Куколка в лапах дракона

1

Аннотация:

Я попала в новый мир в тело куклы взбалмошной девчонки. Стоило только приспособиться и обрести независимость, как меня замечает Верховный дракон. Я не собираюсь ему подчиняться. Вот только он узнаёт мой секрет: если «подкормить» меня местной энергией всего на четверть, я и впрямь становлюсь как покорная кукла, выполняющая любые приказы хозяина.

И, кажется, дракон собирается этим воспользоваться...

‒ Что это?

Не веря своим глазам, я смотрю на бархатную красную подушечку, на которой лежит...

Черный гребаный ошейник.

‒ Это ожерелье, ‒ самодовольно заявляет Илайя, беря его в руки. Ее маленькое веснушчатое лицо так и светится от неприкрытого детского самодовольства. ‒ Я подбирала специально под цвет твоего красного платья. Смотри, вот тут…

‒ Это ошейник, ‒ перебиваю я, переводя взгляд на девчонку, ‒ это выглядит, как ошейник для собак.

‒ Это ожерелье! ‒ повторяет Илайя. Она требовательно выставляет руки с черной удавкой вперед, ожидая, когда я к ней наклонюсь и подставлю шею. ‒ Я его выписала из Альрана!

‒ Такой же ошейник, ‒ цежу я, ‒ на вашей борзой!

‒ На ее ошейнике нет камушка! ‒ Илайя топает ногой, выходя из себя. ‒ А на твоем есть!

‒ Так значит, ‒ щурюсь я, ‒ разница во мне и собаке ‒ это один камень?

‒ Ты вообще моя кукла! ‒ орет девчонка, швыряя ошейник мне в грудь. ‒ Будешь носить и делать все, что я говорю!

‒ Ну все! ‒ свирепею я. ‒ Маленькая нахалка, немедленно иди ко мне!

Илайя визжит. Вытянув вперед шею, громко, пискляво, на одной непрерывной ноте, из-за которой сворачиваются уши. Тянусь к ней, но маленькой юркой рыбкой она выскальзывает из моей хватки и, продолжая визжать на ультразвуке, выскакивает из спальни и несется по коридору. Вижу, как подпрыгивают на бегу ее тугие кудряшки и как мелькают под платьем ее белые хлопковые панталоны. Несусь следом.

‒ С-святые Суаби! ‒ из кухни выскакивает Сузуфи. ‒ Что здесь происходит?!

Не замолкая ни на мгновение, Илайя бросается под ее защиту:

‒ Нянюшка! Моя кукла сошла с ума! Она хочет меня убить!

‒ А ну иди сюда! ‒ я пытаюсь вытащить девчонку из-под спины Сузуфи, но та цепляется за серый фартук, удивительно ловко выставляя и передвигая нянюшку между мной и собой.

‒ Туан Лигон! ‒ Сузуфи пытается защитить свою подопечную. ‒ Вы переходите всякие границы! Сенаба Илайя ‒ ваша хозяйка, вы не имеете никакого права поднимать на нее руку!

‒ Вот потому, ‒ рычу я, ‒ что вы потакали всем ее капризам, она и выросла такой мерзавкой!

Мне удается схватить Илайю за рукав. Та снова заходится визгом и отпрыгивает прочь. Поняв, что Сузуфи ее не защитит, Илайя летит в кабинет отца. Я не отстаю.

Дверь в кабинет сенаба Игмера ударяется о стену с ужасающим грохотом. Сенаб Игмер вздрагивает, когда Илайя влетает внутрь со все еще перекошенным лицом:

‒ Папенька! Лигон спятила!

‒ Сегодня, ‒ обещаю я, ‒ ты у меня точно попляшешь, негодница!

Илайя орет и принимается бегать вокруг стола, за которым с книгой в руках сидит ее отец. Я не отстаю. Внутри меня все кипит от негодования и гнева, руки чешутся поучить взбалмошную девчонку уму-разуму, потому что сегодняшняя ее выходка переполнила мою чашу терпения.

‒ Туан Лигон, ‒ блеет сенаб Игмер, ‒ мне кажется, вы заходите слишком далеко…

‒ И зайду еще дальше! ‒ рычу я. ‒ Иди ко мне!

‒ Нет! ‒ визжит девчонка. ‒ Отец!

Сенаб Игмер сидит, вжавшись в кресло и боясь пошевелиться. Книгой он прикрывает лицо, либо опасаясь за свои очки, либо прячась от дочери. Я знаю, что вмешиваться не станет: сам прекрасно понимает, что избаловал единственную дочь до безобразия, и теперь тихо сливается, не желая иметь дело с последствиями.

