Кудис

Глава 1

Книга 1

Предисловие автора

Я никогда не пишу предисловия. Наверное, потому что сама не люблю их читать. Обещаю, я буду краткой.

Я писала эту книгу дольше, чем планировала. Я бы хотела работать быстрее, но в начале 2020г., когда я села ее писать, мир погрузился в страшный сон и до сих пор не проснулся.

Ха! Человек – самое опасное существо именно потому, что умеет привыкать ко всему, умеет всё растворять в своей несокрушимой жажде жить.

Надеюсь, этот темный период скоро закончится… А если не скоро – то я привыкну.

Надеюсь, вторая часть романа будет и дойдет до читателя.

Надеюсь, вы полюбите эту историю так, как люблю ее я.

Всё, заканчиваю. Один из героев, которых вы встретите на страницах, сказал, что нет никакого Добра и Зла, так видят мир только люди в силу своей ограниченности. Есть лишь Равновесие.

Но я – человек, и вижу мир черно-белым, поэтому скажу так: Добро есть, а со Злом надо бороться. Хотя бы для того, чтобы сохранить то самое Равновесие.

P.S. Тем, кто читал мой роман Дар, возможно, будет приятно вновь оказаться среди знакомых районов и улиц южного мегаполиса (которому я пока так и не дала названия). Тем же, кто собирается побывать там впервые хочу сказать: добро пожаловать в город, где всегда происходит что-то волшебное…

Элеонора.

17.10. 20203г.

Глава 1.

Знаете, ночи в больнице такие длинные, что кажется, будто ты попал в чистилище, и время остановилось. Чернота за окном, чернота в душе… беспросветно. Ты куришь и ждешь, когда взойдет солнце, или когда придет сон, или когда медсестра, судорожно постучав в дверь ординаторской, сообщит, что кому-то плохо. Я не вел специальную статистику, но за 10 лет работы в муниципальной городской больнице мегаполиса убедился: ночь – время смерти, как будто в отсутствие солнца тьма пытается пожрать беспомощных и больных, и те, у кого не достает сил отстоять свое право увидеть рассвет, погибают. Я видел много смертей, и подавляющее большинство случалось именно ночью.

Смерть приходит бес стука, это я тоже усвоил, работая в районной больнице Александрита, а это крупный район огромного мегаполиса. Это в красивых голливудских фильмах врачам выдают пейджеры, которые начинают тревожно пищать, у нас же до появления смартфонов не было вообще ничего – проводной телефон или не работал, или его никто не брал, а в эпоху мобильников тарифы были слишком дорогими, чтобы звонить ради какого-то очередного пациента, так что медсестры просто бегали по этажам и кабинетам, вылавливая врача, а потом еще выслушивая от него порцию ругательств – не у всех медиков проблемы со сном. Я тоже частенько бурчал, что, мол, всем им вечно плохо, поэтому они пытаются отравить жизнь и другим, дергают врача по пустякам… но это когда я шел неспешным шагом после осторожного стука в дверь, тогда я точно знал, что сейчас дам таблетку, назначу укол и отправлюсь в свою обшарпанную обитель дожидаться рассвета. Если стук был неровным и быстрым, мой шаг ускорялся, кому-то действительно требовалась срочная помощь. А вот когда стука не было… дверь просто распахивалась, и взволнованный голос быстро и отрывисто сообщал ситуацию. И я бежал, наперегонки со смертью, и, надо сказать, выигрывал больше таких гонок, чем проигрывал… но я очень хорошо запомнил, что смерть не стучит и не спрашивает разрешения войти.

Я бился на стороне человека, моего пациента, за жизнь которого я нес ответственность, пока он или она находился в этих жутких стенах, и я бился честно и изо всех сил. Это всегда было в моем характере, я всегда был больше драчуном и задирой, чем исследователем или наставником. Мои коллеги обычно посмеивались, коротая бесконечные ночи в одной ординаторской: некоторые врачи – менторы, объясняющие с высоты своих познаний, как человеку победить болезнь; некоторые – няньки, опекающие и контролирующие пациента, пока он не пойдет на поправку; кто-то мнит себя господином, свысока дарующим здоровье… А я всегда был воином, драчуном, закатывающим рукава и вступающим в бескомпромиссную драку с болезнью.

Я и в медицину-то попал исключительно потому, что в мединституте была военная кафедра, а мама всегда говорила, что в армии меня убьют на первой же неделе. В итоге я сохранил жизнь и получил еще и диплом, в котором напротив многих предметом стояла отметка «отлично». Отработав положенные 3 года в небольшом селе в средней полосе, я решил, что огни большого города мне милее крупных звезд, отлично видимых из-за отсутствия фонарей, так я оказался в больнице номер 3 жилого района Александрит. Молодого терапевта гоняли в хвост и в гриву, но я влюбился в город и в свою новую жизнь, даже обшарпанная больница казалась мне дворцом Медицины после убогой амбулатории в селе.

Пережив лихие 90-е как жестокую болезнь, грязный и обветшалый город стал понемногу набирать, а концу нулевых даже приобрел некоторый лоск. Стали открываться частные больницы и медицинские центры, меня неоднократно звали в такие заведения, мой характер драчуна, как ни странно, сослужил мне хорошую службу – меня считали сильным специалистом, не оставляющим болезни ни шанса. Но я любил эти стены, этот огромный мир из 8-ми этажей, здесь была своя жизнь, здесь люди рождались и умирали, обретали надежду и теряли всё. И всё это на моих глазах, а иногда еще при моем непосредственном участии. Я была драчуном, задирой, да, им и остался, но еще я был врачом, человеком, давшим клятву, а все эти новенькие частные центры были больше бизнес-центрами, чем центрами медицинской помощи… А если бы у меня был дар коммерсанта или желание продавать, я бы пошел в другой ВУЗ с военной кафедрой. Нет, я был там, где и должен был быть, и свято верил, что уйду на пенсию из моей больницы… но характер, сделавший меня уважаемым врачом в таком большом городе, всё-таки выстрелил, как чертик из табакерки, круг замкнулся, и я снова там, откуда и начинал – в крошечной сельской амбулатории, только теперь на юге. Начало и конец в чем-то удивительно схожи, а в чем-то так пугающе отличаются. Я уже не тот долговязый юнец с копной каштановых волос и горящими глазами, верящий, что ему всё по плечу, теперь в зеркало на меня смотрит уставший 46-летний мужик с залысинами и мешками под глазами, видевшими так много удивительного, красивого и ужасного… Этот мужчина уже не так слепо верит в себя и знает, что в мире есть силы, способные раздавить его как клопа. Но вот он снова сидит в крошечном кабинетике, исполняя обязанности «врача от всех болезней», потому что на ближайшие 30 км нет ни одного медика, он снова принимает роды, зашивает раны и отчитывает деревенских пьяниц, только здесь его пациенты всё больше говорят с акцентом, его карьера движется к закату, и ему некуда больше стремиться. Звезды здесь гораздо крупнее, хотя ночи такие же длинные и тягостные, но теперь, закуривая горькую ночную сигарету, этот мужчина погружается не в мечты о светлом будущем, а в такие же тягостные мысли о прошлом. А ему есть, что вспомнить и о чем подумать. И огни больших городов уже совсем не манят его.

Глава 2

Глава 2.

Из окна моей ординаторской открывался совершенно потрясающий вид, еще бы, терапевтическое отделение располагалось на 6 этаже, а сама больница номер 3 стояла на холме, так что, коротая бессонные ночи или наспех обедая днем, я, то есть, я и еще 4 врача, с которым я делил эту комнату, могли любоваться раскинувшимся районом. Александрит обновился одним из первых в городе, так что мы смотрели, как на месте хрущевок вырастают современные высотки, как стремительно тянутся к небу торговые центры, по сравнению с которыми деревья в парках казались низенькими кустами. Район был далеко от реки, и местность всё время плавно поднималась, так что наша больница стояла на самой вершине, как некий храм Жизни и Смерти. Мы курили прямо там, невзирая на все запреты, да и кто бы нам запретил, это был наш дом, наша вотчина, наша территория, и порой дым от множества выкуренных сигарет становился таким густым, что я едва мог видеть, что творится за окном.

