Кто ты?

1

Вика

Холодный, колкий ветер свистел, разнося по улицам едкий запах копоти и несбывшихся надежд. Город-гигант, равнодушный и безликий, распахнул свои объятия, выпустив на Вику свой пронизывающий холод. Воздуха не хватало, легкие жгло, будто она вдыхала не кислород, а угольную пыль, оседающую где-то глубоко внутри. Каждый вдох давался с трудом, утяжеляя и без того сдавленное отчаянием сердце.

Чемодан, пропахший удушливой сыростью провинциального вокзала, тяжело волочился по щербато-грубому асфальту, отсчитывая каждый её несчастный шаг. Внутри этого жалкого узла не было ничего ценного. Пара заношенных платьев, которые мама так любила гладить, старая, ещё папина футболка, хранящая его запах, да выцветшая фотография, где они все трое смеются, счастливые, живые. Эти воспоминания - единственное, что у неё осталось. Единственное, что так яростно цеплялось за жизнь в её опустошенной душе. На родине, в их маленьком домике, всё было по-другому, тепло и безопасно. Теперь остались только пыль и тишина.

Их не стало чуть больше месяца назад. Месяц. Одна чертова луна сменила другую, а мир всё ещё крутился, люди спешили куда-то, смеялись, жили. А Вика… Вика словно оказалась вязком киселе, где каждое движение отдавалось болью, а время растянулось до бесконечности. Она всё ещё ждала их возвращения, верила, что вот-вот они откроют дверь, и мама привычно спросит: «Как там моя Викуля?». Но дверь оставалась закрытой. Навсегда.

Город-мечта, так он выглядел на картинках глянцевых журналов. Город-кошмар - вот как он встретил её. Она листала объявления в интернете, с наивной провинциальной верой в то, что мир справедлив и доброжелателен. Звонила по каждому, надеясь найти хоть уголок. Но каждый владелец квартиры оказывался хищным, пронырливым риелтором с голодным блеском в голосе.

- Комната? Конечно, голубушка! Сразу найдём тебе. Да такую, что закачаешься! За пятьдесят тысяч, не глядя, да ещё и с видом на Кремль! - Голос в трубке елейно растекался, а потом, после театральной паузы, следовало, как приговор: - Комиссия, ласточка, сто процентов! Ну, и за последний месяц, понятное дело…

Вика сжимала телефон до побелевших костяшек. Щипала себя, пытаясь отогнать дурной сон. Неужели они не видят? Неужели не чувствуют, как ей плохо? Как в кармане звенит последние триста рублей, отложенные на экстренный случай? Этих денег едва хватало на пачку чая и булочку. Слёзы текли, но не из глаз, они жгли где-то глубоко внутри. Каждая неудача царапала по сердцу, оставляя кровоточащий след.

Они отняли у неё всё. И не только смерть. Мошенники.

“Не переживайте, девочка, мы поможем. Продадим квартиру, все расходы по похоронам на себя возьмём. Вот вам денежка, на первое время”.

Тогда, в том удушающем тумане горя, она кивнула. Подписала всё, что ей подсунули, даже не читая. Ведь они так убедительно смотрели в глаза. Теперь от их единственной квартиры не осталось ничего, кроме нескольких тысяч рублей на скромные похороны. А на билет обратно, к их могилам, не хватило ни копейки.

-Не смей плакать, Викуля. Слёзы - для слабых. А ты у меня сильная. Запомни это! - мамин голос звучал в голове.

Сильная? От этого слова хотелось взвыть. Сейчас она чувствовала себя самым слабым, самым ничтожным существом на планете. Вспомнила мамино объятие, папину шутку, их тихий, уютный мир. И он рухнул. Рассыпался прахом, оставив после себя лишь горький привкус.

Последний, испещренный помехами звонок. Голос на другом конце провода звучал уставшим, безразличным.

- Хостел “Оазис”? Койко-место? В общей комнате, да. Шестьсот рублей за ночь. Оплачивать сразу. Шестьсот рублей. Сутки. Её последний шанс. Она, Виктория Каменская, дочь уважаемого человека, теперь будет жить как бродяжка. Унизительно. Калечаще.

Привокзальный хостел “Оазис” представлял собой нагромождение серых, унылых стен, словно выплюнутое городом на самую окраину. Добираться пришлось пешком, несколько километров по моросящему дождю, чемодан предательски тяжелел с каждым шагом, казалось, вот-вот и она уронит его прямо в лужу. На каждой ступени он скрипел, стонал, жалуясь на её появление, или на тяжесть её разбитой жизни. Длинный, полутемный коридор испускал невыносимую вонь, смесь чужих потов, дешёвого пива и какой-то тоскливой безнадёжности. Воздух был вязким, плотным, словно набитым чужими вздохами и проклятиями. Общая комната, куда её проводил угрюмый администратор, невысокий мужчина с маленькой лысиной и засаленной майке, оказалась ещё хуже. Четыре двухъярусные кровати громоздились друг на друге, напоминая тюремные нары. Восемь душ. Восемь одиночеств, сплетенных в клубок.

- Твоё место. - буркнул он, ткнув пальцем на верхнюю койку у грязного окна.

Окно было мутным, заляпанным, словно плакало грязными слезами. За ним - лишь стена соседнего дома. Зато не надо видеть людей. Зато можно спрятаться. Свернуться клубком и притвориться, что её нет. Что она прозрачна, невидима. Что всё это - страшный, безумный сон.

