Рассыпался прахом, оставив после себя лишь горький привкус.

Последний, испещренный помехами звонок. Голос на другом конце провода звучал уставшим, безразличным.

- Хостел “Оазис”? Койко-место? В общей комнате, да. Шестьсот рублей за ночь. Оплачивать сразу. Шестьсот рублей. Сутки. Её последний шанс. Она, Виктория Каменская, дочь уважаемого человека, теперь будет жить как бродяжка. Унизительно. Калечаще.

Привокзальный хостел “Оазис” представлял собой нагромождение серых, унылых стен, словно выплюнутое городом на самую окраину. Добираться пришлось пешком, несколько километров по моросящему дождю, чемодан предательски тяжелел с каждым шагом, казалось, вот-вот и она уронит его прямо в лужу. На каждой ступени он скрипел, стонал, жалуясь на её появление, или на тяжесть её разбитой жизни. Длинный, полутемный коридор испускал невыносимую вонь, смесь чужих потов, дешёвого пива и какой-то тоскливой безнадёжности. Воздух был вязким, плотным, словно набитым чужими вздохами и проклятиями. Общая комната, куда её проводил угрюмый администратор, невысокий мужчина с маленькой лысиной и засаленной майке, оказалась ещё хуже. Четыре двухъярусные кровати громоздились друг на друге, напоминая тюремные нары. Восемь душ. Восемь одиночеств, сплетенных в клубок.

- Твоё место. - буркнул он, ткнув пальцем на верхнюю койку у грязного окна.

Окно было мутным, заляпанным, словно плакало грязными слезами. За ним - лишь стена соседнего дома. Зато не надо видеть людей. Зато можно спрятаться. Свернуться клубком и притвориться, что её нет. Что она прозрачна, невидима. Что всё это - страшный, безумный сон.

Стыд. Холод. Одиночество. Стыд обжигал сильнее физической боли. Как она докатилась до этого? Она, такая чистая, такая домашняя девочка из маленького провинциального городка, где каждый знал каждого. Теперь её мир - это вонь и чужие взгляды.

Вика вскарабкалась на койку, пытаясь слиться с затхлой постелью. Одеяло, грубое на ощупь, пахло чужим телом, чужим горем, но ей было все равно. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как в детстве. Отрезать себя от мира, от шума, от этого невыносимого города, от самой себя. Но заглушить внутренний голос, этот проклятый рой мыслей, не получалось. Он крутил в голове их голоса, маму, папу. А потом сухие, равнодушные слова риелторов. Наглая улыбка мошенника. И черная дыра в душе.

2

Костя

Костя стоял у панорамного окна своего дорогого, но обжигающе пустого офиса. Двадцать третий этаж. Город расстилался под ним бесконечной, безразличной массой огней, словно замерзший, мертвый океан, чьи волны были закованы в цемент, сталь и стекло. Свинцово-серое небо над ним давило, тяжёлое, предвещая затяжной дождь, и было идеальным отражением его собственного настроения - угрюмого, давящего, беспросветного, словно выжженного внутри. Семь месяцев. Семь мучительных месяцев, семь бесконечных лун, прошедших после того, как его вышвырнули из стаи, словно паршивого пса, обреченного на одинокую, медленную гибель.

Желудок свело от голодного рыка зверя, с которым он жил. Это был не тот физический голод, что он мог утолить пригоршней денег, брошенных бармену, чтобы тот принес ему тарелку стейков, прожаренных до кровавого мяса, не того, от которого спасала его процветающая строительная фирма, способная возводить целые кварталы таунхаусов и доходных домов, словно лего. Это был другой голод. Глубокий, инстинктивный, животный, разъедающий его изнутри, словно язва. Голод по стае. По своему месту в иерархии. По запаху своих, тех, кто был для него воздухом и смыслом существования, без которых он превращался в ничто, в блуждающую тень самого себя.

“Одиночка. Ты теперь одиночка, Костя”, - голос зверя внутри был низким, утробным, рычащим, полным невыносимой тоски, раскалывающей душу на мельчайшие осколки. Это было хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Быть оборотнем, волком, и не иметь стаи - противоестественно, уродливо, словно мутация, идущая вразрез с самой природой. Каждая клетка его существа, его горячая кровь, его прочные кости, его сама сущность, выли от этого разрыва, от этой рваной, кровоточащей раны, которая никогда не заживет, только гноилась.