‒ Почему бы вам, ‒ неуверенно предлагает он, ‒ не сесть и не поговорить?

‒ На той неделе она пыталась меня одеть как портовую девку! ‒ рявкаю я. ‒ Позавчера нарочно хотела втиснуть в туфли на размер меньше! Вчера пыталась потащить меня к подругам, чтобы похвастаться! А сегодня…

Я с размаху бью по столу кулаком так, что оба Аси-Те-Лалафи вздрагивают.

‒ Сегодня она пыталась нацепить на меня собачий ошейник!

‒ О-ох, ‒ выдавливает сенаб Игмер, ‒ малышка, тебе не стоило так обращаться с Лигон…

‒ Она ‒ моя кукла! ‒ визжит та. ‒ Ты сам мне ее купил!

‒ Это да, ‒ теряется тот, ‒ но мы же не знали, что…

Он смущенно замолкает. Да. Они понятия не имели, что внутри куклы что-то сломается ‒ и в ее идеальное кукольное тело вселится моя душа. Сильная ‒ из-за многих преград на ее пути. Несгибаемая ‒ из-за того, что пришлось завоевывать свое теплое место под солнцем. И злая ‒ из-за того, что ее вытащили из родного мира тогда, когда там все, наконец-то, наладилось.

‒ Сегодня, ‒ обещаю я девчонке, ‒ я надеру твой зад.

Я выбрасываю вперед руку. Илайя снова визжит ‒ но моя кисть зависает на полпути. Прямо перед лицом ошарашенного сенаба Игмера.

Мою спину прошибает холодный пот.

‒ Ангова! ‒ радуется Илайя. ‒ У нее закончилась ангова, ха-ха-ха!

Только что старавшаяся не попасться мне под руку, она теперь бесстрашно подходит ко мне ближе. Беспомощно слежу за ней глазами, проклиная и этот гребаный мир, и эту странную семейку, и свою незавидную судьбу.

‒ Теперь, ‒ самодовольно заявляет Илайя, ‒ ты будешь вести себя, как положено. Встань, как кукла!

Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

Но тело, лишившееся большей части энергии, больше не способно функционировать самостоятельно ‒ только по приказу. Пока меня не заправят снова, я буду тем, кем меня считает Илайя ‒ бесправной игрушкой, делающей то, что скажет хозяин. Чего бы он ни пожелал.

Я выпрямляюсь, чуть наклоняю голову в кукольной позе так, как будто озадачена, немного отвожу в сторону руки.

2

Я попала в этот мир четыре месяца назад.

Первое, что я тут увидела, когда открыла глаза ‒ это бледное, тонюсенькое лицо девочки напротив, которая говорила:

‒ А теперь сядь за стол и возьми в руки чашку.

‒ Зачем? ‒ спросила я.

Мыслями я еще была там, в своем мире, где еще минуту назад видела склонившегося надо мной человека в белом халате и маске ‒ поэтому переход в новый мир восприняла немного неадекватно.

‒ Ты оглохла? Сядь за стол и возьми чашку в руки, у нас будет чаепитие.

‒ Еще раз будешь говорить со мной в подобном тоне, ‒ пообещала я серьезно, ‒ и я тебе, маленькой поганке, рот с мылом вымою!..

Так началось мое знакомство с семейством Аси-Те-Лалафи.

Привыкание к новому миру далось тяжело. Я плохо приспосабливаюсь к переменам: из двадцати лет трудового стажа все двадцать я отработала в одном месте, уверенно поднимаясь по должностям вверх по вертикальной лестнице и посвятив всю себя одной работе. Как раз накануне аварии я стала директором нового филиала. Поэтому после перехода в новый мир ‒ королевство Ронрай ‒ меня… ломало. Сложно было привыкнуть к новому телу, новым правилам и новому окружению. И абсолютно новой жизни, в которой я могла действовать и поступать так, как хочу, только тогда, когда мое тело под завязку забито анговой.

Так называется местная энергия.

Ангова ‒ что-то вроде нашего электричества. Она продается в специальных кристаллах, бывает разного качества и используется для освещения, обогрева, работы бытовых приборов, электронных устройств.

И кукол.