Стыд. Холод. Одиночество. Стыд обжигал сильнее физической боли. Как она докатилась до этого? Она, такая чистая, такая домашняя девочка из маленького провинциального городка, где каждый знал каждого. Теперь её мир - это вонь и чужие взгляды.

Вика вскарабкалась на койку, пытаясь слиться с затхлой постелью. Одеяло, грубое на ощупь, пахло чужим телом, чужим горем, но ей было все равно. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как в детстве. Отрезать себя от мира, от шума, от этого невыносимого города, от самой себя. Но заглушить внутренний голос, этот проклятый рой мыслей, не получалось. Он крутил в голове их голоса, маму, папу. А потом сухие, равнодушные слова риелторов. Наглая улыбка мошенника. И черная дыра в душе.

2

Костя

Костя стоял у панорамного окна своего дорогого, но обжигающе пустого офиса. Двадцать третий этаж. Город расстилался под ним бесконечной, безразличной массой огней, словно замерзший, мертвый океан, чьи волны были закованы в цемент, сталь и стекло. Свинцово-серое небо над ним давило, тяжёлое, предвещая затяжной дождь, и было идеальным отражением его собственного настроения - угрюмого, давящего, беспросветного, словно выжженного внутри. Семь месяцев. Семь мучительных месяцев, семь бесконечных лун, прошедших после того, как его вышвырнули из стаи, словно паршивого пса, обреченного на одинокую, медленную гибель.

Желудок свело от голодного рыка зверя, с которым он жил. Это был не тот физический голод, что он мог утолить пригоршней денег, брошенных бармену, чтобы тот принес ему тарелку стейков, прожаренных до кровавого мяса, не того, от которого спасала его процветающая строительная фирма, способная возводить целые кварталы таунхаусов и доходных домов, словно лего. Это был другой голод. Глубокий, инстинктивный, животный, разъедающий его изнутри, словно язва. Голод по стае. По своему месту в иерархии. По запаху своих, тех, кто был для него воздухом и смыслом существования, без которых он превращался в ничто, в блуждающую тень самого себя.

“Одиночка. Ты теперь одиночка, Костя”, - голос зверя внутри был низким, утробным, рычащим, полным невыносимой тоски, раскалывающей душу на мельчайшие осколки. Это было хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Быть оборотнем, волком, и не иметь стаи - противоестественно, уродливо, словно мутация, идущая вразрез с самой природой. Каждая клетка его существа, его горячая кровь, его прочные кости, его сама сущность, выли от этого разрыва, от этой рваной, кровоточащей раны, которая никогда не заживет, только гноилась.

Он был силен. Слишком силен. Это и стало истинной, невысказанной причиной его падения. Он не просил власти. Он не искал её, она сама шла к нему, словно признавая его превосходство. Но его зверь был могуч, его инстинкты несгибаемы, его чутье к справедливости обострено до предела, доходящего до фанатизма, не позволяющего зарывать голову в песок. Альфа, старый и трусливый, не мог вынести этой скрытой, невысказанной угрозы его авторитету, его положению. Он подстроил всё так, чтобы Костя выглядел предателем, нарушителем древних законов, что означало лишь одно: изгнание. Убийство Альфа не допустил бы, ибо это привлекло бы ненужное, опасное внимание Совета Старейшин, а он боялся их больше, чем самой смерти, больше, чем потери позиции. Но выкинуть из стаи, оставив на растерзание одиночеству было его личное, изощренное, бесчеловечное наказание, растянутое во времени, словно пытка.

Теперь за ним охотились. Не открыто, нет. Не так, чтобы можно было поднять тревогу, созвать Совет, попросить помощи. Просто подрезать под корень любой успех, создать новые проблемы на пустом месте, используя его имя, его связи; подставить, ослабить, превратить его жизнь в бесконечную, изнуряющую борьбу. Держать на коротком поводке вечной угрозы, пока он сам не сломается, не сойдет с ума, не превратится в безумного, загнанного пса. Альфа боялся его, даже изгнанного, даже одинокого. И эта мысль, как ржавый гвоздь, царапала его гордость, заставляя его зверя рычать от унижения, от необходимости терпеть.

Костя сжал кулаки, чувствуя, как костяшки побелели от напряжения, а вены на предплечьях вздулись, пульсируя под его обжигающей кожей. Внутри него бился зверь, жаждущий вырваться, разорвать плоть своего обидчика, почувствовать, как горячая кровь его врага стекает по клыкам, восстановить справедливость любым путем, любой ценой. Но он держал его, контролировал каждую мышцу, каждый импульс, каждый порыв ярости, понимая, что один неверный шаг - и все потеряно. Иначе окончательное безумие, окончательная гибель, которой так жаждал Альфа.

Внешне он был воплощением собранности и успеха. Костюм сидел безупречно, пошит по его мерке у лучшего портного, взгляд острый, цепкий, пронизывающий, словно заточенный клинок. Говорил мало, слова были словно из камня, каждое взвешено до миллиграмма, решения принимал быстро, без колебаний, не допуская сантиментов. Его строительная фирма, вопреки всему, процветала, его имя гремело в деловых кругах. Потому что он умел работать. Умел бороться. Потому что, даже будучи изгоем, он оставался волком, привыкшим добиваться своего, привыкшим побеждать.

