Кукловоды

Глава I

Инок произнес почтительной скороговоркой: «Уразумел, Димитрие», отдал короткий поклон и продолжил:

– А после заутрени кухарка герра Корнелиуса на торжище наладилась. Вернулась вскоре. В корзине, что во десной руке ее пребывала, сверху имелась птица битая, толика овощей да пучок всякой зелени огородной. Что под оным в корзине ниже находилось, разглядеть не удалось. В шуйце держала чапельник новый да лукошко с яицами курьими, точное число коих осталось неведомым. Димитрие! Мне бы в помощь еще кого из братий: он бы всякий раз мог за упомянутою кухаркою на торжище скрадно следовать да позже про всё закупленное докладывать обстоятельно. Я ж наказ имею, чтобы поста моего надзорного не покидать ни в коем разе. Так как?

– Нет, – отозвался Димитрий. – Кухаркины закупки мне без надобности. Но ты молодец: всякие мелочи стараешься примечать дотошно. Поступай так и далее. Что из тех мелочей сочту важным – тут же тебя уведомлю. И количество потребных для того помощников определю, а отец Вассиан благословит к делу приставить. Продолжай.

– Уразумел, Димитрие… Когда стали звонить к Божественной Литургии, то к оной возница герра Корнелиуса возок не закладывал. Пешком же во храм лекарь такоже не отправился.

– И не обязан был, – заметил Димитрий. – Он-то христианин, верно, однако веры не нашей. А маргеллонских храмов германской реформации ни в иноземной слободе, ни в городе нет.

– Уразумел, Димитрие… Пополудни к заднему входу телега ломовая подъехала. Двое юнаков, что с нею же прибыли, сгружали и вносили в дом бочонки малые, узкогорлые кувшины запечатанные да сосуды стеклянные разного вида и размера. Все либо в оплетке из лозы, либо в обрешётке дощатой со стружками. Для чего и те, и другие назначены – только догадки строить могу.

– Полагаю, то были различные вещества для приготовления лекарств. Ну и для прочих надобностей лекарских.

– Уразумел, Димитрие… А еще герр Корнелиус трижды выходил на внешнюю открытую галерейку трубочку выкурить да дважды – в нужник.

– Таковые подробности в дальнейшем можешь опускать смело, брате.

– Уразумел, Димитрие… Пределов двора не покидал, болящих и гостей нынче не наблюдалось. Что было далее – о том уже доложит брат Геласий, который после меня на пост заступил.

– Ну что ж, спаси Господи, брат Феофан. Как всегда, изложишь на бумаге всё рассказанное тобою. С теми поправками, о которых я поведал. Игумену Вассиану передай мое удовлетворение твоими трудами. С Богом!

Инок вышел, а Димитрий привстал из своего кресла. Ухватившись за подлокотники и с шумом развернув его назад, проговорил:

– Белый Отче! Я даров не имею, как и глаз на затылке. Однако всё слышу, ощущаю и понимаю. Что случилось, пока я принимал доклад брата Феофана? Ведь ты под конец даже дышать перестал, честное слово.

Ворон молча и неотрывно продолжал созерцать некую бесконечно далекую точку. Или прислушивался к тому, что способен был воспринять только он.

Коротко кивнув себе самому и посерьёзнев, Димитрий осторожно вернулся в кресло. Замер.

– Князю Ягдару требуется помощь, – Ворон выпрямился на лавке, почти откинувшись к стене. – Настоятельная и всеобъемлющая. Ибо немалая беда грозит его духу, душе и всему естеству.

Как и всегда в подобных случаях, Димитрий не отозвался ни словом, ни жестом.

– Сейчас ему не следует возвращаться в обитель. Я распоряжусь – Блюстители Порога князя встретят на подъезде и сопроводят в Диеву Котловину. Благо, это рядом. Ты ведь знаешь, что оное место само по себе способно исцелить многое и во многих. К тому же, там я смогу, не покидая вас, быть рядом с ним. Смогу видеть всё и действовать в полную силу. Игумену Варнаве я сообщу обо всем через отца Власия.