Мне тогда был 41 год, я всё еще верил, что молод, и что всё лучшее – впереди. Говорят, это самый опасный возраст для мужчины, тело начинает сдавать, а душа вроде как только-только распрощалась с детством. Ты не понимаешь, что молодость уже прошла, и когда вдруг обнаруживаешь очередное доказательство этого горького факта – просто закрываешь глаза и прячешься за бодрящими фразами типа «после 40 жизнь только начинается» или «40 – это вторая молодость, только лучше». И когда врачи – эх, а сколько раз я сам был среди тех, кто повторял эту фразу – говорят «вам ведь уже не 20…», все как один возмущаются, удивленно таращат глаза и восклицают: да я еще полон сил, да я еще молодой и здоровый, да я любому сопляку фору дам… Ха, давать советы всегда легче, чем им следовать, вот почему многие «гуру отношений» одиноки, бизнес тренеры бегут с семинаров на последнюю маршрутку до своей глухомани, а врачи – сами больны. Я активно призывал сверстников притормозить, вспомнить, что они уже перевалили через вершину жизни и теперь медленно спускаются, а кто-то и вовсе катится кубарем по склонам жизни. Но сам я? Нееет! Я молодой и полный сил мужчина в расцвете карьеры и личностного развития… Как же плоско я видел жизнь, несмотря на то, что за годы работы в больнице навидался всякого. Просто мы, люди, даже самые образованные, довольно примитивные и глупые создания, мы почти ничего не знаем о мире и о самих себе, а если из окружающего наш крохотный островок знания тумана что-то вдруг выплывает, мы просто закрываем глаза и говорим себе, что этого не было… или я просто всё неправильно понял. Конечно, объяснение есть всему, просто мы еще на том ничтожном уровне развития, что это объяснение нам недоступно, как пещерному человеку - физика.

Однако мы уже развились настолько, чтобы спорить и утверждать - как истинные дураки, не зная ничего, мы мним, что знаем так много, и каждый отдельный индивид твердо уверен, что именно он прав, что именно он видит Истину, что правда на его стороне. Я и сам был таким. И в тот памятный вечер в конце марта я готов был спорить до хрипоты, доказывая, что знаю жизнь лучше других.

Глава 3

Глава 3

- Бред собачий, - выдыхая дым, бескомпромиссно заявил Юра, - читай по губам, если не воспринимаешь на слух: инопланетян не существует; привидений не существует; загробной жизни не существует; нет ангелов или демонов; нет ничего, что не подчинялось бы законам науки…

И, точно зная, что я собираюсь возразить, он предостерегающе поднял палец, давая себе секундную паузу, чтобы сделать очередную затяжку, и с видом постигшего Истину добавил:

- Просто не все законы нам известны и изучены на данный момент. И не говори, что такой образованный человек, проучившийся хрен знает сколько в меде, прошедший ординатуру и перечитавший хренову тучу книг, может всерьез полагать, что за гранью этого всего что-то может быть.

Я хмыкнул и покачал головой, мы сидели в терапевтической ординаторской, почему-то мы всегда собирались именно там. Терапия делила 6-й этаж с кардиологией, и все врачи дружно коротали часы бодрствования именно в этой задымлённой комнате с потрясающим видом и продавленным диваном, в углу как металлическое чудовище тарахтел холодильник, на нем стоял перенесённый бог знает кем старенький СD проигрыватель с оторванной крышкой дисковода, но в эпоху МР3 и флэшек его использовали только как радиоприемник. Причем ручка настройки частоты была замусолена и почти оторвана – каждый, кто входил в эту комнату, считал своим долгом настроить музыку под себя. Я предпочитал станции, передающие поп, и, наверное, был единственным во всей больнице врачом-любителем такого стиля музыки. Из-за маленького приемника постоянно разгорались нешуточные споры, нередко переходящие в затяжные конфликты, но мы быстро положили этому конец – если нас было 2, мы просто кидали монетку, если больше – слушали то, что выбирало большинство, ну а если у всех был разный вкус – тянули жребий. Смешно, скажете вы, но знаете, что я выяснил за 46 лет жизни? Взрослые – это те же дети, только получившие больше свободы и гораздо больше обязанностей. Люди не взрослеют, они лишь стареют, вернее, стареют их тела, а души, они неизменны от первого дня жизни и до последнего. Просто, чем дольше пребываешь в этом мире, тем больше знаний накапливаешь, делаешь больше выводов, замечаешь больше закономерностей… или выбираешь не забивать себе голову и порхать по жизни, как в 6 лет, так и в 16, так и в 60.

Итак, возвращаясь к тому дню, когда всё это началось, я могу точно сказать, что в тот день, переходящий в вечер, в ординаторской играла «моя» радиостанция, я выбрал решку, и она принесла мне возможность наслаждаться танцевальными ритмами и приторными балладами в стиле Бритни Спирс, и я замолк тогда, потому что как раз зазвучала моя любимая песня – I gotta feeling от Black Eyed Pease, а за окном сквозь завесу табачного дыма проглядывал фантастический закат, было самое начало весны, снег только-только сошел, и в воздухе наконец запахло влажной, проснувшейся землей. Солнце оттенка красного золота погружалось в сиреневые облака, окрашивая небо в фантастическую палитру – от золотого до зеленоватого. Мне всегда казалось, что в эти минуты мир замирает, понимая, что еще один день прошел, его уже не вернешь, к лучшему это или нет, но время движется в одну сторону, и все мы, живые, стали еще на день ближе к концу. Это не мысли, окрашенные в обреченность, просто легкая грусть из-за понимания того, что всё в этом мире конечно. Абсолютно всё.

Я встал и подошел к кону, Юра, щурясь от сигаретного дыма, следил за мной с видом зверька, подвергшегося атаке хищника – он готов был защищаться. Нам как раз недавно поставили новые окна на всем этаже, зимой это гораздо дешевле, и сетка стояла в углу за холодильником, дожидаясь своего часа. Наградив собеседника лукавым взглядом, я открыл окно и глубоко вдохнул ворвавшийся в комнату холодный воздух, вместе с ним влетели шум машин, вой сирен и гул большого района, торопящегося завершить очередной трудовой день, сделав несколько вдохов, я поморщился и закрыл окно, привалившись к подоконнику. Дыма меньше не стало, Юра по-прежнему молчал, делая глубокие затяжки.

- Знаешь, меня всегда забавляли люди вроде тебя, - начала я, - потому что ваша теория не выдерживает даже самой элементарной критики. Даже ребенок, задавая вопросы по наитию, разнесет такое мировоззрение в пух и прах.

- Ой, не начинай, - закатил глаза Юра, выпуская дым к потолку.

- Это ты начал, - упрямо напомнил я ему, - так что теперь получай.

Я злорадно улыбнулся и потёр руки, изображая, как предвкушаю свою расправу над оппонентом.

- Начнем с простого. – И я уставился на него в упор. – Если ничего сверхъестественного нет, а есть только наука, и все мы произошли от обезьян, то почему за тысячи лет ни одна обезьяна не стала человеком? Мм? Почему не один макак не взял вдруг палку и не начал пахать ей землю или не попытался развести огонь? А наука ведь даже пыталась форсировать этот процесс, ты сам читал все эти статьи, но ни одна мартышка человеком так и не стала…

- Потому и не стала, что это место уже занято! – как дурачку пояснил он, - ты не сможешь изобрести велосипед, который уже изобретен. Законы природы удивительно точны и сбалансированы, в экосистеме уже есть звено, превосходящее всех, других миру не надо…

- Тогда почему все обезьяны не стали людьми? Как так получилось, что часть стали, а часть – остались в мире животных. Они что, жребий тянули, кому эволюционировать?