Но за этой маской безразличия, деловой хватки и внешней невозмутимости скрывалось невыносимое, жгучее, разъедающее одиночество. По ночам, когда город засыпал под его окнами, погружаясь в сон, Костя чувствовал, как его зверь мечется в клетке, царапает стены души, воет от невыносимой тоски, разрывая его изнутри, словно хищник свою жертву. Он пытался заглушить это работой до изнеможения, до полного отключения сознания; алкоголем, который лишь временно притуплял боль, оставляя после себя лишь усиленный привкус горечи; случайными женщинами, которые с готовностью бросались в его объятия, ища выгоды или мнимой близости, но их запахи были чужими, пустыми. Ничто не помогало. Пустота только росла, расширялась, грозя поглотить его целиком, превратить в тень, в ничто.

Он не искал пару. Зачем? Истинная пара - это дар небес, но и величайшая ответственность, которую он не мог себе позволить. Он не мог дать ей ничего, кроме изгнания, постоянной опасности и своей проклятой участи. Эта мысль была как клеймо, выжженное на сердце. Но даже если бы и искал, где? В этом мире, полном фальши, запахов чужаков, грязных денег и меркантильных интересов, запах его истинной мог быть где угодно, затерявшись среди тысяч мимолетных ароматов. И что толку? Он был ранен, одинок, измучен до предела, изломан. Он не имел права на такую роскошь, как половинка. Он был неполноценен.

3

Вика

Семь утра. Позднее, чем обычно. Едкий запах сигаретного дыма, прокисшего пива и чьих-то выблеванных надежд въелся в волосы, в кожу, под ногти. Мои руки до сих пор липли от клубничного сиропа, которым кто-то щедро облил танцпол, а ноги болели от разъедающего моющего средства, которое попадало на обувь, проникая сквозь ткань. Ночной менеджер, Семён, пьяный, с опухшими, похотливыми глазами, снова задержал нас с уборщицами.

- Девчонки, да вы что, сами не видите, какой тут бардак? - его голос противно звенел, от него несло немытым телом и дешёвым вином. - А ну-ка, ещё раз! Я плачу, а вы ленитесь?

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. “Я плачу”. Как подачка. Как будто моя жизнь стоила этих жалких грошей. Но надо было молчать. За каждые пятьдесят рублей, полученные в этом притоне, я могла лишиться и следующих.

Наконец, свобода. Улица встретила меня холодным ветром. Но не он был самым страшным. Самым страшным был снова этот взгляд. Тяжелый, пристальный, проникающий под кожу. От него внутри всё холодело, а сердце начинало биться где-то в горле, заглушая собственные мысли. Этот взгляд не отпускал меня с того самого дня, как я приехала. Сначала я списывала на усталость, на нервы. На недосыпание. Но теперь я знала, что меня преследуют.

Шагая по блеклому октябрьскому асфальту, я чувствовала себя мишенью. Каждый куст, каждая припаркованная машина казались укрытием для кого-то, кто наблюдает. Я шла, втянув голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее. Мой дешевый, видавший виды пуховик не грел. Провинциальные кеды промокли насквозь, вчера подвернула ногу в луже, потому что снова слишком сильно оглядывалась. Каждый шаг отдавался болью в натруженной щиколотке.

На углу, под оранжевым миганием редкого фонаря, я снова увидела его. Черный седан. Не совсем новая модель, но точно очень дорогая. Он был припаркован там уже третий день подряд, в одно и то же время, как только я выходила из хостела, а потом, как только я уходила с работы. Или это другая машина? Нет, такая же, точно. Моя паранойя кричала, что это не совпадение. Внутри разрастался ледяной комок ужаса. Не хватало еще, чтобы эти мошенники меня нашли. Или еще кто-то, кто почуял мою уязвимость.

Путь до кафе казался бесконечным. Боль в ноге разрывала ступню от одного только прикосновения, но замедлиться я не могла. Я шла, почти бежала, про себя прокручивая слова мамы: “Будь сильной, Викуля. Держись”. Но силы таяли, как утренний туман.

Кафе “Прованс” - моё второе спасение. Запах пережаренного масла, несвежей выпечки и приторно-сладкого сиропа отвращал. Хотелось свежего воздуха, маминого борща, папиного смеха. Но здесь были лишь чужие лица, чужие просьбы. Нас, официанток, было четверо. Я была самой тихой, самой скромной. Старалась угодить всем, чтобы никто не жаловался, чтобы не уволили. На меня летело всё: недовольные клиенты, задержки с едой с кухни, подгоревшие тосты. Я лишь улыбалась, чувствуя, как к лицу приливает жар стыда.

- Девушка, а вы почему такая грустная? Улыбнитесь! - раздался уже привычный, противный голос с четвертого столика. Клиент, какой-то полный мужчина с сальными волосами и дешевым костюмом, пялился на меня с откровенным вожделением. - Вам и так тяжело, а вы еще и хмуритесь. Красоту портите.

Я чувствовала, как краснею. Улыбнуться? Мама и папа умерли. Мошенники отняли квартиру. Я живу в хостеле с клопами и чужими запахами. Я ем один раз в день, и то, что осталось от клиентов. Меня преследует кто-то непонятный тип. И он просит меня улыбнуться?

Внутри что-то взорвалось. Горькое, отчаянное.

