Кукла в пуантах

Девочка за стеклом

Зеркала в балетном классе не лгут.

Они никогда не лгут. Это Эвелин усвоила раньше, чем научилась читать. Зеркала показывают правду: недостаточно высокий подъём, недостаточно прямая спина, недостаточно тощие руки. Зеркала помнят каждую ошибку. И никогда не прощают.

Она стояла у станка в третьей позиции, спиной к огромному окну, за которым серое утро Эшфорд-Хайтс никак не могло проснуться. Её отражение смотрело на неё чужими глазами. Девочка в чёрном купальнике, с волосами, стянутыми в идеальный пучок, с ключицами, торчащими как крылья у голодной птицы. Девочка, которая никогда не ест по утрам. Девочка, которую зовут Эвелин Синклер, но которая не чувствует, что это её имя.

— Плечи! — голос матери ударил со спины, и плечи сами собой дёрнулись вниз, расправились, замерли в идеальной линии. — Ты спишь? Опять?

Женевьев Синклер сидела в кресле у двери, как всегда. Чёрный свитер, идеальная осанка, блокнот на коленях. Она не танцевала уже пятнадцать лет, но сидела так, будто в любой момент могла выйти на сцену. Бывшая прима. Бывшая звезда. Бывшая.

— Нет, мама.

— Ты выглядишь тяжёлой.

Эвелин не ответила. Она знала, что не выглядит тяжёлой. Она выглядела так, как выглядит девочка, которая не ест три дня. Но это не имело значения. Мать видела не её. Мать видела проекцию себя молодой, и проекция всегда была неидеальной.

— Завтра взвешивание, — напомнила Женевьев. — Я договорилась с медсестрой. Если вес больше, чем в прошлый раз, мы пересматриваем рацион.

— Да, мама.

— Ты не хочешь танцевать Жизель?

Это был не вопрос. Это был приговор. Жизель — партия, которую Женевьев танцевала в двадцать два. Жизель — призрак, который умирает от любви и становится виллисой. Жизель — девочка, которая танцует до смерти.

Эвелин молчала.

«— Я в твои годы уже танцевала вариацию на конкурсе в Лозанне», — сказала мать, перелистывая блокнот. — А ты всё ещё не можешь сделать тридцать два фуэте.

Она не могла. Не потому, что не умела. Потому что у неё кружилась голова после двадцатого. Потому что её тело, измученное диетами и бессонницей, отказывалось подчиняться после того, как она теряла счёт.

«— Я работаю над этим», — сказала Эвелин.

— Работай лучше.

Занятие началось. Педагог, пожилая женщина с седым пучком и ногами, которые помнили Мариинский театр, хлопнула в ладоши. Эвелин двигалась по инерции. Её тело знало эти движения лучше, чем она сама. Плие, батман, фондю. Раз-два-три. Улыбка. Не забыть про улыбку. Зрители должны видеть, что ты счастлива.

Она никогда не была счастлива в балетном классе. Но улыбалась всегда.

Через два часа занятия она вышла в коридор. Ноги гудели. В пальцах пуантов чувствовалась влага — кровь, смешанная с потом. Старая мозоль лопнула снова. Она не чувствовала боли. Боль стала частью её жизни так давно, что превратилась в привычку.

— Синклер!

Она обернулась.

В конце коридора стоял Дэмиан Вега. Чёрная толстовка с капюшоном, джинсы, которые были на два размера больше, чем следовало, и улыбка, которую весь город называл наглой. Он не носил форму академии. Ему разрешали. Ему разрешали всё, потому что он был гением. Потому что когда он танцевал, все забывали, что существуют правила.

«— Ты выглядишь как зомби», — сказал он, подходя ближе. — Элитный зомби. В пуантах.

— Спасибо, — сухо ответила она. — Ты тоже прекрасен.

Он засмеялся. Громко, на весь коридор, не оглядываясь, не боясь, что кто-то услышит. Эвелин всегда завидовала этому. Способности смеяться, не думая о том, как это выглядит.

— Твоя мать уехала? — спросил он, кивая в сторону класса.

— У неё встреча с попечителями.

— Отлично. — Он схватил её за руку. — Идём.

— Куда?

— Позавтракаем.

Она выдернула руку.

— Я не завтракаю.