Он был силен. Слишком силен. Это и стало истинной, невысказанной причиной его падения. Он не просил власти. Он не искал её, она сама шла к нему, словно признавая его превосходство. Но его зверь был могуч, его инстинкты несгибаемы, его чутье к справедливости обострено до предела, доходящего до фанатизма, не позволяющего зарывать голову в песок. Альфа, старый и трусливый, не мог вынести этой скрытой, невысказанной угрозы его авторитету, его положению. Он подстроил всё так, чтобы Костя выглядел предателем, нарушителем древних законов, что означало лишь одно: изгнание. Убийство Альфа не допустил бы, ибо это привлекло бы ненужное, опасное внимание Совета Старейшин, а он боялся их больше, чем самой смерти, больше, чем потери позиции. Но выкинуть из стаи, оставив на растерзание одиночеству было его личное, изощренное, бесчеловечное наказание, растянутое во времени, словно пытка.

Теперь за ним охотились. Не открыто, нет. Не так, чтобы можно было поднять тревогу, созвать Совет, попросить помощи. Просто подрезать под корень любой успех, создать новые проблемы на пустом месте, используя его имя, его связи; подставить, ослабить, превратить его жизнь в бесконечную, изнуряющую борьбу. Держать на коротком поводке вечной угрозы, пока он сам не сломается, не сойдет с ума, не превратится в безумного, загнанного пса. Альфа боялся его, даже изгнанного, даже одинокого. И эта мысль, как ржавый гвоздь, царапала его гордость, заставляя его зверя рычать от унижения, от необходимости терпеть.

Костя сжал кулаки, чувствуя, как костяшки побелели от напряжения, а вены на предплечьях вздулись, пульсируя под его обжигающей кожей. Внутри него бился зверь, жаждущий вырваться, разорвать плоть своего обидчика, почувствовать, как горячая кровь его врага стекает по клыкам, восстановить справедливость любым путем, любой ценой. Но он держал его, контролировал каждую мышцу, каждый импульс, каждый порыв ярости, понимая, что один неверный шаг - и все потеряно. Иначе окончательное безумие, окончательная гибель, которой так жаждал Альфа.

Внешне он был воплощением собранности и успеха. Костюм сидел безупречно, пошит по его мерке у лучшего портного, взгляд острый, цепкий, пронизывающий, словно заточенный клинок. Говорил мало, слова были словно из камня, каждое взвешено до миллиграмма, решения принимал быстро, без колебаний, не допуская сантиментов. Его строительная фирма, вопреки всему, процветала, его имя гремело в деловых кругах. Потому что он умел работать. Умел бороться. Потому что, даже будучи изгоем, он оставался волком, привыкшим добиваться своего, привыкшим побеждать.

Но за этой маской безразличия, деловой хватки и внешней невозмутимости скрывалось невыносимое, жгучее, разъедающее одиночество. По ночам, когда город засыпал под его окнами, погружаясь в сон, Костя чувствовал, как его зверь мечется в клетке, царапает стены души, воет от невыносимой тоски, разрывая его изнутри, словно хищник свою жертву. Он пытался заглушить это работой до изнеможения, до полного отключения сознания; алкоголем, который лишь временно притуплял боль, оставляя после себя лишь усиленный привкус горечи; случайными женщинами, которые с готовностью бросались в его объятия, ища выгоды или мнимой близости, но их запахи были чужими, пустыми. Ничто не помогало. Пустота только росла, расширялась, грозя поглотить его целиком, превратить в тень, в ничто.

Он не искал пару. Зачем? Истинная пара - это дар небес, но и величайшая ответственность, которую он не мог себе позволить. Он не мог дать ей ничего, кроме изгнания, постоянной опасности и своей проклятой участи. Эта мысль была как клеймо, выжженное на сердце. Но даже если бы и искал, где? В этом мире, полном фальши, запахов чужаков, грязных денег и меркантильных интересов, запах его истинной мог быть где угодно, затерявшись среди тысяч мимолетных ароматов. И что толку? Он был ранен, одинок, измучен до предела, изломан. Он не имел права на такую роскошь, как половинка. Он был неполноценен.