- Не прикидывайся глупым, тебе не идет, - хмыкнул он, и эта ухмылка сделала его похожим на подростка, хотя ему было уже 39 лет, и он был довольно крупного телосложения. – Люди не образовались одномоментно по всей земле, они возникли там, где были для этого благоприятные условия, а потом расселились, как доминирующий вид, может, в той местности все макаки стали людьми, никто этого не знает, но условий в других регионах очевидно не было, вот они и не эволюционировали…

Глава 4

Глава 4

Ночью я решил заполнять истории болезни, никогда не любил это дело, просто ненавидел, и ничего до сих пор не изменилось. Днем обычно бывает некогда, то больные, то разговоры с коллегами, так что свои я почти всегда писал по ночам. В моей вотчине прибавилось – двоих из той толпы оставили под наблюдение в моем отделении: бабушку одного мальчика, у которой, как выяснилось, был вовсе не инфаркт, а обострение желчекаменной болезни, если бы не очередь из пациентов и нервозная обстановка, я бы от души посмеялся, когда она начала убеждать меня, что у нее «взорвалось» сердце, показывая на свой левый бок.

- У вас сердце в боку? – совершенно серьезно поинтересовался я, а вокруг меня толкались и галдели люди, в смотровые забирали только тех, у кого были видимые повреждения или по настоянию врачей.

- А где ему еще быть! – заявила она с таким видом, как будто я самый непрошибаемый неуч, по какой-то чудовищной ошибке напяливший белый халат. У нее был звучный грубый голос и необъятных размеров грудь, увешанная иконками на цепочках, как иконостас в церкви.

- В верхней левой половине груди, - пояснил я, - а теперь: ваше дело - рассказать, что болит и как, а ставить диагноз – мое.

Нисколько не смутившись, она начала описывать события дня, начиная с того момента, как прозвенел будильник, и никак не приближаясь к нужной мне информации. Вот поэтому мы все и вздыхали, и ругались тихонечко самыми грязными словами – когда времени нет, и тебя ждет толпа таких же больных людей, обязательно найдется идиот, начинающий рассказывать про что угодно, кроме того, о чем ты его спрашиваешь. Я узнал про соседку с диабетом, про ее сестру с пороком сердца, про то, как она предчувствовала, что случиться недоброе, потому что ей приснилась тухлая рыба, а это всегда к неприятностям… Опыт - я понял, что меня ждет еще час подобных россказней, поэтому прервал ее:

- Вы слышали мой вопрос? Вы его поняли? Я спросил: что у вас болит. Мне не нужно знать про ваши сны и диабет соседки, вы видите, какая толпа, и всем нужна помощь, отвечайте по существу, пожалуйста.

Обычно в такие монеты они недоуменно возражают: ну так я и рассказываю! И начинается:

- В 56-м, помню, погода была отличная, мы поехали на дачу, и там жарили шашлык…

Я: так, я спросил вас: давно у вас камни в желчном?

Он или она: ну так я и рассказываю! Так вот. Мы пожарили шашлык, поели, сестра так шутила в тот день, потому что выходила замуж через неделю, она умерла 7 лет назад от инсульта… ну, я поел, и потом вдруг во время смеха меня что-то кольнуло.

Я: и тогда у вас обнаружили камень?

Он/она: неет! Просто тогда я переел, а это же тоже важно. А камень обнаружили в 63-м, я тогда на море был…

В общем, вы поняли.

Устроив наконец эту бабку и одного подростка 16-ти лет с подозрительными хрипами в легких в палате, я сделал вечерний обход, выслушал с десяток всевозможных жалоб и недовольств, узнал, что все мы, медики, алчные сволочи от одного милейшего дедушки с гипертонией, а потом, раздав указания медсестрам, наконец закрыл за собой дверь ординаторской. Есть не хотелось, я заварил чай, но после первого глотка почувствовал тошноту, чай на пустой желудок для меня никогда не был хорошей идеей. Попытался закурить, тоже не пошло, и тогда я понял, что тянуть бесполезно, всё равно мне придется их писать.

Включив радио, я устроился за столом, доставая из шкафа целую кипу незаполненных историй, за окном завораживающе горели огни района, как россыпь самоцветов на черном бархате ювелира, даже сквозь неприятный белый свет в ординаторской я видел это великолепие, по радио передавали какой-то хит-парад, я понял, что заслужил немного удовольствия. Меня ждала еще целая ночь, и неизвестно, чем она будет наполнена – но точно не сном, это я уже успел усвоить за годы работы - так что, надо ловить эти редкие моменты тишины и покоя, использовать время для себя, когда мир бывает так щедр, что дает его тебе. Я встал и открыл окно, это была моя вишенка на торте – ночной весенний воздух, уже начавший освобождаться от вони машин и прочей активности людей. После полуночи он станет таким пьянящим, что я буду вдыхать его до головокружения и никак не смогу надышаться… всё это я уже знал и проживал неоднократно, и в этом тоже видел удовольствие – когда тебя окружает мир, знакомый до мелочей, предсказуемый и понятный, и такой комфортный. Еще одна песня, говорил я себе, завороженно глядя в окно и ловя прохладный ветер, залетающий с улицы, еще одна, а потом – писать.

В интернете я прочитал про прокрастинацию, и тут же нашел все симптомы у себя, как это обычно и бывает, но почему-то она обострялась у меня только в отношении того, что мне делать не хотелось, поэтому я вывел свою теорию: нет никакой прокрастинации, есть то, что нашим душам не по нраву, а наше общество почему-то устроено так, чтобы максимально закабалить и лишить радости человеческое существо. В общем, в этой статье говорилось, что помочь в борьбе с нежеланием делать нелюбимые дела – звучит уже как форма издевательства, да? – помогает награда. Да-да, как для дрессировки животных. Выполнил команду – молодец, вот тебе угощение. Поощряйте себя, призывал автор статьи, такой же садист, сделавший бы карьеру в нацистском концлагере, не хочется убирать квартиру – купите себе пирожное и не позволяйте себе есть его до окончания уборки. Короче, я решил, что узникам общественного концлагеря, каким я чувствовал себя каждый раз, садясь за эту нудную писанину, полагается чем-то себя порадовать, вот я и решил, что как только напишу, хотя бы 5 штук, сварю себе кофе – кофеварка у нас была, даже совсем новенькая, подарок администрации района на прошлогодний день медработника – достану свои съестные припасы, может быть, даже сгоняю в буфет на первом этаже и прикуплю что-нибудь сладкое, выключу свет и буду любоваться огнями и вдыхать свежий, пахнущий новой жизнью ночной ветер…. Я так далеко зашел в своих приятных мечтах, что даже позволил себе надежду на короткий сон на продавленном диване. Юра, в отличие от меня, никаких проблем со ном на работе не испытывал, так что я точно знал, что он меня не потревожит. Если наши дежурства совпадали, и мы были свободны, мы гоняли чаи и спорили или просто болтали о всякой ерунде до полуночи, потом он, как ребенок, начинал зевать и потирать глаза, а где-то в половине первого я всегда оставался в блаженном одиночестве. Было уже почти 12, и я решил, что вряд ли он придет, у него тоже хватало бумажной работы, а возможно, он уже устроился в своей ординаторской и болтает по скайпу с женой. Мне болтать было не с кем, за 41 год жизни я так не испытал желания видеть рядом одну и ту же женщину постоянно. Иногда я в шутку называл себя Джорджем Клуни, хотя, конечно, и по внешним данным и по стоянию банковского счета и близко к нему не стоял. Однако Джорджа всё-таки окольцевали, ехидно напоминали мне дамы или семейные мужички с нескрываемым злорадством. Поговорим об этом, когда и мне будет за 50, усмехался я в ответ.