- Вам, сударь, булочку с корицей, а не мою улыбку. - прошипела я сквозь зубы, но так, чтобы никто не услышал. На лице растянулась дежурная, мертвая улыбка.

Мне не до знакомств. Не до заигрываний. Какой мужчина? Я не могу думать ни о чём, кроме выживания. Каждая копейка, каждый взгляд, каждый вздох - всё это борьба. И никто не увидит, никто не поймет, что скрывается за этой мертвой маской вежливости. Пропасть, обрыв, куда я чуть не падаю каждый чертов день.

Один из официантов, Вася, постоянно крутился вокруг, пытаясь за мной ухаживать. Неуклюже, по-детски. Он был милым, но я отмахивалась от него, как от назойливой мухи.

- Викуля, может, кино? Сходим?

- Вася, мне некогда, - отрезала я, унося поднос. - Я работаю. Мне работать надо.- Ему бы мои проблемы. Ему бы пожить в хостеле, послушать храп семи человек, просыпаться от криков. Ему бы поскользнуться в клубничном сиропе и драить пол до онемения пальцев. Что он знает? Ничего.

Однажды, во время очередной смены, произошел конфликт. Трое пьяных мужчин за соседним столиком начали громко приставать к молодой девушке. А потом один из них попытался её схватить. Девушка взвизгнула, а я… я замерла. Внутри вспыхнул тот давний, липкий страх, который сковал меня, когда мошенники окрутили меня вокруг пальца. Тогда я тоже не могла ничего сделать. Но сейчас… Я не знаю, откуда что взялось. Может, остатки маминой силы. Может, отцовское упрямство. Мой взгляд упал на графин с водой, стоящий на соседнем столике. Холодный, тяжелый. В нём отразилось моё бледное лицо, искаженное то ли страхом, то ли решимостью. Внутри что-то потяжелело, сжалось в тугой комок. Ярость. Затоптанная, задавленная, но всё ещё живая ярость. За себя. За ту девушку.

Я не успела ничего сделать. Да и не смогла бы. Язык буквально прилип к нёбу. Руки предательски дрогнули, а тело налилось свинцом. Официантка Маша, что стояла неподалеку, сделала шаг в сторону, пытаясь вмешаться. Но её остановил грубый окрик повара.

4

Вика

Стекла кафе плакали холодными, грязными струями осеннего дождя. За окном полная, беспросветная ночь, поглощающая своей темнотой. Город жил своей, незнакомой мне жизнью, мелькал огнями, шумел. А я всё ещё здесь, до полуночи. Последний столик, уставший и недовольный, наконец-то опустел.

- Всё, Вика, закругляйся! - крикнула Лера, замученная коллега, поправляя выбившуюся из прически прядь. - Я уже валюсь с ног.

Звон посуды, скрип стульев, мокрые полы. Усталость налилась свинцом в каждую клетку тела. Ноги гудели, колени ныли, спина не разгибалась. Но это было не главное. Главное, что впереди был ночной поход в хостел, а потом, через пару часов сна, ранний подъем и снова уборка в клубе. И всё это в сопровождении невидимого, но такого ощутимого взгляда.

Страх стал моим постоянным спутником, прилип к коже, как вторая кожа. В последние дни он не отпускал меня ни на минуту. Шорохи в кустах, тени, мелькающие за спиной, скрип старой двери хостела… Каждый звук, каждый шорох заставлял сердце замирать, а кровь стынуть в жилах. Я чувствовала, как глаза сами собой расширяются, пытаясь рассмотреть невидимое, выхватить из темноты чужой силуэт. Мне казалось, что я схожу с ума. Иногда, когда я шла по ночным улицам, доходило до того, что я просто замирала посреди тротуара, в оцепенении, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому удару собственного сердца. Замирала, пока паника не отступала, оставляя после себя лишь дрожь и ком в горле. А потом, не в силах сдержать, начинала плакать. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал, никто не заметил. Эти слёзы были горькими, обжигающими, от бессилия и невозможности сбежать.

Я ненавидела эту беспомощность. Ненавидела себя за то, что позволяю этому страху себя терзать. Мама говорила что я должна быть сильной. Но как быть сильной, когда ты сломана, когда твой мир рухнул, оставив тебя одну, загнанную в угол?

Директор клуба, куда я ходила убираться, поначалу казался совсем другим. Дмитрий. Молодой, лет сорока, подтянутый. Всегда в дорогих, хорошо сшитых костюмах. Его взгляд, проходя по коридорам клуба, ловил мой, но не был пошлым или оценивающим. Скорее, внимательным. Он всегда кивал головой, иногда даже говорил желал доброго утра, его голос был низким, приятным. Он единственный из начальства, кто не орал на меня, не делал замечаний. Если что-то было не так, он спокойно объяснял, как лучше. У него был какой-то особенный запах - дорогого одеколона и чего-то свежего, почти неуловимого, как запах леса после дождя. Я, к своему удивлению, чувствовала себя рядом с ним… безопаснее. Внутри меня даже мелькали глупые мысли: “Вот бы мне парня. Или… мужчину, который так же вежливо бы со мной разговаривал. Который был бы внимателен ко мне. С которым мне было бы безопасно”. Он казался адекватным. В нем было то, чего мне так не хватало - спокойствие и какая-то отстраненность от всей этой липкой, вульгарной суеты.