По-прежнему продолжая молчать, Димитрий издал тихий протяжный вздох.

– Принимать близко к сердцу чужие беды и горести – тоже дар. И ты, Димитрие, им обладаешь в должной мере. Еще скажу, что непоправимого не произошло и не произойдет.

– Я знаю. Слава Богу, у нас есть ты.

– Не только я один…

Воронову речь прервали быстрые шаги за стеной и распахнувшаяся дверь. Вошедший (вернее, вбежавший) мастер Георгий почти закричал еще на входе:

– Наконец-то! Только что гонец прибыл, вручил да назад отбыл! Ответ от мастера Зенона на наш запрос о герре Корнелиусе!

Возбужденно взмахнув обернутым в вощеную бумагу свитком, немедленно протянул его Димитрию. А тот с невозмутимым спокойствием внимательно осмотрел сохранность печати, аккуратно распаковал письмо и погрузился в чтение. Завершив его, привычно хмыкнул:

– И до этого други мои, вызревало у меня убеждение, что наш с вами подопечный – весьма занятный человек. Теперь же я просто удостоверился в том – презанятнейший. И жизнь прожил такую… м-м-м… интересную и насыщенную. Не пожелаешь ли ознакомиться, Белый Отче? – вопросительно поднял он глаза и послание.

– Не вижу нужды для себя, Димитрие.

– И то верно. Ну тебе-то, мастер Георгий, по службе полагается. Как прочтешь, охотно послушаю твои соображения. Держи… – протянув свиток, продолжил задумчиво: – Еще мне очень любопытно, что по этому поводу мог бы сказать наш въедливый отец Власий?

Легкая улыбка скользнула по губам Белого Ворона:

– А ведь тебе очень не хватает его. И не только, как ты выражаешься, «по службе». Прошу, не спорь со мною, Димитрие.

– И не собираюсь. Правда твоя, Белый Отче.

***

– О! Гляди-ка, Иов! – удивленно воскликнул Кирилл, указывая рукою куда-то вперед. – А вон там под лесочком нас опять явно поджидают. Опять! На сей раз только двое конных. Но я отчего-то уверен, что и они тоже поговорить захотят: снова предложат отъехать в сторонку, а что будет дальше – мы с тобой уже знаем. Поневоле даже как-то начинаешь привыкать к этому. Ты видишь?

– Я успел увидеть раньше, – отозвался инок.

– То есть, уже давно? Ну да, неозброй – он такой…

– Нет, недавно. Это дубравцы. А поскольку ожидают нас, значит, им тоже есть что сказать. Только вряд ли то, что ты им приписываешь, княже. И не их вина, что нынешняя встреча получилась похожей на предыдущую.

Глава II

Голубое пятнышко отделилось от опушки дубравы и понеслось навстречу ему с радостным пронзительным верещанием.

– Видана-а-а! – точно так же во весь голос заорал ответно Кирилл, срываясь с шага на бег.

Далекая фигурка споткнулась. Порывисто раскинула руки, на мгновенье будто вспорхнула над землею – и запылила по тропинке на животе, смешно и жалко задрав кверху маленькие босые ступни. Неуклюже перебралась на корточки, протягивая к нему ссаженные ладошки, заголосила совсем по-детски:

– Ягда-а-ар! Я упала-а-а!

Кирилл выругался от бессилия, рывком прибавил в скорости.

– Ой-ой-ой! Бедненький ты мой сарафанчик… Дырища-то какая! У-у-у…

Добежав, он подхватил ее под руки с разбегу, поставил на ноги. Стараясь не допустить даже следа улыбки на озабоченном лице, принялся тщательно отряхивать.

– Еще и коленку прямо до крови расцарапала. Вот… – добавила она плаксиво, приподнимая подол.

– Дай-ка посмотрю.