— Я знаю. Поэтому идём. Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь.

— Дэмиан, я не могу. Если мать узнает…

— Она не узнает. Я знаю чёрный ход. Идём, Эви. Один раз. Просто попробуй.

Она посмотрела на него. На его глаза, которые почему-то всегда смотрели на неё так, будто видели что-то, чего не видели другие. На его улыбку, которая была наглой, но не злой.

«— Один раз», — сказала она.

Он улыбнулся шире.

— Один раз — это начало.

Чёрный ход академии выходил в маленький дворик, заросший плющом. Дэмиан знал, где сломана калитка. Знал, когда сменяется охрана. Знал всё, что нужно знать, чтобы сбежать из места, которое было клеткой.

Они вышли на улицу, и Эвелин зажмурилась. Солнце. Настоящее, живое солнце. Она не помнила, когда последний раз выходила из академии без матери.

— Дыши, — сказал Дэмиан. — Просто дыши.

Она вдохнула. Воздух пах осенью, мокрыми листьями, кофе из маленькой кофейни через дорогу. Не запахом канифоли и лака для пола. Настоящий воздух.

«— Это маленькое кафе», — сказал он, показывая на угловое здание с выцветшей вывеской. — Там готовят лучший завтрак в городе.

— Я не ем завтраки, — повторила она.

— Сегодня поешь. Сегодня — исключение.

Они сели у окна. Дэмиан заказал омлет, тосты, апельсиновый сок, блинчики с кленовым сиропом. Эвелин смотрела на тарелку, поставленную перед ней, как на бомбу.

— Ешь, — сказал он.

— Я не могу.

— Можешь. У тебя нет взвешивания сегодня. И завтра нет. Просто ешь, Эви.

Она взяла вилку. Отломила маленький кусочек блинчика. Поднесла ко рту. Вкус — сладкий, тёплый, настоящий — рассыпался на языке. Она не помнила, когда ела что-то сладкое в последний раз. Мать говорила, что сахар — это яд для балерины.

— Ну как? — спросил Дэмиан.

Она не ответила. Она ела. Маленькими кусочками, боясь, что это отберут. Дэмиан молчал. Он просто смотрел на неё и улыбался своей кривой улыбкой.

— Почему ты это делаешь? — спросила она, когда блинчик закончился.

— Что?

— Помогаешь мне.

Он пожал плечами.

— Потому что ты выглядишь так, будто тонешь.

Тот, кто смотрит иначе

Дэмиан ждал её у чёрного хода в десять вечера.

«— Ты с ума сошёл», — сказала Эвелин, кутаясь в тонкую куртку. — Меня убьют, если узнают.

— Не узнают. Твоя мать на благотворительном ужине. Нейт уехал к другу. Отец… — он запнулся, — отец в кабинете, как обычно. У тебя есть три часа.

— Откуда ты знаешь расписание моей семьи?

Он усмехнулся.

— Я много чего знаю. Идём.

Она колебалась секунду. Потом шагнула за калитку.

Машина Дэмиана стояла за углом — старенький седан, который он называл «своим единственным наследством от отца». Салон пах кожей и дешёвым освежителем воздуха. Он открыл ей дверь, и она села на пассажирское сиденье, чувствуя себя преступницей.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Они выехали из Эшфорд-Хайтс. Мимо идеальных газонов, мимо особняков, спрятанных за живыми изгородями, мимо школы, мимо академии. Город оставался позади, и Эвелин чувствовала, как напряжение покидает её тело с каждым километром.

— Ты когда-нибудь была за городом? — спросил Дэмиан.

— Нет.

— Совсем?

— Мы ездили в Швейцарию на конкурсы. И в Париж. Но всегда отели, академии, сцены. Я не помню, чтобы просто гуляла.

Он покачал головой.

— Это грустно, Эви.

— Это нормально, — ответила она. — Такова жизнь.

— Жизнь — это не отели и конкурсы. Жизнь — это… — он замолчал, подбирая слова. — Вот это. Дорога. Ветер. Свобода делать, что хочешь, когда хочешь.

Она не понимала, о чём он говорит. Свобода была для неё абстрактным понятием, как квантовая физика или древнегреческий. Она знала, что это существует, но не могла представить, как это работает.

Машина остановилась на холме. Внизу, в долине, горели огни города. Тысячи крошечных огней, похожих на рассыпанные бриллианты.

