Кукольник

Глава 1

Сколько сёл и деревень раскидано по свету - не сосчитать. Одни набирают свою силу, укрепляются, разрастаются. Другие же дряхлеют, уходят под землю, теряются в топких водах. Там, где ещё двадцать лет назад шумела праздниками жизнь, сегодня может быть покойная тишина - чахлая, опустошенная, обездушенная.

Судьбу и силу каждого поселения не предскажешь, как не определишь на глаз возможности одного человека.

Человека с виду обыкновенного. Не самого высокого или маленького. Не самого плотного или щуплого. Даже не самого умного или красивого. Обыкновенного такого человека, которого и в толпе-то увидишь - не приметишь.

Если только он не поймает твой взгляд и не ответит на него.

Тогда тебе станет понятно всё, и даже больше.

- Грызите! - чеканя каждый слог, произносит дед Игнат.

В общем-то, дедом он никаким не является, ни семьи у него нет, ни детей, ни внуков. Да и возраста он совсем не старческого. Тело сухое, жилистое, в меру высокое, в меру статное. Крепкий мужик, дед Игнат. Крепкий и серьезный. Настоящий такой. Грудь колесом не выгибает, нос до небес не задирает. Только дедом его зовут не по возрасту и чину, а за голову седую. Белая она у него, как облака в июльском зное. Белая и пушистая. Волосы кудрявятся, на ветру мягкими волнами распадаются. Заезжий гость по незнанию может подумать, что дед Игнат легкий по нраву, словно парящие над миром семена одуванов, и сильно не прав будет.

- Грызите! - повторяет свое желание дед Игнат, и тройка заряженных гнедых подгибает передние ноги, опускается на запястные суставы и начинает цеплять зубами сухое дорожное полотно.

Меня передёргивает. Животина под принуждением - не та картина, что глаз ублажает.

Однако, следом за тройкой гнедых на колени бухаются и жених с невестой. Они кривятся, рычат, булькают, давятся слюной, только все же склоняются ниц и вгрызаются в истоптанную временем землю.

Собравшийся кругом народ ахает, охает, хватается за горло. Вопленицы, что на свадебный обряд приглашены были, пронзительным плачем занимаются, а я бегу в ближайшие кусты и перестаю замечать окружающих - рвота лезет даже носом.

Дед Игнат своё слово всегда держит. И коль сказал, что не бывать свадьбе Лёньки и Глашки, так оно и получилось.

Лёнька, дурак, тогда ещё заартачился, забычился, распетушился:

- Ты нам не указ, Игнат! Не закон! Как захотим, так и будет! И ничего ты с этим не сделаешь!

А дед Игнат только и бросил в ответ:

- Жрать землю будете, коли слово моё нарушите.

И ведь жрут же теперь, непутёвые, землю-матушку, да ещё и лошади из свадебной упряжки вместе с ними страдают.

Дед Игнат, он такой... На каждого деревенского впечатление производит.

Все мы для него - дети. Проказливые, непоседливые. Зато свои. Будто стадо овец, он оберегает нас от самих же себя, наставляет, направляет. Словом, хворостиной. Или как сейчас...

Ни одно событие в жизни нашей деревни не проходит без одобрения Игната. Пахота, похороны, новоселье... да та же свадьба - на всё должно быть получено его благословение.

В противном случае - быть беде.

Беду эту наше поселение уже не раз на себе испытывало: много, знаете ли, несогласных находится, магию слова Игната из упрямства проверяют. Да только итог всё один - кто землю грызёт, кто петухом по заборам скачет или на поле круглые сутки пугалом стоит. И попробуй-ка не встань! Слово у Игната такое, что хочешь-нет, а выполнишь его указание. Слёзы, сопли пускать будешь, кричать и ругаться станешь, а всё равно тело твоё команду деда послушает и нужным образом раскорячится.