Видана спохватилась, одернула сарафан. Сердито шлепнула его по руке:

– Эй! А это еще зачем? Экий ты у меня, оказывается, до коленок девичьих лакомый!

– Я? Да вовсе и не лаком я к вашим коленкам! С чего это ты взяла? Нужны они мне, как же… Э… Ну, твои-то, вестимо дело, не в счет.

– Гляди-ка! А когда ж к моим-то во вкус войти успел?

Кирилл засмеялся, замахал руками и стал выискивать среди увядающего лугового разнотравья подорожник:

– Во! Нашел-таки – зеленый еще. Приладь уж сама, где там надобно.

Видана повернулась к нему спиной. Завозилась, раз за разом шипя да ойкая.

– Знаешь, мне бы тоже хотелось чувствовать твою боль, – вырвалось у него.

Она отбросила измятый листок, сказала неожиданно твердо:

– А вот на это ни за что бы не согласилась. Ни за что. Ягдар, а я скучала. Даже и не думала, что без тебя может быть настолько плохо.

– И мне без тебя, Видана.

– Тебе не так. Мне хуже. И чем дальше, тем больше.

– Отчего?

– Да оттого. Ягдар, а ты покажешь, что за это время случилось с тобою? Или боишься?

Кирилл старательно замотал головой. Спросив глазами позволения, осторожно положил ее ладошку на свою. Погладил кончиками пальцев и спросил серьезно:

– Ну сама рассуди: как же я тогда буду беречь тебя?

– А я должна всё знать, я хочу. Давай показывай.

Видана ухватилась за отвороты его дорожной куртки. Приподнявшись на цыпочках, требовательно потянулась кверху. Кирилл склонился над нею, всмотрелся в закрытые глаза, такие близкие-близкие. Неожиданно оплеснуло стыдом, как будто он позволил себе нечто недолжное. Встряхнул головой, отгоняя внезапную и непонятную слабость. Не удержавшись, ненужно поправил светлую прядку волос, упавшую на ее лоб, и коснулся его своим:

«Вот если бы сейчас всё опять остановилось. Для меня. И надолго…»

Но на этот раз время осталось равнодушным к чьим-либо желаниям, поскольку явно обладало собственной волей. Довольно каверзной к тому же.

Видана отстранилась, тихонько сказала:

– Мне больно, Ягдар.

Он захлопал глазами, пытаясь понять, о чем речь.

– Больно, – повторила она терпеливо.

Оказывается, его пальцы сжимали ее плечи. Причем очень сильно. С запозданием осознав происходящее, Кирилл оторопело отдернул руки:

– О Господи, да как же это я… Прости, прости, прости!

Маленькая ладошка быстро легла на его губы:

– Нет, нет, нет! Не говори этих слов – ведь я же всё видела. А еще лучше вообще ничего не говори. Бедный ты мой. Бедный, бедный, бедный…

– Отчего же бедный? Да я богаче всех – у меня есть ты, Видана. Не плачь, дубравушка моя.

– А я и не плачу. Это просто слезы сами собою бегут. По-настоящему-то плачут вовсе не так – разве не знаешь?

– Знаю.

– Ягдар, а кто он?

– Кто, Видана?

– Ну тот, который в грозу был за дверью. Другой ты.

***

– Где сейчас находится князь Кирилл? – спросил отец Варнава.

– Полагаю, уже успел встретиться с Виданою, отец игумен, – ответил брат Иов. – Сорвался с постели ни свет ни заря. Из дубравы успели передать, что берут дозор за ними на себя.

– Понятно. Не проговорился бы он ей невзначай…

– Опять повторю вчерашние слова Ворона, – угрюмо подал голос отец Власий. – И почти дословно: «В первую же ночь в обители все воспоминания князя Ягдара из рода Вука о Диевой Котловине на время уйдут. Уйдут глубоко. Изредка появляясь в снах и видениях, будут казаться фантазией разума. В памяти останется только их с братом Иовом непрерывное путешествие. Даже Видана не сможет ничего увидеть. Не будет беспокоить его и вопрос по поводу переданного образца яда. А в самом конце я всё верну». Теперь добавлю от себя: не понимаю, зачем вообще нужно было…

– Будь добр, погоди с этим, отец архимандрит, – попросил настоятель и опять обратился к иноку:

– Брат Иов, ты же был свидетелем тому? Расскажи, как всё произошло.