Глава 5

Глава 5

Большие города не спят, а к 9 утра они окончательно стряхивают себя остатки ночи. Я вышел из больницы в начале 10-го, чувствуя себя как инопланетянин, попавший во враждебную среду. Дежурные врачи почти все разъехались, Юра предложил подождать меня и отвезти домой, но я отказался. Мне хотелось пройтись пешком, хотелось, чтобы свежий утренний ветер выдул эту ужасную ночь из моей головы. Я никогда не брал машину на дежурство – после бессонной ночи реакция в любом случае не та, и я слишком уставал, чтобы напрягаться и следить за дорогой, так что я ездил на автобусе или маршрутке. Перед воротами больницы как раз была остановка, но я прошел мимо. Широкий проспект, на котором располагалась наша больница, уже был забит машинами, людьми и шумом, день начался, а для меня он только закончился - неприятное чувство даже после самых спокойных дежурств, а сегодня я просто физически ощущал, как иду против «потока», против самой природы. Я прошел мимо маленького семейного кафе, где мы обычно собирались после смены и отмечали все дни рождения или другие праздники, не требующие сбора всего коллектива больницы. Из открытой двери пахнуло кофе и свежей выпечкой, но я снова не остановился, кофе за эту ночь я напился, а к выпечке на голодный желудок был равнодушен. Солнце было таким ярким, что, казалось, выжигало мои глаза, и подумал, что к этому утру больше подошли бы тяжелые черные тучи… но когда природа нас слушала?

Я жил в этом районе, но довольно далеко от больницы, и мне приятно было думать, что я могу вот так идти и идти, не ограниченный маленьким пространством поселка или городка, поэтому я и перебрался в большой город – не выношу ограничений. Я снимал двушку в новостройке, и в отличие от больницы, из окна моей домашней обители открывался «чудесный» вид на соседние дома, натыканные, как иголки на спине ежа, и это, не смотря на 7 этаж. Чем-то всегда приходится жертвовать, да? Конечно, на окраине и в пригородах был большой частный сектор, где селились совершенно разные слои населения, там можно было увидеть и маленькие домики с покосившимися заборами и огромные дома на полквартала. Я не беру в расчет такие сомнительные района как Речной, там-то сплошь частные дома, но это гнездо нищеты и криминала. Не знаю, почему так вышло, историей города я как-то не интересовался, и никто сам меня на эту темну не просветил. Были и районы средней паршивости вроде Трех Мостов, от которого нас отделяла железная дорога, и Южного Склона, но там тоже преобладали высотки, а у ж ближе к центру невозможно было встретить ничего ниже 6 этажей. И я любил эти каменные джунгли, это была моя стихия, и мне нисколько не жаль было переплачивать за тесную двушку в приличном районе, хотя до центра всё равно приходилось добираться поездом. Александрит – район уверенно удерживающий репутацию обители среднего класса, мои соседи работали либо в банках, либо в частных компаниях, во дворе стояли хорошие иномарки, стены и подъезды не были исписаны, а по вечерам подростки собирались на лавочках разве что потравить байки и похвастать дорогими телефонами, все они были нацеленными на светлое будущее и большие достижения, хотя почти никто не учился в частных школах, но все учились хорошо и стремились оправдать свои в первую очередь большие ожидания. Правда, это был хороший район, этакая мини-версия современного мегаполиса, где каждый занят своим делом, и жизнь кипит; многие ездили на работу в центр, вторая половина работала здесь, почти никто не выезжал в другие районы, разве что по единичным делам. Хотя, сколько ни пытаюсь, не могу представить своих чистеньких соседей с активной жизненной позицией, едущих по делам в Речной… какие у них могут быть там дела? Я и сам предпочитал в свободное время гулять по району или в центре, иногда бывал в Серебряном Парке – резиденции городской элиты, вот там было на что посмотреть! А сомнительные и грязные сектора города я оставлял без внимания, на разруху и безысходность я уже насмотрелся в поселковой амбулатории.

Как я предполагал, по мере удаления от больницы и событий, произошедших там, мое настроение начало улучшаться, солнце, хоть и слишком яркое и вообще не греющее, всё равно дарило энергию, и пройдя до пересечения улиц Мира и Свободы – почти таких же широких, наполненных деловой жизнью – я уже почти избавился от ощущения своей инородности в этом дне. Я решил, что пройдусь еще немного, может быть, куплю себе какой-нибудь фаст-фуд, такой восхитительно жирный и вредный для здоровья, но не для души. Я знал одно местечко, как раз на улице Свободы, небольшой ларек с тремя столиками пред ним, причем стояли они круглый год, там часто останавливались полицейские и врачи скорой помощи, чтобы быстро выпить чаю и подкрепиться чем-нибудь очень калорийным. Я и сам любил бывать там, правда места за столиками мне редко доставались, но у меня было свое любимое место. Обычно, взяв чай и двойной гамбургер, я шел в сквер чуть ниже по улице, и там, наслаждаясь тишиной, ел свой обед или ужин, в зависимости от времени дня. Да, подумал я, вот что мне сейчас нужно – много калорий, насыщенный вкус и тихое место на свежем воздухе. Плечи мои расправились, на лице даже заиграла легкая улыбка, я устремился к ларечку с необычным названием Бахр-Юсуф, хозяин, пожилой египтянин, сам обслуживал клиентов, всегда улыбался и говорил, что мечтает открыть большой ресторан. Я покупал у него еду уже лет 5, но пока он даже не расширил свой бизнес.

Я шел по правой стороне, уворачиваясь от прохожих, как и они от меня, все куда-то спешили, никто ни на кого не смотрел, и я вновь ощутил себя дома: вот за это и я любил больше города, за возможность быть в потоке жизни, но быть изолированным. Улица плавно спускалась, уводя глубже в район, я почувствовал в ветре запах еды, желудок приветственно заурчал. Мимо меня прошли два подростка, несущие стряпню из Бахр-Юсуфа, я понял, что уже завидую им, до этого момента я и не осознавал, насколько голоден был.

Глава 6

Глава 6

В почтовом ящике скопилось столько макулатуры, как будто меня не было неделю, а не сутки – еще одна прелесть больших городов. И никакие домофоны или консьержи не останавливают тех, кто набивает ящики всеми этими навязчивыми рекламными буклетами и брошюрами. А ведь среди них есть еще счета и скидочные купоны, поэтому, обреченно вздохнув, я вытащил всю кипу и побрел к лифту. Усталость вдруг навалилась на меня, как валун, сорвавшийся с горы, я уже не хотел ничего, кроме горячего душа и, хотя бы, 5 часов сна – больше я себе не разрешил, понимая, что ночью не усну, а утром мне опять на работу. Лифт ехал целую вечность с 16-го этажа, а в то утро я был уже не в состоянии ползти пешком на свой 7й. В зеркале кабины на меня уставился осунувшийся мужик с мешками под глазами, белый свет, льющийся с потолка, сделал их особенно резкими и темными, а нос – огромным, как и уши. Гоблин, заключил я, такой рожей только детей пугать… А может, хватит уже про детей, одёрнул я сам себя и вышел из кабины.

Лестничная клетка была пуста, 4 запертые двери, но я всё равно с опаской покосился на соседнюю от моей, там проживала пенсионерка, еще одна достойная представительница племени халявщиков, считающая, что если я врач, значит, я уже не человек, а робот, обязанный круглые сутки консультировать ее по любому пустяку, забыв про личную жизнь и естественные потребности организма. Знаете этот прикол: бабушки у подъезда называли Лену/Катю/Люду проституткой и наркоманкой, но она не возражала – лишь бы не узнали, что она врач. До боли жизненный прикол.

Я начал доставать ключи, сонливость, видимо, сделала свое дело, координация моя явно сдала, ключи я уронил. Они загромыхали на весь подъезд, как будто обрушилась крыша мира, а не связка ключей, поморщившись, я наклонился и тут услышал гораздо более ужасный звук – соседняя дверь открывалась.