Но потом всё изменилось. Это было очередной отвратительное промозглое утро, когда я, убитая усталостью, размазывала чужие следы по полу, мечтая о нескольких часах сна. Дмитрий подошёл ко мне. Как всегда, безупречно одет. И пах, как всегда, приятно.

- Вика. - его голос прозвучал необычно мягко, слишком мягко. - Ты такая трудолюбивая девушка. Я вижу, как ты стараешься.- Моё сердце дрогнуло. Неужели он заметил? Неужели оценит? Может, повысит зарплату? Наивная дурочка. Какая же я наивная дурочка.

- Я… я стараюсь, Дмитрий Николаевич. - промямлила я, чувствуя, как краснеют щеки. Он сделал шаг ближе. Его рука коснулась моего плеча, едва ощутимо. Но это прикосновение обожгло. И я сразу всё поняла. Этот запах свежести будто сменился на удушающий, приторный.

- Я могу решить твои проблемы, Вика. Все твои проблемы. - его голос стал бархатным, вкрадчивым, а глаза, обычно такие спокойные, теперь горели каким-то нездоровым огнем. Он наклонился ближе, его дыхание опалило мою щеку. - Тебе не придется больше работать в этом убогом кафе. Не придется жить в этом ужасном хостеле. Я могу дать тебе квартиру. Деньги. Что угодно. Взамен… - его пальцы скользнули по моей руке, сжимая запястье. - Взамен тебе просто нужно быть… чуть более покладистой. Только для меня. Ты же не маленькая, должна понимать о чём я говорю.

Мир поплыл перед глазами. Дыхание перехватило. Это было как удар под дых. Все мои надежды на адекватного человека, на безопасность, рухнули в одно мгновение. Он был таким же. Таким же, как все. Возможно, хуже, потому что его обходительность была лишь маской. Остались ли ещё в этом гнилом мире порядочные люди или они вымерли как мамонты?

Отобрать родителей. Отобрать дом. Отобрать деньги. Теперь хотят отобрать и последнее - мою волю, моё достоинство. Я резко отдернула руку. Глаза горели, правда, не от слез, а от ярости. Отчаяние сменилось чем-то острым, холодным.

- Вы… вы ошибаетесь, Дмитрий Николаевич. - мой голос был хриплым, едва слышным, но в нем прозвучала сталь. - Я не… я никогда.

- Ошибаюсь? - он усмехнулся, шагнув ближе, прижимая меня к холодной стене. - Да ладно тебе, Вика. Не ломай комедию. Я же вижу, как ты смотришь. Как ты… хочешь. Все вы хотите, чтобы вас спасли. А я могу это сделать. От тебя почти ни чего не требуется. Это очень выгодное предложение для тебя. Других шансов наладить свою жизнь у тебя не будет.- он чуть наклонился надо мной, все что я могла- это отвернуться, попытаться уклониться от него.

Он был близко. Слишком близко. И этот запах… отвратительный, липкий. Я чувствовала, как внутри меня что-то сжимается, как зверёк, загнанный в угол. Страх возвращался, но на этот раз он был смешан с омерзением.

5

Костя

Свинцовое небо города давило, вторгалось в моё нутро, отягощая и без того натянутые нервы. Каждый вдох был попыткой протолкнуть через себя эту гниющую, полную чужих жизней и чужих запахов городскую массу. Каменные джунгли. Моя тюрьма. Я сидел за своим массивным столом, чувствуя, как кожа под дорогущим пиджаком зудит от невыносимого напряжения. Передо мной лежал ворох документов, планы счетов, сметы, графики, но они были лишь бессмысленным пятном перед глазами, ширмой, за которой прятался зверь.

Он не просто выл. Он скребся. Царапал изнутри, пытаясь разорвать грудную клетку, вырваться на свободу. За семь долгих месяцев изгнания я превратился в живую рану. Каждая клетка моего существа, каждый нерв ныл от этого противоестественного одиночества. Быть оборотнем, волком, а жить без стаи - это хуже, чем кастрация, хуже любой физической боли. Моя сила, моя мощь, моя суть превращались в яд. Медленно, изнутри.

Стучащая в дверь Марина, моя секретарь, казалась призраком. Её ванильный, приторный запах, смешанный со страхом, вызывал тошноту. В такие моменты я хотел выть. Хотел вырвать себе глотку, лишь бы не слышать этой фальшивой отдушки. Её дрожащий голос, этот бесконечный поток проблем, что для неё были критичными, для меня ничтожными, не значили ничего.

- Константин Викторович. - промямлила она, ее зрачки расширились от ужаса, стоило мне поднять на нее взгляд. - Звонят… задержка…

Слова утонули в рёве зверя, который поднял голову внутри меня. Он был голоден. Голоден не по еде. Голоден по свободе. По запаху своих. По крови.

- Собери чертовы бумажки, Марина. - мой голос хрипло сорвался, превращаясь в низкий рык. Я не контролировал его. - И реши это. Я плачу за результат, а не за твоё нытьё. Иди.

Её испуганный выдох, быстрые шаги к двери, тихий щелчок замка. А я остался один. С собой. И с этим зверем, что начинал яростно метаться внутри меня. Отвращение. К себе. К своей слабости. К тому, что срываюсь на слабых. Я же не такой. Я был справедливым Альфой. Требовательным, да. Жестким, когда надо. Но не садистом. Не тем, кто вымещает свое бессилие на подчиненных.