– Да, отец игумен. Помощник старосты описывал свое состояние так: после того, как князь взглянул на него, ему вдруг сделалось необычайно уютно и покойно. А еще очень захотелось говорить одну лишь правду, не упуская никаких деталей и подробностей. Поэтому он ничтоже сумняшеся упомянул о склянке с ядом. Хорошо, что князь Кирилл перебил его и не дал продолжить. А дальнейший разговор весьма умело взял на себя ключник Тит.

– Очередной дар пробудился. Непроизвольно, непредсказуемо и притом незаметно даже для самого князя… – размыслительно проговорил отец Варнава. – Нам просто повезло. По самому краю прошли. А ведь вначале казалось, что всё так хорошо продумано.

– Ты же у нас голова! – язвительно вставил отец Власий. – Любую детальку учтешь, во все тонкости разумом проникнешь. Прямо-таки зависть берёт.

– Спаси Господи, брат Иов. Возвращайся к своим делам…

Инок положил поклон и покинул настоятельскую келью.

– А ты, отец архимандрит, теперь можешь не мелочиться, а вступать в полную свою силу. Начинай.

Глава III

Отец Власий очнулся, не сразу осознав, что возок остановился.

– Приехали, что ли?.. – пробормотал он, закидывая наверх кожаный дверной полог и выглядывая наружу.

Возок находился уже на подступах к торговой площади, почти посредине необъятнейшей лужи. На ее противоположном берегу виднелись какие-то мастерские, окруженные грудами бревен и кустами, основательно обглоданными соответствующей домашней живностью.

– Ну и куда же ты нас завез, хобяка этакий? Глаза разуй-то да погляди! – закричал сварливо маленький архимандрит, перегнувшись и поворотясь в сторону. Видимый краешек спины вместе с локтем незадачливого возницы выразили растерянность, ответно прозвучало лишь неразборчивое бормотание.

– Брат Иона! Эй, да ты в себе ли?

Голова брата Ионы, по-прежнему не оборачиваясь, втянулась в плечи. Стайка ребятишек на бревнах поодаль разразилась дружным смехом. Отец Власий погрозил им пальцем и собрался было опустить полог:

– Ладно. Вывози уж, родимый, вывози. Вот искушение-то. Ох-хо-хо… Нет, погоди-ка. Стой, говорю!

Ему вдруг страстно захотелось спрыгнуть в лужу и помчаться вперед, гоня перед собою сапогами непокорно бурлящие волны и взметая брызги. Как когда-то в далеком-предалеком детстве. Странно, что он давно уже не проделывал ничего подобного – ведь это же было так здорово, это же было так весело! А воды, а воды-то сколько: почитай, вровень с колесными ступицами выходит. Ух ты!

Отец Власий просветленно улыбнулся, пошлепал губами в радостном предвкушении и нетерпеливо занес ногу над порожком.

С бревен опять донесся смех. Мальчишка с пепельными волосами – лишь он один не смеялся – коротко одернул своих сотоварищей. Те послушливо умолкли, но взамен тут же громко и возбужденно зашептались.

Из счастливого марева внезапно выступил маленький разгневанный старичок с длинной бородой, до изумления похожий на кого-то очень и очень знакомого. Руки его цепко ухватили – или ухватились? – за плечи, с резким окриком встряхнули неприятно и даже болезненно.