- Семен? – выкрашенная в ядовито-рыжий цвет голова соседки выглянула и начала поворачиваться в разные стороны. Почему так быстро, вертелся в моей голове вопрос, она что, караулила под дверью, что ли?! – Семен, это ты шумел?

Подавив сильный приступ раздражения, я сделал глубокий вдох и только потом подцепил ключи и разогнулся, в глазах немного потемнело, нехорошо.

- Да, Марья Геннадиевна, - сухо ответил я, всем своим видом демонстрируя, что не настроен вести беседы. Надежда, она ведь умирает последней, помните? – Уронил ключи, засыпаю на ходу после дежурства.

- Ой, а у меня пищеварение опять сорвалось, наверное, - напрасно я надеялся, как говорится, от пиявки просьбами не избавишься, как, впрочем, и от любого паразита. А эта женщина была паразитом в человеческом обличие, я таких много повидал в силу профессии. – Слабость какая-то, всё лень, вот сижу весь день у телевизора…

Там бы и сидела, подумал я, вставляя ключ в замочную скважину. Я знал, что за этим последует и уже начал злиться.

- Ты должен меня выслушать Семён. А то в поликлинику не прорвешься…

Я повернулся к ней и подчеркнуто внимательно всмотрелся в лицо, надо сказать, пышущее здоровьем.

- Я сейчас уже мало что соображаю, давайте… - начал было я, но она меня перебила.

- Я недолго. И потом, ты же врач, ты же должен помогать людям!

- Я должен был быть дома 2 часа назад, но задержался, потому что после бессонной ночи я вынужден был сообщать родителям о смерти их ребенка. Я еле стою на ногах, и если у вас не критическое состояние, а я вижу, что это не так, я выслушаю и дам вам рекомендации, когда отдохну.

Она явно заметила, что я разозлился, но не отступала, и это еще больше взбесило меня. Пока она решала, какая реплика будет наиболее эффективной – в ее арсенале было 2 оружия: наглый напор и, если первое не срабатывало, она начинала бить на жалость – стоя за дверью с упрямым лицом, я наконец отпер замок и попытался проскользнуть на свою территорию.

- Я зайду вечером! – крикнула она мне вдогонку, невероятная наглость. – У меня там куча анализов, я принесу…

Ответом ей стала захлопнувшаяся дверь.

Вот так, опять подумал я, когда ты хочешь забыть о чем-то, жизнь вынуждает тебя повторять это снова и снова. Бросив пачку корреспонденции на тумбочку, я начал стаскивать куртку и кроссовки и с раздражением заметил, что координация снова меня подвела – конверты и рекламные буклеты рассыпались веером на ковер в прихожей, часть всё же осталась на положенном месте. Я протянул руку, чтобы сгрести их, и тут увидел среди пестрых рекламных рассылок и знакомых бело-синих счетов абсолютно черный конверт из матовой бумаги. Таких я раньше не видел. Какая-нибудь пафосная компания или элитный магазин, подумал я, но почему-то протянул к нему не всю руку, как собирался, а лишь погладил пальцем. Бумага была как будто бархатная. Приятное ощущение.

- Ладно, и что там? – пробормотал я, собирая все валяющиеся бумаги, кроме черного конверта. – Опять магазин? Или что…

Я, не глядя, вернул всю кипу на тумбочку, на этот раз ничего не упало, а второй рукой взял конверт. Где-то за спиной только сейчас хлопнула дверь – Марья Геннадиевна наконец свалила в свою обитель. Этот звук захлопывающейся металлической двери был как удар гонга. Невероятно, но на конверте стояла восковая печать, белоснежная, а на ней выдавлен какой-то символ вроде согнутой трёхлистной веточки. А они не мелочатся, подумал я, сам не зная, кто эти «они». С возрастающим любопытством и некоторым сожалением я сломал печать и открыл конверт.

Глава 7

Глава 7

Проснувшись, я совершенно не понял, где нахожусь и какой сейчас день – вокруг была абсолютная темнота, почему-то было трудно дышать. Я шевельнулся, скорее инстинктивно, чем обдуманно, и нашел ответ на второй вопрос – дышать было трудно, потому что я укрылся с головой, а под пледом уже скопилось достаточно углекислого газа. Как только я стянул его с головы, стало светлее, но ненамного, комната была погружена в почти полную темноту. Я прожил в этой квартире уже достаточно времени чтобы знать, что такое освещение бывает лишь поздней ночью. Вот и еще один ответ. Я повернулся на спину – обычно я сплю в позе зародыша, сворачиваюсь в такой клубок, что могу поместиться в чемодан при моем-то росте под 2 метра – и провел рукой по лицу, разгоняя остатки сна. Почему я проснулся? Почему я в одежде? И тут я вспомнил, и это заставило меня подскочить и сесть, я лег поспать после дежурства, я завел будильник… не глядя, я протянул руку и схватил телефон с тумбочки, часы на экране показывали 3.19…

- Черт! – воскликнул я, ударяя себя по лбу, - вот черт!

Будильник либо не сработал, либо я его не услышал. И телефон был в автономном режиме, никто мне позвонить не мог. Рина! Она ведь, наверное, волнуется. Я выключил автономный режим, телефон тут же завибрировал и запикал, сообщения посыпались, как град весной. Я пролистывал список, ища весточку от нее, и нашел.

Привет, мартышка! Телефон выключен… знаю, дрыхнешь после дежурства. Ладно, выспись хорошенько, у меня на тебя планы на завтра… И смайлик купальника, шампанского и парочки. Чего уж тут не понять. Я улыбнулся и нежно провел по экрану пальцем. Из миллионов женщина в этом городе я всё же выбрал лучшую.

Я уже открыл строку сообщения, чтобы написать ей прямо сейчас, но замер, не зная, с чего начать. Пока я раздумывал, экран погас, и я снова остался в темноте, на этот раз кромешной – после яркого экрана я ничего не видел. Ладно, решил я, напишу позже, всё равно сейчас она спит. А вот мне спать этой ночью уже не придется, это я хорошо понимал, и в данный момент меня это ничуть не расстраивало. Я проспал больше 12 часов, и пусть пока я чувствовал себя коматозником, очнувшимся после 100-летнй комы, но я знал, что встану, разомнусь, приму душ и почувствую себя суперменом. Такое бывало, и не раз, когда ты работаешь черт-те по какому графику, организм, дорвавшись до сна или еды, начинает хватать по полной. В 8 утра я уже должен быть в больнице, так что я проспал почти всю полагающуюся мне часть ночи, просто отлично, я считал. И у меня было время в тишине, чтобы подготовиться к новому дню, чтобы привести мысли в порядок и просто насладиться тихой музыкой и чашкой кофе, увидеть рассвет, слушать шелест ветра и пение первых птиц, а не рев автомобильных сигнализаций, гудки, крики соседей и бесконечно гоняющийся по этажам лифт. Стены в моем доме весьма хорошо проводили звук, гораздо лучше, чем мне бы того хотелось. Самое большое удовольствие – никуда не спешить, это врачи очень редко могут себе позволить.

Притворно кряхтя, я спустил ноги с кровати, радуясь, что живу всё-таки один – я не был в душе почти 2 суток, и сам себе уже начинал быть противен. Посидел пару минут, потянулся, а потом резко отбросил плед и встал. Включать свет надобности не было, я знал своё жилище как свои 5 пальцев, на ходу сбрасывая одежду, которая вдруг показалась мне не просто грязной, а как будто радиоактивной, я направился в туалет. Первые мгновения сидел на унитазе, зажав руками кричащие от возмущения глаза, и убеждая себя, что это всё равно пришлось бы сделать, солнце взойдет только через 2 с половиной часа, не мог же я всё делать на ощупь.