Но я был изгоем. Изломанным, загнанным зверем. Альфа, старый пёс, боялся меня даже на расстоянии. Он позаботился, чтобы слух о моем “предательстве” пронесся по всем соседним стаям. Никто не примет. Никто не поверит. И я медленно, но верно, дичал.

По ночам, когда город засыпал под своим одеялом из неоновых огней, я выходил. Не в клуб, не на ужин. Просто бродил по улицам, чувствуя, как мой волк рвется на охоту. Бессмысленную, одинокую. Иногда я останавливался, вдыхал воздух, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, хоть какую-то ниточку, что свяжет меня с тем миром, который когда-то был моим. Но были только чужие, отвратительные запахи. Запах страха, запах пота, запах лжи. И одиночество, давящее, как тонна свинца.

Бокс. Только там я чувствовал, что ещё жив. Каждый удар по груше, каждая капля пота - это был выплеск. Попытка устоять, не дать зверю пожрать меня целиком. Мои руки становились быстрее, удары - сильнее. Но агрессия копилась, не утекала. Она лишь становилась плотнее, острее, как зазубренная сталь. Мой контроль над зверем - вот что беспокоило меня больше всего. Он таял. Таял, как воск на солнце.

Разбил кулаком дорогущее антикварное зеркало в пентхаусе. Просто так. Оттого, что моё отражение казалось насмешкой. Чуть не сломал челюсть охраннику, который слишком близко подошел к машине, когда я его не ждал. Ему повезло, что я остановился. Не от того, что вспомнил о правилах. От того, что его испуг был слишком силен, слишком… человечен. Это на мгновение отрезвило.

Что останется от меня? Кем я стану? Просто диким зверем, обреченным на гибель? Я не искал стаи. Не искал себе подобных. Потому что не хотел подвергать их опасности. А пару… пара была роскошью, на которую изгнанный Альфа не имел права. Я не мог дать ей ничего, кроме собственной проклятой участи. Да, я жалел себя, и это тоже выводило из себя.

Я подошел к панорамному окну, открытому на микропроветривание. Город под ногами был живым организмом, пульсирующим и безразличным. Мои глаза, если бы я посмотрел в зеркало, наверняка горели бы хищным, диким огнём. Зверь был на грани. На грани того, чтобы вырваться.

Именно в этот момент, когда я стоял на краю собственной пропасти, когда тонкая нить контроля грозила порваться, среди всех этих чужих, безликих запахов, что обволакивали город, я уловил ЕЁ.

Она шла по улице внизу, незаметная, хрупкая. Её запах был чистым. Как капля утренней росы на рассвете. Пробился сквозь всю городскую грязь, сквозь вонь бензина, чужого пота и фальши. Нежность. Скорбь. Глубокое, нетронутое отчаяние. Но сквозь него - удивительная, едва уловимая хрупкая сила. Он был как солнечный луч в этой бесконечной серости. Я не должен был её почуять, был слишком далеко, слишком высоко, но ветер был на моей стороне. А может я просто слишком хотел почуять хоть какой-нибудь запах, который не оставит меня равнодушным.

Мой зверь замер. Не выл, не метался. Он прильнул к стенкам моей души, дрожа от предвкушения. А затем издал тихий, но такой мощный, такой проникновенный рык. Рык надежды. Рык признания.

Моя.

Мне почти сорвало крышу. Тело, только что натянутое и напряженное, теперь горело, а кровь пульсировала в висках. Я чувствовал, как нечто пробуждается глубоко внутри. Сквозь мутное стекло я пытался разглядеть её. Слишком далеко. Слишком мелко. Но я знал. Я чувствовал. Это была она. Моя.

6

Костя

Запах. Он был везде, и нигде одновременно. Просачивался сквозь смрад выхлопных газов, сквозь миазмы чужих жизней, сквозь этот бесконечный, безликий, равнодушный город, который вдруг стал враждебным лабиринтом. Сначала легкий, едва уловимый шлейф, словно тончайшая нить, что заставил зверя внутри меня замереть, прислушаться, навострив чуткие уши. Затем мощный, обжигающий удар, как разряд тока, пронзающий до самых костей, пробуждающий древние инстинкты, заставляющий каждый нерв звенеть от напряжения. Моя.

Я не просто вылетел из офиса. Я вырвался, яростно, безудержно, как из клетки, которую только что разорвал на куски. Мир вокруг померк, превратившись в размытый фон. Зверь внутри рвался вперед, безумно, жадно, требуя соединиться, требуя найти. Он скулил, выл, он был близок к тому, чтобы разорвать мою человеческую оболочку, чтобы броситься по следу, как это делали наши предки, не зная преград и страха, подчиняясь лишь зову крови. Сердце колотилось в груди, как безумный барабан, кровь стучала в висках, ноздри расширялись, пытаясь вобрать в себя каждую молекулу её аромата, каждую частицу её дыхания. Только вперёд, словно по невидимой нити, за запахом.

Я метался по улицам, как загнанный зверь в незнакомой ловушке. Город был слишком большим. Слишком наглым. Слишком шумным. Миллиарды запахов - выпечка, кофе, бензин, духи, человеческий пот - миллиарды теней, сотни тысяч чужих жизней, равнодушных к моей агонии. Один, слабый, человеческий след терялся в этом смердящем, перенасыщенном звуками и запахами хаосе. Мой человеческий нос, хоть и был намного острее, чем у обычных людей, всё равно недотягивал до безупречного, всеобъемлющего обоняния зверя. И эта беспомощность меня бесила до зубовного скрежета, до дрожи, от которой ломились кости. Волк рвал меня изнутри, он скулил, выл, требовал свободы, требовал дать ему волю.