– Да что же это такое… Господи, помилуй… – отец Власий замер, понемногу приходя в себя. Осторожно и глубоко продышался. Чувствуя на себе многочисленные выжидающие взгляды – а среди них один по-особенному острый, – отвернул бесстрастное лицо. Проговорил тихо, почти ласково:

– Брат Иона, я знаю, что ты слышишь меня. Оборотись, окажи милость… Вот так, вот так... Спаси тебя Господи. Теперь правь-ка, родненький, вон туда. Да на сорванцов этих не гляди – не хочу, чтобы ты спугнул кое-кого ненароком. Давай, давай.

Возок причалил к берегу и выбрался на сушу. Тщательно косясь куда-то вбок да не забывая усердно подкряхтывать при этом, архимандрит медленно ступил на землю вначале одной, а затем другой ногою. Предосторожности не помогли – мальчишки загремели по бревнам и стреканули врассыпную.

– Эх, спугнул-таки! Вот незадача-то, вот зарез-то какой! – запричитал покаянно брат Иона. – Простите, отче!

– Да нет на тебе вины, брате, – буркнул равнодушно отец Власий. – Стой здесь да меня дожидайся. А я покамест прогуляюсь маленько.

– Отец архимандрит! Так ведь дороги-то всего-ничего осталось: только дровяные да бочарные ряды обогнуть, а там уж до подворья и рукой…

– Прогуляюсь я, брате, прогуляюсь… – с тем же равнодушием повторил отец Власий, направляясь в сторону торжища.

Звонкое и строгое постукивание окованного конца посоха по булыжнику раздвигало толпу на его пути. Он не повернул головы в сторону до крайности необходимых каждому мимоидущему – а поэтому настоятельно рекомендуемых также и лично ему – знаменитых сурожских бочек, кадок и бадеек, не откликнулся на аппетитные призывы согреться изнутри (ввиду промозглых осенних погод) горячим пряным сбитеньком, подкрепиться подовым луковым пирогом с пылу с жару и блинками с молоденькою ястычною икоркою пренежнейшего посола. Заманчивые предложения приобрести с выгодою для себя и убытком для продающего невиданной красы упряжь и неслыханных удобств хомуты тоже не заинтересовали его.

На углу, где длинный ряд расписной столовой утвари утыкался в тыльную сторону небольшого сруба то ли ларя, то ли лавчонки, маленький архимандрит остановился. Придирчиво повертел в руках обширное поливное блюдо, звонко постучал костяшкою согнутого пальца по пляшущему посреди зарослей синих цветов красному петуху. Одобрительно кивнул ему и громко сказал:

– Честное слово, я на тебя не гневаюсь и не обижу ничем. Выйди-ка оттуда ко мне, будь так добр.

Затаившийся в ожидании торговец дернулся. Криво потёк лицом, с осторожностью задвигался прочь по лавке, на которой сидел. Не отвлекаясь на него, отец Власий коротко отмахнулся, продолжил столь же громко:

– А если позволишь поговорить с тобою, получишь от меня серебряный.

Из-за сруба появились клок пепельных волос и оценивающий глаз:

– Про чеканчик-то врёшь, поди?

– Нет, не вру.

– А ну покажь!

– Вот, показываю… – отец Власий открыл ладонь с монетою на ней. – Бери.

Мальчишка лет десяти в изрядно поношенном кожушке с чужого плеча проворно появился наружу, бочком-бочком приблизился на определенное самим собою безопасное расстояние и оттуда сторожко потянул руку.

– Можешь хватать да бежать. Обещаю: в этот раз догонять не буду. А можешь и другой такой же получить. Попозже. Да бери же, не бойся!

Мальчишка взял серебряный. Подумал над ним, шевеля красным от холода носом. Смачно втянул в себя его содержимое и ухмыльнулся:

– А может, и третий получу?

– И опять врать не стану – как-никак в сане духовном я да к тому ж в летах преклонных, сам видишь. Третий не получишь – это уж слишком жирно будет. Хе-хе. Я – архимандрит Власий, а ты кто таков, предивный отрок?

– А я – Велко.

– Есть хочешь, Велко?