Да. Чтобы я могла двигаться, раз в несколько дней меня тоже заправляют анговой. Когда меня заправляют на все сто процентов, я становлюсь неотличимой от человека и могу делать и говорить то, что хочу. Но только уровень анговы падает до двадцати пяти процентов ‒ щелк! ‒ и я теряю способность функционировать самостоятельно. Мой разум остается при мне, а вот тело… Способно только подчиняться приказам ‒ какими бы нелепыми и возмутительными они не были. В такие моменты я ‒ свободный, гордый, независимый человек ‒ готова рвать и метать, но могу лишь улыбаться, отпивать чай, менять кукольные наряды да принимать разные позы.

Стоит ли говорить, что между Аси-Те-Лалафи идет постоянная война? Илайя требует, чтобы отец заправлял меня только на четверть, он соглашается, но потом, испытывая угрызения совести, заправляет меня до конца. Я обретаю контроль над телом, ставлю обнаглевшую девчонку на место, она рыдает, бежит к папочке… и все повторяется сначала.

Сейчас мы на том этапе, когда я ‒ снова кукла.

И я…

В этом гребаном ошейнике. Он так плотно обхватывает мою шею, что я задыхаюсь. Но больше всего меня выводит из себя это беспомощное состояние, когда внутри я киплю от ярости и унижения, а снаружи мило улыбаюсь и пляшу под чужую дудку.

‒ Тебе идет, ‒ говорит Илайя, отступая на шаг назад и любуясь мною, ‒ но платье нужно переодеть. Это старушечье. Сними это и надень то красное, с открытыми плечами.

Я киплю.

Будь на моем месте кто-то другой, ему бы, возможно, такая жизнь даже понравилась: мне выписывают наряды, туфли, шляпки и украшения из столицы; у меня есть своя целая комната, полностью обустроенная под меня, пусть и в нарочито кукольном стиле; меня холят и лелеят. Но я, черт побери, не нахлебница, не иждивенка и уж точно не легкомысленная девица, ищущая себе богатого спонсора.

А наряды, в которые меня одевает Илайя, как нарочно, словно говорят об обратном. Они все приталенные, открытые, до жути неудобные, с глубокими декольте или вырезами.

Как вот это, красное, шелковое, облегающее мое тело сверху, словно вторая кожа, и с трудом оставляющее простор для воображения. По какой-то причине Илайя обожает его больше остальных и заставляет меня надевать его каждую неделю. Она сама укладывает мне волосы, подбирает украшения, туфли ‒ и долго-долго любуется результатом.

Когда я обрету контроль над телом, я сожгу все эти платья к чертовой матери.

А сейчас я покорно снимаю закрытое серое ‒ купленное сенабом Игмером по моей просьбе на местном рынке ‒ и переодеваюсь в красное. Холодный шелк ощущается как прикосновение змеи ‒ но я даже поежиться не могу.

‒ Ты безумно красивая, ‒ говорит Илайя, ‒ но такая глупая.

За «глупую» ты мне тоже ответишь.

‒ Я бы на твоем месте, ‒ продолжает она, заставляя меня сесть на кровать, ‒ одевалась так каждый день. Я бы ездила на балы, танцевала с кавалерами, пила всякие разные напитки и слушала их признания под луной. А ты такая скучная. Одеваешься в унылые вещи, учишься читать и писать, слушаешь новости, копаешься в огороде. Наверное, это потому, что ты раньше никогда не бывала на балах… Ах, точно! ‒ она восклицает, и от этого восклицания внутри меня ежом сворачивается нехорошее предчувствие. ‒ Я попрошу папу устроить бал у нас! Мы закажем тебе новое платье, купим туфли, новые украшения ‒ и ты будешь в них танцевать! Папа!

Илайя убегает. Я остаюсь сидеть на кровати в этом наряде и нелепой позе: иного приказа не было. Однажды эта девчонка беспечно оставила меня так на целый день ‒ и целых восемь часов я просидела в неудобной позе, не имея возможности даже пошевелиться. Сузуфи тогда попыталась что-то изменить, но по магическому договору моя хозяйка ‒ Илайя, и только ее приказам я должна подчиняться. Поэтому попытки Сузуфи улучшить мою участь не увенчались успехом.

И, час за часом сидя неподвижно и видя, как ночь сменяет день, я поклялась себе.

Однажды я обрету независимость. Я найду способ разорвать этот магический контракт, научусь добывать деньги, чтобы покупать себе ангову, и буду жить только по своей указке.

Чего бы мне это не стоило.

3

‒ Это она?

‒ Святые Суаби, такая красивая…

‒ … говорят, ее делали на заказ.

‒ А я слышал, что купили из-за моря.