— Красиво, — сказала Эвелин.

«— Это мой отец привёз меня сюда в первый раз», — сказал Дэмиан. — После развода. Он сказал: «Смотри, сын. Весь мир внизу. Он не уйдёт, если ты сделаешь паузу».

— Мудро.

— Он вообще мудрый. Просто… занятой. Слишком занятой, чтобы помнить, что у него есть сын.

Он говорил это легко, без горечи. Но Эвелин слышала ту же ноту, что звучала в её собственном голосе, когда она говорила об отце.

«— Моему отцу плевать», — сказала она вдруг. — Не то чтобы он был занят. Просто… я для него не существую. Есть Нейт. Есть бизнес. Есть мать. А я… я просто девочка, которая танцует. Как мебель в гостиной.

Дэмиан посмотрел на неё.

— Это неправда.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Потому что, если бы ты была для него мебелью, ты бы не сидела сейчас здесь и не говорила об этом так, будто хочешь заплакать, но не можешь.

Она замолчала. Он был прав. Она хотела плакать. Но разучилась. Слёзы были слабостью. Слабость была запрещена. Мать сказала это, когда Эвелин было семь, и она упала на сцене во время выступления. «Балерины не плачут. Балерины улыбаются и продолжают танцевать».

Она не плакала с тех пор.

«— Научи меня», — сказала она.

— Чему?

— Свободе.

Он повернулся к ней. В свете приборов его глаза казались почти чёрными.

— Нельзя научить свободе. Можно просто… показать.

— Покажи.

Он улыбнулся. Завёл машину.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Просто закрой.

Она закрыла. Машина тронулась. Она чувствовала, как дорога виляет под колёсами, как ветер врывается в приоткрытое окно, как музыка — что-то тихое, без слов — заполняет салон.

— Теперь открой.

Они стояли на пустыре. Вокруг — ничего. Только поле, уходящее к горизонту, и небо, усыпанное звёздами.

— Выходи, — сказал он.

Она вышла из машины. Ветер ударил в лицо — холодный, солёный, живой. Она вдохнула полной грудью, и лёгкие заболели от этого воздуха, такого непривычного после стерильной чистоты академии.

— Видишь звёзды? — спросил Дэмиан.

— Да.

— Они всегда здесь. Даже когда ты в своём балетном классе. Даже когда мать кричит. Даже когда кажется, что мир состоит только из зеркал и весов. Они здесь.

Она смотрела вверх. Звёзды были настоящими. Не нарисованными, не в учебнике по астрономии, не за стеклом. Настоящими.

«— Я никогда не видела столько звёзд», — сказала она.

— Потому что ты никогда не поднимала голову.

Она села на землю, не боясь испачкать джинсы. Дэмиан сел рядом.

— Расскажи мне о себе, — попросила она.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Почему ты такой… свободный.

Он засмеялся. Но смех быстро стих.

— Я не свободный. Я просто научился притворяться. Когда родители развелись, я понял, что никто не будет меня спасать. Никто не придёт и не скажет: «Всё будет хорошо». Поэтому я решил, что буду сам себе спасателем. Буду делать то, что хочу. Буду танцевать, потому что люблю, а не потому что должен. Буду жить, как хочу.

— И ты счастлив?

Он помолчал.

— Не знаю. Я умею быть счастливым. Но счастье — это не состояние. Это моменты. Как сейчас, например.

Она посмотрела на него. На его профиль, подсвеченный звёздами. На его руки, лежащие на коленях. Он был рядом. Просто рядом. Не требовал, чтобы она была идеальной. Не взвешивал её слова. Не оценивал.

— Дэмиан.

— М?

— Почему ты помогаешь мне? Не просто так. Правда.

Он повернулся. Их взгляды встретились.

— Потому что ты… — он запнулся, словно подбирал слово, которое не хотел произносить. — Ты выглядишь так, будто ищешь кого-то, кто тебя спасёт. И я боюсь, что ты найдёшь не того человека.

— Что ты имеешь в виду?

«— Я видел, как ты смотришь на Киана», — сказал он. Голос стал тише. — Ты смотришь на него так, будто он — твой единственный шанс.

— Он… — она хотела сказать что-то в свою защиту, но слова не шли.