За глаза Игната кукловодом зовут. Вот только не кукловод он, а кукольник. Любую игрушку на глазах смастерит да словом ценным сдобрит. Хочешь из соломы, из глины или из тряпья какого - к каждому празднику у Игната всегда чучелки готовы, для каждого желающего всегда напутствие припасено.

Только местные наши, от злобы ли или от страха, на своём стоят: кукловод Игнат и всё тут. И куклы его, как и слово - от черной волшбы идут, а стало быть - колдовством именуются.

Однако, поймать деда на грешном никто не может. Некоторые пытаются силой настаивать - так после в болотах топятся, а родичи их за благословением на погребение всё к тому же кукольнику идут.

- Достаточно, - произносит дед Игнат, и жених с невестой падают на землю. Скулят, захлёбываются в рыданиях. Сам же кукольник подходит к лошадям, гладит их натруженные ноги, треплет холку и шепчет что-то в настороженные уши. Гнедые фыркают, тычатся мордами в ласковые руки, перебирают копытами.

А дед Игнат смеётся.

Смеётся, представляете?

Сейчас его глаза блеклые, мутные, как вода по весне в местной речке, а вот когда сила кукольника гулять выходит, то вся обесцвеченная радужка чернотой заполняется. Тьма ползет и ширится, пока весь белок не сжирает. И кажется тогда, уже не глаза это - врата в преисподний мир. Мир, который пульсирует, клокочет, бьётся по ту сторону границы в надежде сорваться с поводка кукловода, чтобы захватить, растерзать, присвоить. Ты только дай повод. Ну, дай же, дай...

- Игнат! Игнат! - к нам бежит повитуха Аглая, женщина дородная, хозяйственная и светлая, как икона. Уж сколько рожениц и младенцев она выходила - не сосчитать. - Игнат! Марийка в роды пошла, а сама в дом не пускает. Кажись, задумала чего.

Глава 2

- Только умойся сначала и прибери за собой, - дед Игнат бросает взгляд мне под ноги и разворачивается к горежениху.

- Лошадей отвезти домой, распрячь, напоить, накормить и пустить гулять в чисто поле. Вечером зайду, проверю.

Лёнька согласно мотает головой, глаза отводит. Глашка рядом с ним сидит, грязным платьем утирается.

Ну и кто им теперь виноват?.. Если б не молодецкая горячка и юношеское торопыжничество, справили бы свадьбу в следующем месяце, как и нарекал дед Игнат. Нет же, упёрлись неуёмной гордыней в "хотим сейчас" и пошли наперекор игнатовскому слову. А дорога-то до церкви одна (она вообще у нас одна - прямая через все поселение), и точнёхонько мимо дома кукольника. Он на выезде живёт, крайний дом, что каждого ушедшего провожает и каждого пожаловавшего встречает. Захочешь - не минуешь. Вот и эти, самонадеянные не миновали...

Дед Игнат хлопает лошадей по налитому крупу, и вместе с животными приходят в движение все любопытные. Кто бросается к повитухе Аглае за подробностями о новом происшествии, кто топчется на месте, не зная то ли следовать к дому рожающей Марийки, то ли ещё куда бежать. А есть и те, кто, как и я, устремляются по своим делам.

Рвоту я землицей уже присыпал, теперь остаётся только добраться до дома, умыться да рубаху сменить. Впрочем, это дело быстрое. Рассусоливать некогда: дед Игнат ждать не любит.

Он, когда отца моего после неудачной охоты на ноги поднимал, гонял меня за разными травами то на луга, то в лес, то в горы. И каждый раз ставил сроки - один другого короче: вроде как, живительная сила растения тоже свой конец имеет и нужно поспеть вовремя. А стоило мне чуть задержаться в дороге, дед Игнат отправлял на повторный круг да ещё и котомку с камнями с собой давал. Чтоб знал, мол, какова по тяжести ноша последствий. А я и без того урок усваивал: помирающий в ожидании помощи отец, скулящий от боли и жара, - это ли не повод озадачиться и выбрать верные предпочтения.