Стоя под душем (сначала я минуты 3 спускал адский кипяток, так уж устроена наша система водоснабжения), я уже чувствовал, как будто заново родился, вот за это и я любил ранние пробуждения после дежурств – я как будто рождался вместе с новым днем, ощущая невероятный подъем и какое-то очищение души, что ли. Мне хотелось петь, но я понимал, что меня услышит весь дом, и даже если отбросить столь ранний час, ни голосом, ни слухом я не обладаю, так что сам стесняюсь порой своих песнопений. Но я улыбался, подставив небритое лицо под горячие струи. Умерший мальчик, раздражающее упрямство Юры, прошедший не по плану вечер – всё это улетучилось, растаяло, как мыльная пена под струями воды. Но кое-что осталось, и эти мысли были любопытными, поэтому как-то незаметно заняли мое взбодрившееся и наслаждающееся жизнью сознание. Я вспомнил, что не все события вчерашнего дня были неприятными, например, на прикроватном столике, сливаясь с чернотой ночи, лежало приглашение, самое таинственное и интригующее из всех, которые я получал. Сейчас, на свежую голову, я уже не думал, что это аферисты или клуб с сигарами и спиртным, почему-то сейчас, в эти предрассветные часы внутри меня зародилась какая-то светлая уверенность, что там я найду именно то, что они и обещают – людей, переживших нечто, чего они сами не поняли до конца. Что-то вроде группы поддержки для тех, кто столкнулся с необъяснимым, чтобы разобраться, было ли чудо или просто непонимание. Неполная картина, как сказал бы Юра.

Но кто мог организовать такой клуб и зачем? И как они узнали, что у меня как раз есть, с чем туда прийти? Да, надо порасспросить соседей, решил я, не могли они прислать это только мне. И даже если закинули случайно, то явно не в один ящик, рекламщики так не работают.

Я вылез из душа и, протерев полотенцем зеркало, начал бриться, а мысли мои от Клуба плавно переместились к той, кого я хотел позвать. Хотел – вот ключевое слово. Почему-то сегодня, выспавшись и глядя на мир трезво и позитивно, я вдруг почувствовал некоторое внутренне сопротивление. Примерно такое же, как при попытке людей пройти в мою жизнь дальше прихожей. Я хотел пойти один. Другими словами, Рина больше не казалась мне идеально кандидатурой для похода в таинственный Клуб. И не было такого человека, которого я хотел бы видеть с собой рядом в пятницу вечером в 19.00.

Глава 8

Глава 8

Вечерний ритуал почти полностью повторял утренний, только прокрученный в обратном порядке. Я шел домой с двумя полными пакетами, спешил, чтобы успеть приготовить всё до прихода Рины, во дворе те же самые лица приветствовали меня теми же взмахами рук или кивками, только теперь все мы заходили в дома, а не покидали их. Я оказался в лифте с толстым подростком, по-моему, его звали Савва, он внимательно и совершенно без стеснения разглядывал содержимое моих пакетов, а потом спросил:

- У вас что, свидание?

- Ты это заключил по шампанскому и фруктам? – задал я встречный вопрос и ухмыльнулся.

- Ну, да, - совершенно серьезно ответил он, - это же классика.

- Смотри и учись, сынок, - поддразнил я, - смотри и учись.

- Вы женитесь на ней? – неожиданно спросил неугомонный пацан.

- Возможно.

- Тоже классика, - со знанием дела ухмыльнулся он и, невероятно, подмигнул мне.

- Как и это, - совершенно серьезно сказал я и показал ему краешек презерватива, вытянув его из нагрудного кармана, - советую не забывать.

И подмигнул ему в ответ. На этот раз он густо покраснел и до 5-го этажа мы ехали в блаженной тишине, а потом, едва открылись двери, он пробурчал что-то вроде «досвднь» и исчез из моей жизни.

Оказавшись дома, я бросил сумки прямо в прихожей и, что мне самому показалось странным, но я всё равно не перестал, первым делом бросился в спальню, приглашение лежало на прежнем месте. Я выдохнул, шумно и с облегчением, а потом взял его в руки, ощутил приятную бархатистость бумаги, выпуклые золотые буквы…

- Ты ведешь себя как псих, - прошептал я, искренне удивляясь, что стою сейчас обутым в своей спальне и поглаживаю странный кусок бумаги вместо того, чтобы готовиться к горячему свиданию с прекрасной женщиной. – Ещё начни шептать «моя прелесссть».

Шептать я не начал, но обнаружил, что бегаю взглядом по комнате в поисках укромного места для моего сокровища. Нет, здесь негде, решил я, ящик с бельем или полка в шкафу – глупое киношное клише…

- В отличие от книг, да? – с издевкой спросил я сам себя, но пошел в гостиную, снял с полки толстый справочник лекарственных средств (самое скучнейшее чтиво для непосвященных, ха-ха) и положил приглашение вместе с конвертом туда, чувствуя себя не просто дураком, но и немного чокнутым дураком. А когда сильный порыв ветра распахнул форточку, я подпрыгнул – самый верный признак нечистой совести и натянутых нервов.

Я быстро поставил книгу на место и подошёл к окну, ветер пах дождем, и это был очень холодный ветер. Я подставил лицо под струю влажного воздуха, думая о том, что надо приготовить всё к приходу Рины и, самое главное, стереть это виноватое состояние из своего сознания. Лучший способ – заняться делом, решил я и начал с разгрузки пакетов, включил радио, звучала какая-то безликая современная песня: тыц-пыц, повторяющаяся фраза и никакой изюминки. Но мне было без разницы, я принялся за дело, подтанцовывая и мыча непонятные мне слова под музыку. А когда пошел дождь, я вовсе забыл о приглашении и о неприятном осадке, который оставляют секреты.

Глава 9

Глава 9

Женщины – ведьмы, клянусь! Как они умудряются знать то, что знать не могут по всем законам логики?! А ведь знают, чувствуют своим легендарным шестым чувством, радаром, от которого нет спасения.

- Так, а теперь отложи вилку и расскажи, что тебя мучает.

Она сидела напротив в моей маленькой кухне, горели свечи, а снаружи дождь барабанил по стеклам, самая романтическая атмосфера, а я всё портил, сам того не ведая. Между нами почти остыл наполовину съеденный ужин, состоящий из мяса на углях (баранина для Рины, свинина для меня), печеной картошки и овощей. Я всегда брал шашлык в кафе недалеко от дома, нам с Риной очень нравилась и кухня, и хозяин – пухлый коротышка с черными вьющимися волосами, вечно торчащими в красивом беспорядке. Иногда ему помогала 14-летняя дочь, просто неописуемая красавица с миндалевидными черными (не карими, именно черными) глазищами и такими же блестящими, волнистыми как у отца волосами. Рина просто глаз не могла отвести от девчонки и всё повторяла, что хочет ее нарисовать.

- О чем ты? – я попытался прикинуться дурачком, именно так себя и чувствуя. Ну хоть выиграю время, подумал я, еще один затёртый до дыр трюк всех обманщиков.

- Ты прекрасно знаешь, о чем, вот и скажи мне. – Такие игры с ней не проходили, уж я-то это знал, поэтому ухмыльнулся и опустил глаза.

- Я чувствую, понимаешь, - она говорила без нажима, но твердо и уверенно, как и все женщины, получившие сигнал с проклятого радара, которым их наградил не то Бог, не то сам Дьявол. – Ты какой-то отстраненный. Как будто что-то обдумываешь или пытаешься пережить.

Она потянулась вперед, над столом мелькнула изящная рука, а потом ее ладонь нашла мою и нежно сжала.

Я поднял глаза. Боже, как она была прекрасна в тот момент! Она всегда была красива, она из тех женщин, которые так естественны и свободны внутренне, что прекрасны даже в халате и бигуди, хотя она никогда не носила бигуди, имея от природы вьющиеся волосы. Но в тот вечер… мягкий свет свечей сделал кожу еще более гладкой и бархатистой, игра теней на лице подчеркнула пухлые губы и прямой нос, а серо-голубые глаза стали отливать зеленью и как будто светиться своим собственным внутренним светом.

