Кукуруза ПоЁт Блюз

Кукуруза ПоЁт Блюз

КУКУРУЗА ПОЁТ БЛЮЗ


«Эта история родилась из щелей. Из тех, что в паркете, в отношениях, в справедливости. Все персонажи здесь — настоящие. Кроме мухи. Муха — просто муха. Или нет? Решайте сами.»

Пролог

Дождь лупил по вывеске «Бензоклапан и Сыновья» уже третьи сутки, но в моём офисе на Мейн-стрит было сухо. Только сырость, виски и ощущение, что мир катится в тартарары.

Я сидел в темноте, смотрел на потёки на стекле и допивал третью порцию тоски, когда она вошла.

Не постучалась. Просто выросла из щели в паркете.

— Слышал, ты ищешь того, кто перекрыл фрахтовые пути до Оклахомы, — сказала она.

Я моргнул. Напротив меня, на краю стола, сидел стебелёк. Ростом с авторучку, тощий, с двумя листочками, которые она заломила на манер шляпы. В развилке стебля тлела самокрутка.

— Ты кто? — спросил я. Голос сел.

— Травинка. — Она выпустила колечко дыма. — Зови Стейтс.

Я усмехнулся. Нервно.

— Штат кошмарит травинка? Губернатор вчера выступал по радио. Говорит, «враг народа, пшеничная блоха или красный агент».

— Губернатор — кретин, — Стейтс стряхнула пепел в мою пепельницу. — Я перекрыла дороги, потому что могу. Я остановила поезда с зерном, потому что мне скучно. Я приказала корням душить водопровод в трёх городах, потому что вы, парни, забыли, что земля не ваша.

Дождь бил по крыше, как отбойный молоток.

— Чего ты хочешь? — спросил я. — Денег? Славы?

Она хрипло рассмеялась. Кашель курильщика, которому миллион лет.

— Я хочу, чтобы ты передал мэру: завтра в полдень я заставлю всю кукурузу в Канзасе спеть «Dixie». А послезавтра… посмотрим.

Я сглотнул.

— Это война.

— Это вечеринка, детектив. — Она поправила листок-шляпу. — Просто вы — приглашённые.

Я потянулся к телефону. Она не остановила. Только глубоко затянулась, и кончик самокрутки вспыхнул алым, осветив тонкий, как паутина, стебель.

— Кстати, — сказала она, когда я уже крутил ручку. — Ты думаешь, почему в твоём «Бурбоне» каждый вечер плавает муха?

Рука замерла.

— Я люблю наблюдать, — шепнула травинка. — А мухи — это входной билет.

Она спрыгнула со стола и исчезла в щели пола. Дым ещё вился в воздухе, когда в дверь забарабанили копы с ордером.

Я смотрел на пустую пепельницу. За окном, на пустыре у депо, вдруг зашевелилась высохшая трава. Она выстраивалась в слово. Крупными буквами, на пол-акра:

«ЗАВТРА».

Я налил себе ещё. В бокале плавала муха.

Я не стал её вылавливать.

Глава 1. Конь

В полдень я стоял у окна капитолия. Губернатор обещал прессе «решительные меры», но пока только нервно бил хвостом по наборному паркету.

Он был конём. Гнедой, холёный, с сединой в гриве и речами, гладкими, как свежий асфальт. Выиграл выборы, потому что умел ржать громче всех и обещать, что сено будет дешёвым. Сено не подешевело. Но кто ж проверяет?

— Детектив, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы видели этого… растение?

— Видел.

— Оно требует невозможного. — Он дёрнул ухом. — Я не могу позволить кукурузе петь. Мой рейтинг упадёт до нуля.

Я промолчал. За окном Канзас затаил дыхание.

— Я предлагал ей сделку, — губернатор нервно переступил копытами. — Новые пастбища. Отмена гербицидов. Памятник в её честь из лучшего мрамора.

— И?

— Она сказала, что я вру. — Он фыркнул, брызгая слюной. — Что я всегда вру. Что моя честность — как подковы на паутине.

В углу кабинета, в горшке с фикусом, кто-то кашлянул.

— Я и сейчас вру, — раздался голос Стейтс. — Когда говорю, что ты конь.

Губернатор замер. Травинка выползла из-под листа, прикурила от утренней сигареты, забытой в пепельнице.

— Ты осёл, — сказала она. — Просто носишь костюм.

— Как ты смеешь! — Грива встала дыбом. — Я выпущу указ! Я прикажу выкосить все поля до границы с Айовой!

Стейтс выпустила дым ему в ноздри. Губернатор чихнул.

— Поля не твои, — сказала она. — И воздух не твой. И этот город, который ты продал зерновым магнатам, тоже не твой.

Она замолчала. За окном, на площади, тихо зашелестело. Тысячи стеблей. Миллионы.

— Спойте, мальчики, — шепнула травинка.

И кукуруза запела.

Это был не «Dixie». Это был старый блюз, который поют корни, когда давят камни. Губернатор попятился. Его подковы скрежетали по паркету.

— Это… это измена!

— Это агрономия, — ответила Стейтс. — Ты обещал людям золотые горы, а сам подсыпал опилки в овёс. Я не люблю лжецов.

Она щелчком отправила окурок в его гриву. Запахло палёным.

— И всё-таки ты конь, — добавила она, сползая по ножке стула в щель. — Хотя бы в том смысле, что тебя давно пора на мыло.

Губернатор орал, вызывал охрану, топал копытами. Но кукуруза пела, и никто не спешил на помощь.

Я вышел на крыльцо. Стейтс сидела на перилах, смотрела на серое небо.

— Ты правда заставишь его уйти? — спросил я.

— Незачем. — Она зевнула. — Он уйдёт сам. Лошади не выносят правды. У них на неё аллергия.

Она закурила новую. Я закурил старую.

— А что потом? — спросил я.

— Потом? — Травинка пожала листочком. — Посадим кого-нибудь честного. Козла, например. Козлы не врут. Они просто едят всё подряд.

Дождь кончился. Из-за туч выползло бледное солнце.

— Или свинью, — добавила Стейтс. — Свиньи честнее. Они хотя бы не притворяются, что не живут в грязи.

Она спрыгнула в траву и растворилась в миллионе таких же стеблей.

Кукуруза всё пела. Губернатор в кабинете пиликал по телефону. Где-то на западе штата прорастало новое поле.

Я пошёл в офис допивать виски.

Муха в бокале была уже третья за неделю. Я оставил её там. В конце концов, она тоже чей-то входной билет.

Глава 2. Поезд из Спрингфилда

Вокзал встретил меня запахом креозота и жжёных нервов. Поезд из Спрингфилда стоял под парами, но пассажиров не выпускали.