‒ Она похожа на человека…

‒ … совсем как живая, только такая деревянная…

‒ … безумно дорогая. За нее отдали больше десяти тысяч золотых.

‒ Говорят, одежду кукле шьют в самом Альране!

‒ Как это возможно?

‒ … отправили мерки… портнихи на заказ… ужасно дорого…

‒ Сенаб Те-Лалафи слишком балует свою дочь. Отдавать за куклу такие деньги!

‒ … может себе позволить. После смерти жены потакает любому капризу дочери…

‒ … вроде и бал устроили только для того, что юная сенаба могла похвастаться своей покупкой…

‒ … Суаби, вы только посмотрите, в каком она наряде…

‒ … ужасно вульгарно!..

Шепотки, шепотки, шепотки. Везде только и говорят, что обо мне. Чувствую себя униженной до крайности ‒ я будто породистая собака, которую хозяин привел на выставку, чтобы похвастаться. Сходство усиливает и этот гребаный ошейник, который Илайя велела мне сегодня надеть. Только поводка не хватает.

Очередное унижение. Живая кукла для взбалмошной девчонки.

С момента, когда я в последний раз была самой собой, прошло два месяца. Илайя заправляла меня лично, тщательно следя за тем, что уровень анговы не превышал четверти нормы. Все эти два месяца я делала только то, что она мне приказывала. Утром я сидела с ней за столом и «завтракала»; после завтрака сидела у окна в библиотеке и ждала, пока закончатся ее занятия с учителем; потом мы обедали; после этого она меня наряжала и мы выходили на прогулку по саду; после этого возвращались домой, устраивали перекус и Илайя с головой погружалась в приготовления к балу, а я сидела рядом с приветливым личиком и кипела от гнева.

Сенаб Игмер даже не пытался мне помочь. Один раз он робко попытался воззвать к дочери, но ретировался из дома сразу, как Илайя закатила истерику.

Что очередной раз укрепило меня в мысли о том, что надо бежать ‒ и сейчас только мысль о том дне, когда я это сделаю, придает мне сил, пока я плыву по залу и ловлю на себе бесконечные взгляды.

‒ Это, ‒ гордо говорит Илайя, с вызовом оглядывая своих подруг, ‒ моя кукла. Я назвала ее Лигон. Она очень красивая и послушная, и она делает все, что я ей скажу. Смотрите.

Только не это, маленькая мерзавка. Даже не вздумай отдавать мне нелепые приказы на виду у сотен людей!..

‒ Лигон, ‒ напыщенно говорит Илайя, и мои худшие опасения сбываются, ‒ сделай всем книксен.

И я, как послушная заведенная кукла, делаю книксен: подхватываю обеими руками полы своего шоколадно-коричневого атласного платья, оставляю назад левую ногу и ставлю ее на носок, приседаю…

И склоняю голову перед кучкой богатеньких детишек и их родителей, которые наблюдают за представлением, стоя чуть поодаль.

‒ А что еще она может делать? ‒ спрашивает какая-то девчонка.

‒ Все, ‒ самодовольно отвечает Илайя, ‒ Лигон. Покружись.

Я отхожу чуть назад ‒ и элегантно кружусь в воздухе, изящно раскинув в стороны руки. Совсем как балерина из музыкальной шкатулки. Полы моего платья колышутся, приподнимаются, взвиваются в воздух тяжелым громоздким бархатом, слегка обнажая модные туфли ‒ и мои тонкие, будто фарфоровые, щиколотки. Музыки нет, но проклятое тело действует так, будто не просто кружится, а танцует. Сделав несколько кругов, я замедляюсь, и элегантно застываю, возвращаясь в исходную кукольную позу. На мое лицо падает тонкая невесомая прядь, выбившаяся из прически.

‒ Ох, как красиво, ‒ говорит одна из девочек, но другая только презрительно кривит губы:

‒ Ерунда. Так все могут. Пусть она сделает что-нибудь другое. Что-то по-настоящему вызывающее, чего больше никто не сможет. Например, ‒ она оглядывает зал, ее взгляд бегает по гостям, а потом внезапно застывает, и мое сердце тревожно сжимается, когда она вдруг злорадно щурится. ‒ Пусть она поцелует туана Куска ‒ прямо в бородавку!

Нет!

Туан Куск ‒ омерзительный шестидесятилетний торгаш, похожий на огромную мерзкую жабу. Он толстый, низкий, смердящий, похотливый жмырь, который не пропускает ни одной юбки. Одно пребывание рядом с ним уже провоцирует принцип тошноты ‒ но чтобы его еще и целовать?..