“Выпусти. - рычал он, - выпусти, я найду её. Я принесу её. Я разорву тех, кто посмеет её спрятать от нас, кто посмеет её обидеть или угрожать. Убью каждого, кто попытается встать между нами.”

Я влетал в магазины, казалось, сметая всё на своем пути, заглядывал в каждое кафе, в любой темный угол, куда она могла бы отступить, найти убежище. Люди шарахались от меня, от моего дикого, потерянного взгляда, от напряженной, почти звериной позы, от исходящей от меня ауры опасности. Я не замечал их. Мой мир сузился до одного единственного запаха, того, что сводил меня с ума. Вот её запах у витрины цветочного магазина - легкий, нежный, как роса на лепестках, смешанный со сладким ароматом роз. Здесь она постояла, разглядывая яркие, живые букеты. Внутри меня кольнуло - неужели она любит цветы? Здесь, у пекарни - запах сдобных булочек, смешанный с её чистым, чуть скорбным ароматом, словно лёгкая грусть витала вокруг неё. Она, должно быть, была голодна… голодна, а я не мог даже протянуть ей кусок хлеба. Если бы я мог, положил бы весь мир к её ногам... Это бесило до дрожи, до непроизвольного рычания, застрявшего в груди, угрожавшего вырваться наружу.

Я хватал прохожих за рукава, впиваясь в них пальцами, отчаянно пытаясь что-то вырвать, крупицу информации, взгляд, мелькнувшую тень.

- Вы её видели? Девушка… хрупкая… запах… такой особенный… - Мои слова были бессвязными, дикими, я сам себя не узнавал. Я не мог разглядеть её с высоты офиса, но такой я себе её представил, хрупкой, нежной, беззащитной. Люди отшатывались, кто-то пугался, кто-то угрожал вызвать полицию, кто-то просто обходил меня по широкой дуге. Я отмахивался. Меня отталкивали, кричали, ругались, но я чувствовал только запах. Который ускользал. Часы сливались в бесконечную, мучительную агонию. День клонился к вечеру. Холодный, моросящий дождь, так привычный этому осеннему городу, стал моим врагом, ожесточенным противником, окончательно добив мою надежду. Он бил по лицу, по рукам, по одежде, но главное - он смывал. Смывал её запах. С каждым новым порывом ветра, с каждой новой каплей с неба, нить, что связывала меня с ней, истончалась, рвалась, становилась тоньше волоса. Я чувствовал, как теряю её.

Паника. Холодный пот прошиб меня, пробирая до костей. Нет. Нельзя. Не могу. Мой зверь бился в груди, издавая тихий, отчаянный скулёж, который я еле сдерживал, прикусывая язык до крови. Он был близок к тому, чтобы вырваться, разорвать человеческую оболочку, просто чтобы выть от бессилия посреди равнодушного города, чтобы дать волю своей боли. Но это было бы концом. Для нас обоих. И для неё.

-Сука. - прошипел я сквозь зубы, ударив кулаком по стене ржавого гаража, металл прогнулся под ударом. Боль. Острая, физическая. Она на мгновение отрезвила, заглушила внутренний вой, который угрожал поглотить меня целиком. На стене осталась глубокая вмятина, а на моей руке - свежая рана, глубокая, из неё фонтаном хлынула кровь. Кажется, там торчал ржавый саморез или ещё что-то острое, но я не заметил. Волк внутри принял этот удар, и отступил. На время. Затаился.

Но теперь я знал. Она существует. В этом городе. Моя истинная пара. Она жива. Он, мой зверь, не обманул меня, он никогда не обманывал. Он чуял её. И моё проклятое человеческое Я просто не смогло за ней угнаться, словно бегун без ног. Эта мысль жгла, но одновременно давала силы, наполняла новой, неведомой решимостью. Она здесь. Она настоящая. Всё остальное теперь не имело значения. Ни Альфа, ни его интриги, ни моё изгнание, ни одиночество, ни эта вечная боль. Всё это отступило на второй план перед одной, всепоглощающей целью: найти её. Не для того, чтобы сблизиться - я не мог позволить себе такой роскоши. Не для того, чтобы связать её со своей проклятой участью. Но… чтобы помогать. Чтобы защищать. Этого требовал мой зверь. Этого хотел я сам. Весь я.

7

Костя

Запах. Этот манящий, живительный, абсолютно необходимый запах стал моим миром. Моей новой реальностью. Моим единственным ориентиром в этой бездне изгнания. Оставив бесчисленные бумаги на попечение своего помощника, грозной и невозмутимой Марины, которой было приказано не беспокоить меня по пустякам, я погрузился в этот бред, эту одержимость, в поиски. Ни стаи, ни Альфа, ни клейма изгнания, ни той холодной пустоты, что разъедала меня изнутри последние семь месяцев. Была только она. И этот огромный, безразличный город, что скрывал её, словно ядовитый, непроходимый лабиринт. Он прятал мое сокровище от меня, но я найду.