– Хочу.

– Тогда пойдем-ка во-о-он туда…

Через малое время предивный отрок уже стачивал с завидной скоростью сладкий маковый крендель, попутно и иногда не очень внятно повествуя о том, что отец его в самом начале прошлой зимы «как есть весь ушел под воду – и с Лысухою, и с санями, и со всем чужим товаром, что был на них, а всё оттого, что слезных просьбиц жены своей, а его, Велковой матушки, не послушался да на Заречье по невставшему льду и отправился, а сама она о тех порах ну просто враз слегла и аж посегодня ей всё неможется, хоть и на ноги уж давным-давно поднялась, а что то за хворь такая прилипчивая, того ни ведуньи, ни лекари никак уразуметь не могут, тока руками разводют, а сам он при мастере Вакоре плотницкому рукомеслу обучается, а тот мастер Вакора как хозяин да наставник – дотошный и строгий, а как человек – добрый и жалостный, обрезки дров для них с матушкою уделяет вовсе даже безмездно, это окромя харчей евонных да еще впридачу четырех лисок в конце кажинной седмицы…»

Глава IV

Улыбка неожиданно погасла и сошла с лица Виданы, глаза утеряли привычный прищур.

«Здравствуй, ладушка! – повторил Кирилл удивленно. – Почему ты не отвечаешь?»

Голубые глаза вдруг расширились, заслоняя собою всё:

«Тебе плохо!»

«Это днем было, сейчас уже прошло. Знаешь, а когда мы сегодня по распадку бежали, я тебя раз за разом по сторонам высматривал. И когда на Дивий Шелом карабкались, и наверху тоже, хоть и знал, что вряд ли примечу. А ты нас видела? Расскажешь, где была?»

«Ягдар, тебе плохо по-прежнему. Ничего не прошло, оно только в глубину убралось и затаилось. Зачем ты врешь да еще и зубы мне заговаривать пытаешься?»

Кирилл попробовал улыбнуться – получилось скверно:

«А то не знаешь: просто берегу тебя».

«Здесь не надо беречь, здесь – моё. Это прежде Белый Ворон мог меж нами стену выстроить. Тогда он хозяином был, а теперь – нет».

«Почему?»

«Потому что отныне я тут хозяйка. Потому, что раньше тебя во мне как будто вот столечко было – Видана прищурилась и показала ногтем на кончике пальца, – а теперь больше и больше становится. Не говори ничего! Не спрашивай!» – добавила она поспешно, даже сердито.

Кирилл закивал. Теперь улыбнуться получилось, к тому же помимо его воли.

«Ягдар…»

«Да?»

«Ты видишь то, что между нами?»

«Свет лазоревый?»

«Да не свет, а вроде как место… которого вроде как и нет. Ой, я не знаю, как правильно сказать. Ты тоже чувствуешь, что туда войти можно?»

«А можно?»

«Да откуда мне ведать-то! – Видана засопела раздосадованно. – Говорю же: просто чувствую и всё. Давай попробуем, а?»

Кирилл не успел ответить. Она же вдруг коротко выдохнула, выбросила вперед ладошки, словно раздвигая что-то перед собою, и встала во весь рост совсем-совсем рядом. Где-то между похрапывающей братницей и девичьей спаленкой в доме Ратибора. В том самом месте, которого вроде как и не было.

«Иди ко мне, Ягдар».

На этот раз туманный морок не поднимался из стылой глубины медленно и тягуче – он рванулся ввысь, муторно выворачивая по пути все внутренности, а его навершие превратилось в ледяное острие и вонзилось в правый висок.

С беззвучным стоном Кирилл обхватил голову руками.

«Иди ко мне. Иди и не бойся ничего».

Голос Виданы был совсем незнакомым.

Кирилл скорчился под одеялом, как младенец в материнской утробе. Стиснув голову еще сильнее, всем естеством своим потянулся на зов.