Илайя не настолько дрянная, чтобы заставить меня это сделать, ведь правда же?

‒ Лигон, ‒ говорит Илайя, и следующие ее слова звучат как приговор. ‒ Я хочу, чтобы ты подошла к туану Куску и поцеловала его прямо в бородавку.

Девочки кругом ахают. Моя душа готова разорваться от злости и желания прибить девчонку на месте, но тело действует само по себе: разворачивается ‒ и шагает прямиком к жабу, на кончике правого уха которого как отвратительная капля трясется мерзкий коричневый висячий нарост.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Так бьется мое сердце. Не знаю, из чего меня сделали и что внутри меня: но, по моим ощущениям, я не отличаюсь от человека. В своем полностью заряженном состоянии я тоже чувствую боль, голод, холод ‒ совсем как живая. И даже сейчас стук моего живого сердца оглушительно раздается у меня в ушах. Или это иллюзия?

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

До туана Куска всего десять метров. Когда я до него дойду и коснусь губами его кожи, внешне со мной ничего не произойдет. Но внутри я взорвусь от гнева и бессилия. Я вырвусь из этого состояния, схвачу Илайю, потащу ее в ближайший пруд ‒ и заставлю ее перечмокать всех жаб, которые там живут.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Пять метров. Кого я обманываю? Я не потащу Илайю на пруд. Я просто сдохну от отвращения прямо тут.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Вот он. Стоит прямо передо мной. При виде меня его глаза вспыхивает, на жирном лице появляется жаркое, жадное выражение. Жаль, я даже глаза закрыть не могу… Наклоняюсь к его шее все ближе и ближе и ближе… Кусок висячей кожи, растущий прямо из мочки уха, как какая-то сережка, уже прямо перед моими глазами… Кто-нибудь, спасите меня…

‒ Довольно.

4

‒ Довольно.

Меня дергают в сторону. В иной ситуации я бы непременно вышла из себя, но сейчас чувствую лишь неимоверное облегчение. Реальность меняется: проклятое удлиненное ухо больше не маячит перед глазами, вместо него ‒ чья-то крепкая грудь в скромном графитово-сером камзоле, в которую я утыкаюсь лбом. Это не жаб. Я спасена… Просто не верится…

‒ Туан Сетѝя!

Ох, вот кто не дал мне поцеловать Куска ‒ младший сын торгового рода Сетѝя Трой. Один из немногих достойных представителей этого общества.

‒ Сенаба Аси-Те-Лалафи, ‒ раздается надо мной его голос, ‒ ваша шутка могла зайти слишком далеко.

‒ Что, ‒ подает голос жаб, ‒ что вообще происходит?

У меня нет обзора: лицом продолжаю бестолково втыкаться в грудь Сетия из-за того, что тело до сих пор пытается исполнить приказ Илайи. Трой крепко, но бережно обхватывает меня одной рукой за предплечья и вжимает в себя, не позволяя завершить начатое.

‒ Сенаба Лалафи, ‒ повторяет Трой, опуская приставки, ‒ пожалуйста, отмените ваш приказ ‒ в чем бы он не заключался.

Я до сих пор не вижу лица Илайи, но по голосу могу сказать, что она возмущена:

‒ Что такого? Я могу приказать ей все, что захочу!

Опять эта дрянь за свое!

‒ Верю, ‒ соглашается Сетия, ‒ но даже у ваших приказов должны быть границы.

Он пытается сдерживаться, но я слышу в его голосе негодование.

‒ Что, ‒ волнуется жаб, ‒ а что она приказала?

Воцаряется тишина. Трой не знает, в чем заключался приказ ‒ кажется, просто заподозрил неладное, ‒ а вот Илайя молчит. Кажется, только сейчас до нее дошло, что в этот раз она не просто отдала приказ только мне, но и вовлекла в него постороннего человека ‒ и вот у этого уже могли быть последствия.

Вернее, так подумал бы любой другой нормальный человек. А она, как оказалось, молчала не поэтому.

‒ А что такого? ‒ говорит она. В ее голосе слышится вызов. ‒ Это всего лишь поцелуй!

‒ Поцелуй? ‒ волнуется жаб. ‒ Кого, кого кукла должна была поцеловать? Меня?

‒ Что тут происходит?

Сенаб Игмер. Как вовремя. Только сейчас заметил, что тут что-то неладно? Вечно появляешься только для того, чтобы загладить последствия ‒ а не предотвратить катастрофу!