Я ходил по улицам, как сомнамбула, как дикая, но загнанная собака, принюхиваясь, вытягивая ноздри, пытаясь вычленить её уникальный, божественный, сводящий с ума аромат из всеобщего смрада, который казался мне пыткой. Днём я был человеком, с обострённым, но всё ещё человеческим обонянием. Мой нос, несмотря на тренировку и годы самодисциплины, терялся в этой какофонии запахов: дешёвые перегары, приторные, химозные духи, гниющие отбросы, пыль, дождевая вода, смешанная с грязью и бензином. Я отчаянно мешался в толпе, толкал прохожих, бросал на них голодные взгляды, пытаясь уловить хоть её отдалённый шлейф. Моё собственное отчаяние нарастало с каждой секундой.

Каждый прорывающийся сквозь этот засор слабый намек на Её аромат вызывал спазм в груди, удушающий, острый. Он становился единственным ориентиром, тончайшей ниточкой, которая вела меня от одного угла к другому, от одной витрины к другой, через десятки переулков и площадей. Мои глаза выискивали. Выискивали ЕЁ. Я не знал, как Она выглядит. Не знал, сколько Ей лет, какая у Неё осанка, какой цвет волос, какой у Неё голос. Я не знал ничего, кроме Её запаха. И этого было достаточно, чтобы поддерживать во мне огонь, раздувать его до неистового пламени.

Дни перетекали в ночи, ночи в дни, стираясь в бесконечный, мучительный круг. Я спал по паре часов, обрывками, где-нибудь в машине или на заброшенной лавочке, лишь для того, чтобы зверь внутри меня, изможденный, но неукротимый, мог хоть немного восстановиться. А потом снова поиски. Бесконечные, отчаянные, сводящие с ума. Я похудел, осунулся, скулы заострились, взгляд стал ещё более диким, потерянным, отчаянным. Работники моей фирмы, должно быть, думали, что я сошёл с ума. А я, возможно, и сошёл.

Неделя. Долгая, мучительная, изматывающая неделя превратилась в нескончаемую пытку. Бесконечные семь дней, когда надежда то вспыхивала ярким пламенем, обжигая внутренности, то угасала, погребенная под слоями отчаяния, превращаясь в холодный пепел. Несколько раз, в порыве безумного голода, я едва не сорвался, чуть не выпустил волка прямо посреди улицы, прямо на глазах у ошарашенных прохожих, но каждый раз в последний момент человеческая часть, на которую я так упорно опирался, брала верх. Если я напугаю ЕЁ, если она увидит меня в таком виде, всё будет кончено так и не начавшись.

В ту ночь я уже не мог сдерживаться. Дневные поиски не принесли результата, только усилили тупую, ноющую боль внутри, которая грозила взорваться. Я дал волю зверю. Огромный чёрный волк, чья шкура сливалась с тенями ночи, бесшумно скользил по безлюдным улицам, как призрак. Его нюх был безупречен, он вел меня вперед, игнорируя десятки, сотни чужих запахов. Он бегал, пугая редких, слишком засидевшихся прохожих, заставляя их ускорять шаг, не понимая, что за хищник скрывается в темноте, что за сила двигает его. Волк бродил без плана, без чёткого понимания, куда его ведут инстинкты, доверяясь лишь своему чутью, своей звериной мудрости.

Так он забрел в неблагополучный район, куда обычно не ступала нога оборотня из приличной стаи. Вонь была невыносимой, приторной, гниющей - алкоголь, дешевый табак, человеческие выделения и отходы жизнедеятельности, отчаяние. Но сквозь неё, как драгоценная нить, тянулся Её запах. Сильнее, чем когда-либо. Он привел меня к грязному, тускло освещенному зданию, похожему на притон. Из-за дверей доносились приглушённые голоса, стук посуды, пьяный смех. Дешёвое кафе. Контингент, судя по запахам выпивки и пота, был соответствующий - грязные, отчаявшиеся люди. Приличные люди по таким местам не ходят, да и не приличные стараются избегать, по крайней мере, если есть такая возможность.

Мой зверь поднял голову, принюхался. Его нос дергался, улавливая её аромат. Она была там. В этом проклятом месте, куда я бы никогда не сунулся по своей воле. Но войти… Я не мог. Это было время волка. Если я сейчас обернусь в человека, я буду голым. Грязным, избитым, с дикими глазами, полными животного голода. Я не смог бы предстать перед Ней таким. Нет. Таким Она меня не увидит. Никогда.

Зверь скулил. Он рвался внутрь, но я, уже получеловек-полуволк, сдерживал его ценой неимоверных усилий. Я не знал, кто именно в этом кафе источал нужный мне аромат. Посетитель или работник? Я не мог знать. Но теперь я знал, где Она. И этого было достаточно. Пока достаточно. Я не мог рисковать.

Я отступил в переулок, где мрак был гуще, где тени прятали меня от нежелательных глаз, и позволил зверю сжаться, стать менее заметным и пугающим. Тяжёлое ожидание, мне на столько нетерпелось узнать кто она, что я переминался с лапы на лапу, что тело сводило судорогой. Я вставал, делал небольшой круг, потому что не мог усидеть на месте, а потом снова затихал в темноте. Теперь у меня была цель. И место. А значит - и шанс.

Весь вечер просидел в тени, наблюдая за этим кафе. Каждые несколько минут из него выходили люди. Я просматривал каждого, пытаясь уловить её запах, но всё было тщетно. Я знал, что она не выходила, оставалась внутри. Ярость нарастала. Но я ждал. Я буду ждать.