— Не надо, — перебил он. — Я не осуждаю. Я просто… знаю. Никто не может быть чьим-то единственным шансом. Это слишком тяжело для одного человека. И слишком опасно для того, кто на него надеется.

Дом Моррисонов

Пятница наступила быстрее, чем она ожидала.

Эвелин стояла перед зеркалом в своей комнате, перебирая варианты. Белый свитер — слишком просто. Чёрное платье — слишком вызывающе. Она не знала, как одеваться, чтобы он посмотрел на неё иначе. Она не знала, как быть женщиной. Она умела быть только балериной. Балериной и куклой.

В конце концов она надела джинсы и голубой свитер, который когда-то купила сама, тайком от матери. Просто. Спокойно. Не вызывающе.

««Ты идёшь к другу детства», — сказала она себе. — Не на свидание».

Но сердце билось быстрее.

Дом Моррисонов стоял в конце тихой улицы, окружённый старыми дубами. Не такой огромный, как особняк Синклеров, но живой. У крыльца стояли горшки с цветами — Изабель Моррисон любила цветы. В окнах горел тёплый свет.

Эвелин нажала на звонок, и дверь открылась почти сразу.

— Эвелин! — Изабель Моррисон, женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами, протянула руки для объятий. — Заходи, заходи. Ты такая бледная. Ты ешь?

— Да, — соврала Эвелин, уткнувшись в тёплое плечо. От Изабель пахло ванилью и выпечкой.

— Я испекла яблочный пирог. Твой любимый.

— Спасибо.

— Киан в гостиной. Иди, я принесу чай.

Эвелин прошла в гостиную. Киан сидел на диване, листая что-то в телефоне. Увидев её, он улыбнулся, отложил телефон и встал.

— Эви! — он подошёл и потрепал её по голове, как делал всегда. — Ты выросла?

— Не смешно.

— А я серьёзно. Ты выглядишь… старше.

Она почувствовала, как сердце пропустило удар. Старше. Он сказал «старше».

— Экзамены? — спросила она, садясь на диван.

— Кошмар. Профессор Мартин считает, что я должен знать экономику XIX века так же хорошо, как свой день рождения. — Он сел рядом. — А ты? Как балет?

— Нормально.

— Твоя мать всё ещё…

— Да, — перебила она. Ей не хотелось говорить о матери. Не здесь. В этом доме она хотела забыть, кто она.

Киан кивнул. Он знал. Он всегда знал. Но никогда не давил.

Изабель принесла чай и пирог. Эвелин смотрела, как она ставит чашки, поправляет салфетки, улыбается. У неё были такие же тёплые руки, как у Киана. Та же мягкость в движениях.

«Почему у моей матери нет таких рук?» — подумала Эвелин.

Они пили чай, говорили о пустяках. Киан рассказывал о колледже, о друзьях, о том, как они с Нейтом собираются в поход на выходные. Эвелин слушала, кивала, улыбалась.

Но внутри неё росло что-то тёмное.

«Он говорит о походе с Нейтом. Он не позвал меня. Он никогда не зовёт меня. Для него я — маленькая сестра, которую нужно иногда проведать, как бабушку в доме престарелых».

— Эви? — голос Киана вывел её из оцепенения. — Ты слышала?

— Что?

— Я спросил, не хочешь ли ты остаться на ужин. Мама готовит лазанью.

— Останься, — подхватила Изабель из кухни. — Ты слишком худая, нужно тебя кормить.

Она хотела отказаться. Мать ждала её к восьми. Но тёплый голос Изабель, запах лазаньи, мягкий свет в гостиной — всё это было слишком соблазнительным.

— Хорошо, — сказала она. — Я останусь.

Киан улыбнулся. Потрепал её по голове снова.

— Моя хорошая сестрёнка.

Эвелин улыбнулась в ответ. Но внутри всё сжалось.

«Сестрёнка. Снова сестрёнка».

Ужин прошёл тепло. Маркус Моррисон, отец Киана, рассказывал смешные истории о своей работе, Изабель подкладывала Эвелин добавку, Киан смеялся и подливал чай. Всё было так, как в её мечтах. Тёплый дом. Любящая семья. Место, где можно быть собой.

Но она не была собой. Она была гостьей. Чужой, которую пустили погреться.