‒ Сенаба Лалафи, ‒ говорит Трой, и неожиданно я слышу в его голосе гнев, ‒ отдала приказ своей… кукле поцеловать туана Куска.

‒ Это правда? ‒ ахает сенаб Игмер.

‒ Да что такого?! ‒ моментально реагирует Илайя. ‒ Это же просто поцелуй!

‒ А если бы вас, ‒ говорит Сетия, ‒ заставили поцеловать кого-то насильно?

‒ …что…

‒ … слышали? Что-то про поцелуй…

‒ … кто кого целует насильно?

А вот и зрители подъехали.

‒ Отмените приказ, сенаба, ‒ требует Трой.

Сенаба? Просто сенаба? Для этого мира это довольно… небрежное обращение. Непозволительное ‒ особенно для младшего рода. Трой Сетия, как же тебя вывел из себя этот приказ Илайи, что ты разозлился и выступил против дочери верховного сенаба при таком количестве гостей?

‒ Илайя, ‒ говорит сенаб Игмер, ‒ отмени приказ.

Не может быть… Даже сейчас… Даже сейчас в голосе сенаба Игмера нет негодования ‒ только мягкая просьба! Немыслимо! На его месте я бы уже давно всекла этой паршивке! Только дайте мне до нее добраться ‒ и я раз и навсегда покажу этой маленькой дряни, что значит почитать и уважать взрослых!

‒ Но…

‒ Илайя, прошу, все смотрят.

Пауза. Я все еще слышу шепотки и чувствую устремленные на нас жадные взгляды. Такое зрелище ‒ не каждый день увидишь подобное. Илайя не посмеет перечить отцу. Сейчас она послушно снимет свой приказ, я выдохну, дождусь полной зарядки ‒ и покажу наглой девчонке, что значит переходить границы.

‒ Не хочу!

Я… не ослышалась?

‒ Сенаба! ‒ Трой повышает голос так, что все пораженно замолкают. Даже я на мгновение перестаю копошиться: молодой туан, в отличие от сенаба Игмера, не просит. Он приказывает. ‒ Вы ведете себя недостойно! Как дочь верховного сенаба Безрани вы должны подавать пример окружающим и быть образцом для подражания! Но сейчас вы ведете себя как маленький, капризный, избалованный ребенок!

Ох, Трой… Ты открыто и бесстрашно высказал то, о чем думает каждый в этом зале ‒ но твой отец, стелющийся под Лалафи, не оставит этого просто так.

‒ Папа! ‒ кричит Илайя, и я слышу в ее голосе слезы. ‒ Скажи что-нибудь! Он только что меня оскорбил!

Нелепо, нелепо, как же все это нелепо… Теперь зачинщица конфликта требует ее защитить. Сенаб Игмер в непростой ситуации: с одной стороны ‒ его дочь, которая перешла всякие границы, но которую только что отчитали при всем честном народе. С другой стороны ‒ праведный Сетия, который не пошел на поводу у избалованной девчонки ‒ и посмел обидеть единственную дочь верховного сенаба нашего города.

И кого же он выберет? Не удивлюсь, если снова пойдет на поводу у своей…

‒ Илайя, ‒ говорит он, и я слышу в его голосе раскаяние, ‒ доченька, отмени приказ.

Что? Неужели прозрел?!

Илайя, кажется, тоже в не силах поверить своим ушам.

‒ Папа, ‒ потрясенно зовет она, ‒ что ты такое говоришь?

‒ Сегодня ты… немного перешла границы. Лучше так не делать.

Немного? Это называется «немного»?!

‒ Ненавижу! ‒ кричит Илайя. ‒ Я тебя ненавижу! И эту куклу тоже! Чтоб она сдохла!

Со всех сторон раздаются охи и ахи. Слышу топот и рыдания убегающей девчонки. Поделом ей. Вот только она так и не сняла приказа!

‒ Ох, ‒ растерянно говорит сенаб Игмер, ‒ мне нужно с ней поговорить…

Не смей. Не смей. Не смей идти за ней!

Проклятье! Судя по всему, он и в самом деле идет за ней! Что мне делать? Что мне теперь делать? Если приказ не снимут, я буду вынуждена преследовать жаба до тех пор, пока не выполню распоряжение хозяина! Я бессильна. Проклятый мир, проклятая семейка, проклятое тело!..

Я…

И тут судьба, наконец, снисходит до меня.

Мой заряд заканчивается. Ангова выходит на ноль. Я беспомощно обмякаю в руках Сетия, и мир перед моими глазами меркнет.