- Я никогда не видел тебя такой красивой как сейчас, - выдохнул я, пожирая глазами ее лицо.

- Не уходи от ответа, - мягко улыбнулась она, явно польщенная.

- И не думал. Просто… хочу зарядиться твоей красотой, этим моментом.

Она снова улыбнулась, тряхнула головой, ее светло-каштановые кудряшки, рассыпались по плечам. Ей часто говорили, что она очень похожа на Уму Турман, и если осветлит и выпрямит волосы – мать родная их не различит. Конечно, она никогда этого не делала, Рина, которую я знал и которую, скорее всего, любил, меньше всего на свете хотела быть чьей-то копией. А уж индивидуальности ей было не занимать.

- Тогда смотри, - она подняла голову и придвинулась вперёд, не сводя с меня своих чистых, сияющих глаз. – У меня нет от тебя секретов. Нет тайн. Нет умысла. Нет ничего, кроме желания быть с тобой счастливой и делать счастливым тебя.

Я тоже подался вперед и поцеловал ее, слушая, как ее участившееся дыхание накладывается на шум дождя. Это было красиво, я почувствовал, что десерт мы будем пробовать уже в постели.

- Сейчас, - прошептал я, нежно положив ладонь на ее лицо, кожа была как шелк, а потом спустившись ниже, по шее, и еще ниже, – сейчас наше время…наше… время…

Она тоже так считала.

Мы любили друг друга под шум дождя, влажный холодный ветер иногда врывался в спальню и гладил наши разгорячённые тела, трепал пламя свечей, которые мы принесли из кухни. Я старался доставить ей удовольствие, как будто это был последний раз в моей жизни, сказалась вина, которую я почему-то так и не смог побороть. У меня нет от тебя тайн, ее слова крутились в моей голове, ее чистые глаза, она говорила с открытым сердцем, а я… у меня была тайна, и черт его знает почему, но мне было тяжело скрывать что-то от нее и невозможно признаться.

Не поймите меня неправильно, я не из тех мужиков, которых называют «всунул-высунул и захрапел», но в тот вечер я, по моему скромному мнению, превзошел сам себя. Доказательством стала ее довольная улыбка и тяжелое дыхание, когда она растянулась возле меня, глядя из-под полуопущенных век, как сытая кошка. Дождь снаружи усилился, а нам было так спокойно и уютно в нашем маленьком мире, наполненном светом свечей и разлившимся по телам удовольствием. Комната наполнилась нашим теплом, нашей энергией, и я чувствовал себя так умиротворенно в коконе этого блаженства и безмятежности. Мне хотелось закурить, но она не выносила запах табачного дыма, а покидать этот кусочек рая ради сигареты я ни в коем случае не хотел.

- Дежурства идут тебе на пользу, – промурлыкала она, водя длинными пальцами по моей груди.

Я поднял ее ладонь и поцеловал, потом вернул на место.

- И всё же, - медленно, лениво, как будто засыпая, сказала она, - даже такой восхитительный секс не избавит тебя от того, что ты носишь в душе и никак не можешь выплеснуть. Расскажи, если хочешь и можешь, это помогает. То, что снаружи – уже не внутри.

- Хорошо сказано, - я переплел ее пальцы со своими, задумчиво глядя на тени, отбрасываемые светом свечи возле кровати.

Она молчала, не мешая мне думать, дождь барабанил в стекла, ветер всё так же стремился прокрасться в наш оазис тепла и уюта.

Глава 10

Глава 10

На работе мне приходилось несколько раз уединяться и, строго глядя на себя в зеркало, требовать от этого бледного мужчины с яркими глазами собраться и перестать, черт возьми, валять дурака, от него ведь зависят жизни! Такого волнения я не чувствовал с 10 лет, когда впервые подрался с мальчиком из параллельного класса. Тогда я понимал, что дело идет к рукопашной, но не знал, как себя вести, как драться и как выйти из ситуации с наименьшим позором. Проще говоря, мне было страшно, как и тогда.

Мысли о проклятом приглашении и загадочном Клубе не выходили у меня из головы, особенно фраза «Вы верите в чудеса? А может, вы их видели?». Она, как трек на повторе, крутилась в моей голове, вызывая всё новые волны удушающего волнения, переходящего в страх. И это как магнит притягивало меня туда, так что о том, чтобы просто выбросить приглашение и забыть о Клубе, и речи не шло. Так уж я устроен, если меня что-то волнует, я должен броситься в бой и победить источник неприятностей или оказаться побежденным. Неопределённость – вот мой худший кошмар. Я вступил в драку с тем пацаном тогда на школьном дворе, несмотря на сдавленное ужасом горло, и сердце, бухающее где-то в голове, он разбил мне нос и испачкал одежду, а потом вмешалась учительница. Но в тот момент я понял о себе 2 вещи: первое – мир не рухнет, если тебе дадут по лицу, и второе – нет ничего лучше поставленной точки.

Я и сам не мог сказать, чего боялся, что именно так пугало меня во всей этой истории с Клубом, но точно знал, что пойду и поставлю точку, как привык. Машина ждала на парковке для персонала, сегодня мне нужен был личный транспорт, утром Рина удивилась, когда я потянулся за ключами и предложил подвезти ее, обычно я ездил на маршрутке. И я солгал, снова, но теперь более легко и уверенно… а чего уж там, если ты покатился по склону негативизма, то по пути ко дну ты только набираешь скорость. А потом шмякаешься и разбиваешься в лепёшку.

И это падение грозило мне не только в личной жизни, но и в профессиональной. Первый раз, во время утреннего обхода, я назначил пациенту с воспалением легких амоксициллин, не заметив, как удивленно взлетели брови сопровождающей меня медсестры.

- Лечение по плану, - уверенно сказал я и хотел переходить к следующему, протягивая руку в требовательном жесте – просил передать мне его историю болезни. И тут медсестра, тактичная и опытная Таисия Павловна, тихонько тронула меня за рукав халата и отвела в сторону.

- Семен Сергеевич, - зашептала она, когда мы вышли в коридор, - вы ведь вчера его отменили, у пациента аллергия…

Дожился. Наверное, я густо покраснел, потому что она понимающе улыбнулась и спросила, какой антибиотик применять. И правда, в истории болезни моим почерком было написано, что вчера препарат был отменен. Если бы я думал о работе, а не о предстоящем вечере и о том, как утром украдкой, словно вор, вытащил черное приглашение из Справочника лекарственных средств и запихнул в рюкзак, пока моя женщина была в ванной, заметил бы это. Я сослался на плохую ночь, выдавил улыбочку и вернулся к обходу, и некоторое время мне удавалось держать свой фокус на том, что я делаю.

А после обеда, где я рассеяно жевал резиновую котлету из нашего кафетерия и слушал, как парни из скорой за соседним столиком обсуждали женщин и машины, я едва не проморгал сдвиг в лейкоцитарной формуле в анализах. Благо меня отвлёк один из терапевтов, поговорив с ним, я забыл, что там было в просматриваемых данных, и решил снова просмотреть. И чуть не упал со стула. После этого я второй раз забежал в уборную для персонала и едва удержался от того, чтобы не отвесить себе оплеуху.

- Соберись, придурок! – прошипел я, глядя на бледное лицо и странно блестящие глаза, - хочешь, чтобы кто-то помер? По судам захотелось? Соберись, идиот.

Собраться мне удалось ровно на 2 часа – время приема поступающих. Пока я беседовал с людьми, осматривал их и заполнял историю болезни, я почти не думал о Клубе, о Рине, о фразе «Вы верите в чудеса?», а потом снова оказался в уборной, покурил без всякого удовольствия, просто потому, что привык делать это, выкинул недокуренную сигарету в урну, глядя на свое потрёпанное отражение. До конца рабочего дня оставалось 1.5 часа, и я строго сказал этому хмырю в зеркале, чтобы он собрал свою тощую задницу в кулак и доработал без лаж.