После ужина Киан проводил её до двери.

«— Ты как-то… другая сегодня», — сказал он, когда они стояли на крыльце.

— Другая?

— Более… тихая, что ли. Всё в порядке?

Она посмотрела на него. На его серые глаза, на мягкую улыбку, на руки, которые он сунул в карманы джинсов.

«— Всё в порядке», — сказала она. — Просто устала.

— Береги себя. — Он снова потрепал её по голове. — Если что, я всегда рядом.

«Всегда рядом как брат», — подумала она. — «Всегда рядом, но никогда ближе».

«— Пока, Киан», — сказала она.

— Пока, сестрёнка.

Она пошла к машине, которая ждала её у ворот. Водитель открыл дверь. Она села на заднее сиденье и закрыла глаза.

Всю дорогу домой она думала о том, как сделать так, чтобы он перестал видеть в ней сестру.

И не заметила, что проехала мимо дома, где её ждало бы настоящее тепло. Если бы она умела его замечать.

Первый побег

— Ты уверена? — спросил Дэмиан, глядя на неё через стол в кофейне.

— Уверена, — ответила Эвелин. — Я хочу, чтобы он посмотрел на меня иначе.

Они сидели в том же кафе, где он впервые накормил её блинчиками. За окном моросил дождь. Эвелин пила кофе — чёрный, без сахара, единственное, что мать разрешала ей между занятиями.

— И как ты собираешься этого добиться?

— Я не знаю. Поэтому и спросила тебя.

Дэмиан откинулся на спинку стула. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе влюбить в себя парня?

— Я не прошу тебя влюблять. Я прошу помочь… показать себя.

— Показать себя? — он усмехнулся. — Эви, ты даже не знаешь, кто ты.

— Поэтому и прошу.

Он молчал долго. Смотрел в окно, на дождь, на людей, которые спешили под зонтами. Потом перевёл взгляд на неё.

— Хорошо. Я помогу. Но с одним условием.

— Каким?

— Ты позволишь мне показать тебе кое-что. Не связанное с Кианом. Просто… для тебя.

Она нахмурилась.

— Что именно?

— Увидишь. Согласна?

Она колебалась. Но любопытство пересилило.

— Согласна.

Он улыбнулся. Но улыбка была не такой, как обычно. В ней была грусть, которую он пытался скрыть.

— Тогда начнём.

Он научил её многому за следующие недели.

Не тому, как нравиться Киану. А тому, как быть собой. Как смеяться, не закрывая рот рукой. Как есть мороженое прямо из коробки, сидя на полу. Как говорить то, что думаешь, не оглядываясь на мать.

Они сбегали из академии по ночам. Ездили на его машине, слушали музыку, которую он выбирал, гуляли по городу, когда все спали. Однажды он привёз её на заброшенную стройку, и они залезли на самый верх, откуда был виден весь Эшфорд-Хайтс.

— Ты боишься? — спросил он, когда они сидели на бетонной плите, свесив ноги.

— Нет, — ответила она. И удивилась, потому что это была правда.

— Раньше ты боялась всего, — сказал он. — Высоты, темноты, своей матери.

— Ты научил меня не бояться.

— Я научил тебя дышать. Остальное ты сделала сама.

Она смотрела на огни города. Они больше не казались ей холодными. В них был свет.

— Дэмиан.

— М?

— Почему ты никогда не говоришь о себе?

— А что говорить? Я обычный парень, который танцует и ломает правила.

— Ты не обычный. Ты… — она замолчала, подбирая слово. — Ты единственный, кто видит меня. Настоящую.

Он не ответил. Только улыбнулся своей кривой улыбкой. Но в темноте она не видела, что его руки дрожат.

В одну из ночей она спросила:

— Как мне заставить Киана посмотреть на меня?

Они сидели в машине, на том же холме, где были в первый раз. Дождь кончился, небо очистилось, и звёзды казались особенно яркими.

— Ты не можешь заставить, — сказал Дэмиан. — Ты можешь только быть собой. И если он увидит — увидит.

— А если нет?

— Тогда ты поймёшь, что он не тот, кто тебе нужен.

Она помолчала.

— А кто мне нужен?

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она почувствовала, как что-то меняется в воздухе между ними.

— Ты узнаешь, — сказал он наконец. — Когда перестанешь искать.