« Да, да, вот так. Не бойся – ты войдешь один, с тобою больше никто. Ты один, Ягдар, – слышишь меня? Ну же! Давай… Давай… Давай…»

Голова внезапно вспыхнула изнутри светом освобождения. Боли и тоски больше не было, словно их и не существовало никогда. Кирилл телесно ощутил, что стоит, держа в своих руках теплые ладошки Виданы. А она улыбалась, морща нос и щурясь.

– Где мы?

Собственный вопрос прозвучал как-то непривычно для слуха. Он прокашлялся, попробовал еще раз:

– Где мы?

– Где-то. Ну правда, Ягдар, не всё ли равно, а?

Со звуками их голосов произошло что-то непонятное.

И братница, и девичья спаленка пребывали сейчас немыслимо далеко. Или рядом? Кирилл захотел увидеть свою кровать – она тут же и увиделась, будто придвинулась услужливо. Сбитая на сторону простыня, колючее одеяло, под которым никого не было. Его самого.

– И меня – там, дома – тоже нет, – Видана хихикнула. – Мы же на самом деле здесь. На самом деле!

– Ага. А что это такое на тебе надето – рубаха, что ли? Дивная какая… Нет, вроде сарафан белый. А теперь голубой, тот самый. Нет, не тот, всего лишь похож очень. А на мне… Что это? Послушай, нас с тобою не хватятся, пока мы тут?

Видана засмеялась во весь голос. Запрыгала, не выпуская ладоней из его рук, заладила:

– Не успеют, не успеют, не успеют! Я же говорила, что всё и всегда лучше тебя примечаю. Ты на ночничок на моем поставце погляди. Или на светильники ваши – что видишь?

Кирилл присмотрелся повнимательнее:

– Пламя не колеблется, застыло. Ага, понятно. Как думаешь: когда я вернусь, всё то, что было во мне, тоже вернется?

Видана опустила лицо и молча кивнула.

– Я не хочу.

– И я не хочу. Только пока что так и будет, Ягдар.

***

Велко озабоченно помотал головой и положил обратно свой конец бревна:

– Не… Это не пойдет, Жарок.

Его старший напарник перестал горланить про Добрынюшку, который собирался воссесть на красна коня. При помощи больших пальцев поочередно и залихватски прочистил на обе стороны ноздри, по завершении процедуры осведомился снисходительно:

– Ну и чего вдруг не пойдет-то?

– Да ты погляди, какие капы на нем: это вот – брови насупленные, это – нос, носище прям’. Рот кривой, бородища рассохатая… Видишь? Мастер Вакора сказывал: таковое дерево ни в коем разе и рубить-то нельзя, а не то чтобы в работу пускать.

Вывернув шею, старший напарник сосредоточенно осмотрел, даже зачем-то поковырял ногтем наросты на стволе. Ухмыльнулся:

– Ага! Точь-в-точь харя лешакова выходит. Сердитая-то до чего, ишь ты… Да ладно, наплевать на нее; хватай – и понесли себе помаленьку.

Он опять подхватил бревно и молодецки заголосил про то, с каковыми речами обратился красный конь к наконец-то воссевшему на него Добрынюшке.

– А с песнею заодно сплясать не пожелаешь ли, Жарок? – вкрадчиво осведомился Велко. – Могу пособить, если чо.

– Да ну тебя к энтому самому лешаку! – не на шутку перепугался напарник, бросая лесину. – Заедино с энтими самыми штуками твоими.

– Велко-о-о! – позвали от растворенных наполовину ворот.

– О! Мастер Вакора вон кличет тебя, беги давай. И кто это там с ним такой – заказчик, что ли?

За воротами с улицы виднелась передняя часть одноконного возка, наглухо крытого воловьей кожей.

– Велко-о-о! – еще раз позвал хозяин и, завидев, нетерпеливо замахал рукой. Стоявший рядом человек в кафтане купеческого покроя без знаков гильдейской принадлежности и мягких полянских ичигах немедленно повернул голову в том же направлении.