- Что, ночка выдалась жаркая? – подмигнул мне Армен, один из наших терапевтов, ему было 32, но выглядел он на все 50, вся больница пилила его за бесконечные и беспорядочные связи и нежелание жениться, ему все подыскивали невест, это уже стало нашей игрой, в которую мы все время от времени с удовольствием играли. – Староват вы для заездов на длинные дистанции.

И он пошло подмигнул мне.

- Глядя на твое пузо, братан, - ничуть не смутившись, ответил я, - могу поставить свою тачку, что дам тебе фору.

Он заржал, наставил на меня палец пистолетом и отправился, куда шел. Остаток дня я провел за историями болезни, рассеяно слушая разговоры в ординаторской, радио играло какой-то тюремный шансон, так что я рад был отключиться от этого мира и погрузиться в работу. Но мысли мои уже были не здесь, мысленно я уже колесил по городу в поисках Тенистой улицы и строения номер 9. Я не представлял, где это может быть, и очень надеялся, что не в Речном – там после захода солнца выжить мог только местный. И то, неточно.

План был простой: заехать куда-нибудь поесть и найти по навигатору нужное место. Я знал, что вряд ли уйду с работы вовремя – так не бывало практически никогда, поэтому взял машину сразу. Я мог бы и раньше найти в интернете это место… но что-то удерживало меня, со мной всё время была Рина, и хотя почти все из нас теперь берут с собой в туалет не книги и газеты, а гаджеты, я читал новости, разбирал почту, делал обычные пустые мелочи, но не искал Тенистую улицу. Я представил себе, как буду сидеть в каком-нибудь тихом уютном местечке и искать маршрут, прямо как герой фильма накануне большого приключения. Мне понравилась эта картинка, так что я был полон решимости воплотить ее в жизнь.

Глава 11

Глава 11

В кольце охраны, как будто мы какие-то важные шишки или особо опасные преступники – честно говоря, разницы на самом деле нет, почитайте новости, и сами всё поймете – мы прошли из большого круглого холла в первую же дверь, такую же широкую. Но сначала пара гигантов взяла наши куртки, едва одежда перешла к ним в руки, они тут же исчезли в толпе высоких коллег. Хозяйка – а то, что она здесь правит безраздельно, было ясно без сомнений – шла первой, за ней двое громил-близнецов, похожих на ангелов с картин, потом мы в компании остальных гигантов. Дверь была почти напротив входной, прекрасной хозяйке Клуба нужно было сделать шаг в сторону - дверь была прямо у нее за спиной. Мне было немного неуютно в плотном кольце могучих телохранителей, но они совершенно не смотрели ни на кого из нас, просто окружили и повели за хозяйкой, как свора собак самое маленькое стадо в мире. Я и чувствовал себя барашком, беспомощным и глупым, но эти чувства утонули под волной, нет, цунами любопытства. Пока они не окружили нас – я не маленького роста, 183 см, но они возвышались надо мной, как баскетболисты из какой-нибудь супер-сборной – я успел увидеть еще 2 двери справа от меня и уходящий куда-то коридор почти напротив входа. Везде было чисто, ремонт под старину, на полу – настоящий паркет, не ламинат, не жалкая имитация дерева. Солидно, успел подумать я, видно, они тут любят повыпендриваться. А потом наша проводница дошла до широкой резной двери, тоже из цельного дерева, взялась за массивные ручки и распахнула ее.

Оттуда полился такой же мягкий, теплый, приглушенный свет, за спинами громил я ничего не мог увидеть, но ясно слышал негромкие голоса, которые замолкли, едва открылась дверь. И еще я уловил божественный аромат каких-то благовоний, чем-то похожим пахнет в лавках, которые торгуют амулетами, травами и ароматическими палочками, только здесь запах был более тонкий и более чистый. Мне сразу вспомнились грядки с белыми лилиями, что росли у моей бабушки во дворе и перед домом, они расцветали в середине июня и пахли на всю улицу. На душе вдруг сразу стало как-то спокойно и легко, как в детстве, когда я приезжал к бабушке в село, этот запах всегда означал одно – учеба закончилась, меня ждет целое лето радости и беззаботности. Выходит, не только музыка – лучшая машина времени, но и запахи.

Я втянул в себя воздух, стараясь вобрать как можно больше этого блаженного аромата, пахло не только лилиями, но доминирующая нота была именно такой, как мне показалось. Рядом со мной Женя тоже задышал как бегун после марафона, на лице затеплилась совершенно искренняя улыбка, его напряжение тоже уходило. Магия какая-то подумал я, не имея в виду настоящее колдовство. Мне уже хотелось удобно расположиться в комнате, которую я всё еще не мог разглядеть, может быть, выпить чашечку чая или чего покрепче и просто вдыхать этот аромат, растворяясь в приятных ощущениях.

Когда хозяйка переступила порог, телохранители стали расходиться в разные стороны, один вправо, другой влево, открывая наконец обзор. Это была большая гостиная с высоченными потолками и камином с правой стороны, окна были завешаны тяжелыми темными шторами, почти на всю комнату раскинулся ковер с замысловатым орнаментом, с потолка свисали 2 хрустальные люстры, сейчас они не горели, свет давал лишь огонь в камине и несколько настенных бра, мебели почти не было, только стол возле окон, диван перед камином и - что меня поразило – целые ряды кресел, мягких и изысканных, как и остальная мебель, с резными изогнутыми ножками и бархатом на сидениях. Они стояли вдоль всех свободных стен, иногда в два ряда, все одного цвета – темно-зеленые, под цвет штор. Большего я рассмотреть не успел, потому что мое внимание привлекли люди, конечно, это было самым важным – рассмотреть остальных гостей Клуба, тем более, что все они повернули головы и с не меньшим любопытством смотрели на нас.

Их было около 10, все разных возрастов, один мужчина в костюме держался как-то странно, как будто ждал, что все должны обратить внимание на него, а он – выступить или что-то в этом роде. Его лицо показалось мне знакомым, но я не стал задерживать на нем взгляд и пытаться вспомнить, мог ли я его видеть или знать, или он просто похож на какую-то известную личность. Я скользил глазами по остальным, чувствуя, как губы растягиваются в дежурной вежливой улыбке: «всем привет, а вот и я, я славный парень». Пожилая дама с высокой прической и крупной брошью на строгом платье; типичный городской хипстер с бородой и выбритыми висками; молодая девушка с тонкими светлыми волосами и невыразительным лицом; мужчина со знакомым лицом, который вроде как ждал внимания; пожилой мужичок в джинсах и майке Deep Purple, лицо у него было как у героя вестерна; пузатый нацмен в ослепительно белых кроссовках; молодой мужчина, явно пропадающий в спортзалах, майка на нем почти лопалась, не выдерживая натиска мышц под ней. Они сидели полукругом пред камином в креслах, диван почему-то пустовал. Я сразу подумал, что на диване придется сидеть нам с Женей, но потом заметил еще 3 свободных кресла и обрадовался – я большой ценитель личного пространства.

Телохранители хозяйки встали возле стен, кроме близнецов, они шли по обе стороны от нее, держась чуть сзади, как приклеенные. Она подошла к дивану, стук каблучков по паркету сменился приглушенным топотом, когда ее туфельки ступили на ковер, развернулась лицом к камину и гостям, боком к нам с Женей, мы застыли на пороге, как оробевшие дети. Близнецы развернулись вместе с ней и стояли теперь за спиной, как два ангела-хранителя.

- Прошу, господа, садитесь, - и она рукой указала нам на свободные кресла. Всего их было по 5 с каждой стороны камина, в ближнем к нам ряду пустовали два соседних кресла рядом с диваном и одно почти у самого огня.