Вообще, надо сказать, наша деревня под чутким присмотром деда Игната живёт достойно. Ни особо буйных, ни пьяных, ни убогих. Дети рождаются здоровыми и в положенные сроки, а люди умирают либо от старости, либо от глупости. Ну, от последней и сам Бог не спасает... Земли деревенские богатые. Всегда ухоженные, щедро сдобренные. Мы и посевной сезон раньше других открываем, и по несколько урожаев с полей собираем. И никакие набеги разбойников да грабительские поборы чиновников нас не касаются, хотя времена для государства непростые стоят. Передел власти, борьба с неверными, бойня за казну. Каждую неделю, почитай, вооруженные караваны с запада на восток золото перевозят или осуждённых конвоируют. Служивые в деревнях останавливаются, языки да руки на местных жителей распускают. Впрочем, наше поселение подобные невзгоды стороной обходят. И за все это низкий поклон деду Игнату.

А вот, кстати, и он! Мирно ждёт меня, играясь с котейкой.

Животные колдуна любят, он их никогда нарочно не обижает. Что деревенский скот, что дикий - все под его вниманием ходят. Игнат недуги им разные правит, капканы с силками из леса таскает и калеченное да брошенное зверье отлавливает. У себя всех выхаживает и на волю отпускает. И вот другие говорят, что зверье из диких краев в руках человека одомашнивается и самостоятельно в природе уже не выживает, но у Игната выживают все. Не ведаю, как - однако, неприспособленных у него не случается.

- Не о том думаешь, Ивашка, - перебивает мои мысли дед Игнат. - Вот тебе фляга серебряная - отвечаешь за нее головой. Беги, найди в лесу ключ свежий, чтобы вода сердце радовала да голову остужала. Сам напейся и полную флягу набери. Не скупись, наполни баклажку до верху, чтоб водой той серебро не только внутри, но и во вне умылось. Понял, малец?

Я только кивнул и к фляге потянулся, такой красоты мне раньше видеть не приходилось. Металл на солнце сияет, по узорам фигурным искры бегают, даже глазам больно. Вот красота неземная - и глядеть-то на нее хочется, а не можется!

- Беги, Ивашка! Силы не жалей!

Дед Игнат хлопает по моей спине, как недавно по крутому боку лошади, и результат один - несусь я к ближайшему лесочку, ног не чуя, дышать забывая и  только цель свою помня.

Как ключик животворящий нахожу, как воду беру - не скажу, осознаю себя уже стоящим перед домом роженицы Марийки, в толпе наших деревенских зевак.

Народ даже не шепчется.

Он в ужасе пялится на густой дым, что черными потоками из окон да дверей Марийкиного дома клубится и на землю серым пеплом опадает.

Такого наше поселение ещё не видело.

Впрочем, и Марийка - баба особая. Сложная. И на нрав, и на помыслы. А сейчас, когда без мужика осталась - сбежал он к столичным красавицам - да на сносях с дитем нежелательным - так и вовсе умом тронулась. Отродье, говорит, рожать не буду, все сделаю, но за тяжкую измену неверного мужа накажу.

- Ивашка! - из дома раздаётся окрик деда Игната, и я срываюсь вперёд, проталкиваю себя сквозь толпу и влетаю в дом, не успевая даже задуматься, а надо ли мне это, безопасно ли.

Об этом уже подумал дед Игнат, потому как торможу я об его спину.

Нос тут же отзывается болью, за ним - и позвоночник: это позади меня захлопывается дверь, прямым ударом вгоняя в мою спину крупную витую ручку.

После уличной светлости внутри дома почти темнота. Окна занавешены плотными тряпками, свечи не горят, только красные блики остывающих углей в распахнутой печи едва видятся сквозь серый дым, густым шлейфом стелящийся вдоль пола, стен и потолка.