Курс на отличницу

ПРОЛОГ

В элитном университете есть неписаные законы.
Первый: деньги решают всё.
Второй: твоя фамилия важнее твоего ума.
Третий: ты — то, на чём приехал и во что одет.

Марьяна нарушала все три. Каждый день. С самого утра, когда её потрёпанный рюкзак задевал зеркальные поверхности лимузинов на парковке. Когда её дешёвые кеды ступали по мрамору холла, где пахло деньгами и безнаказанностью.

Она пришла сюда не за статусом. Не за связями. Она пришла за оружием. Диплом этого университета был для неё единственным шансом вырваться. Из своего дома. Из своей жизни. Из роли няньки для отца-алкоголика и защитницы для младшего брата.

Её мир был построен из долгов, ночных подработок и железного графика: учёба — работа — брат — сон. В нём не было места для парней. Особенно для таких, как он.

Мирон. Сынок. Мажор. Ходячее воплощение всех правил этого места. Он брал от жизни всё, потому что мог. Его развлекали скорость, опасность и девушки, которых он менял как перчатки. Его будущее было предопределено, а настоящее — сладкой, приевшейся жевательной резинкой.

Он заметил её потому, что она была единственной, кто смотрел сквозь него. Не видел в нём статуса, денег, крутой тачки. Видела лишь наглого парня, который мешает конспектировать лекцию.

Для него она стала вызовом. Последней игрушкой, которую так и хотелось сломать, чтобы посмотреть, что внутри.

Он не знал, что внутри — сталь.
Она не знала, что его наглость — лишь панцирь от скуки.

Их столкновение было неизбежно. Как встреча двух поездов на огромной скорости. Кто-то должен был сойти с рельс.

Но иногда, чтобы начать жить по-настоящему, нужно сначала разбиться вдребезги.

Глава 1 Мирон

Макра — это пиздец. Ну, серьёзно. Даже Демид, который из всех нас троих хоть как-то мозги к экономике подключает, уже пятнадцать минут тупо смотрит в окно, слюнявя страницу учебника. Руслан вовсе спят, положив голову на руки. Преподовский голос гудит, как испорченный холодильник, и я уже второй круг мотогоночной трассы в голове проехал, когда дверь скрипнула.

Сначала только рука — худая, в потёртом свитере на размер больше. Пальцы сжаты вокруг какого-то бланка.

«Ну вот, ещё один ботаник», — лениво подумал я.

Профессор Игнатьев — строгий, но всегда безупречно вежливый — слегка поднял бровь.

— Входите, пожалуйста. Коллеги, к нам присоединилась новая студентка. Прошу любить и жаловать.

Дверь открылась полностью.

И... обалдел. Нет, ну реально.

Вошла девчонка. Не Лана с её накачанными губами и вечным пафосом. И не одна из этих гламурных куриц, что воняют дешёвыми духами за километр. Она была в джинсах, которые явно видали виды, и в серой толстовке, будто в ней три дня подряд спала. И вся такая... маленькая. Съёжившаяся.

Но потом она подняла голову. И скинула капюшон.

Блядь. Волосы.

Рыжие. Не то, чтобы огненно-рыжие, а... тёмные, медные, как будто в них весь свет погасшего дня застрял. И лицо — строгое, без единой чёрточки улыбки. Она оглядела аудиторию одним быстрым, колючим взглядом.

И тут же с задних рядов — свист. Громкий, наглый. Потом ещё. Кто-то зашипел: «Эй, рыжая, классная попка!».

Я увидел, как её челюсть напряглась. Как пальцы сжали тот дурацкий бланк так, что кости побелели. Но в глазах... в её глазах не было ни страха, ни растерянности. Только усталое, ледяное презрение. Ярко-зелёное, как дорогой изумруд, которым мой отец когда-то хвастался. Взгляд будто говорил: «Иди ты нахуй, придурок. Все вы — одно говно».

И меня, блять, как током долбануло. Не по привычке — в паху. А где-то за грудиной. Любопытство, острое и едкое. Что это за зверь такой дикий забежал в наш сытый зоопарк?

— Марьяна, верно? — профессор взглянул в список. — Садитесь, пожалуйста, вот там, рядом с Алисой. Она у нас староста, поможет сориентироваться.

Он кивнул в сторону передних рядов, где сидела тихая, всегда аккуратная Алиса. Та дружелюбно улыбнулась и подвинула конспекты, освобождая место.

Новенькая — Марьяна — промчалась по проходу, не глядя ни на кого, и плюхнулась на указанное место. Достала какую-то убитую тетрадку, уткнулась в неё носом. Всё, концерт окончен.

Но поздно. Радар уже зафиксировал цель.

— Бро, ты видел? — Демид тут же нагнулся ко мне, шипя на ухо. — Это же жаркая штучка, я тебе говорю! Под толстовкой фигура — просто бомба. Рыжая — моя смерть!

Руслан с другой стороны хрипло фыркнул, всё ещё полуспящий:
— Да ну, Дем. Мышь. Нашему брату таких не надо. Нам подавай, как Лана.

Лана. Я почувствовал её взгляд — тяжёлый, липкий, как сироп. Медленно повернул голову.

Она сидела через ряд. Всё в ней было идеально: каждый волосок на месте, макияж — будто из журнала, платье, обтягивающее каждую выпуклость. Королева. И сейчас её красивое лицо было не для меня. Она смотрела на новенькую. И в её глазах горело не просто недоумение. Там полыхала чистая, неразбавленная ненависть. Та, что возникает, когда чуешь соперницу не в качестве временной игрушки, а как угрозу всему своему миропорядку.

Я перевёл взгляд обратно на рыжую. Она что-то быстро писала, пряча лицо за занавеской волос. Но её ухо, маленькое и розовое, было видно. И оно горело — то ли от стыда, то ли от ярости.

«Ну, привет, — прошептал я про себя, глядя на её профиль. — Добро пожаловать в ад, мышка. Посмотрим, как долго ты продержишься».

Я откинулся на спинку стула, но уже не видел ни доски, ни преподавателя. В голове щёлкнул выключатель. Скука испарилась. Появилась цель.

Игра началась.

---

Время до конца пары тянулось невыносимо. Каждые пять минут я бросал взгляд на неё. Она не шелохнулась. Писала, писала, писала... Черт, она что, стенографистка? Ни разу не взглянула в мою сторону. Как будто я был пустым местом. Невидимым.

Это... задевало.

Когда прозвенел звонок, она вскочила первой, будто её вытолкнула пружина. Схватила свои вещи и рванула к двери, кивнув на прощание Алисе.

— Эй, новенькая! — громко бросил я ей вдогонку.

Она на секунду замерла в дверном проёме, обернулась. Те самые изумрудные глаза уставились на меня. Вопрос. Нет, даже не вопрос. Раздражение.

— У тебя есть конспект за прошлую неделю? — спросил я, делая максимально беззаботное лицо. — А то я, типа, проболел.

Её губы плотно сжались.

— Спросите у старосты. Копию всегда можно сделать, — отрезала она ледяным тоном и развернулась уходить.

— А как тебя зовут-то? — не унимался я.

Она уже была в коридоре, но через плечо бросила:

— Марьяна.

И исчезла в потоке студентов.

— Марьяна... — протянул Демид, присвистнув. — Имя как имя. А отшить тебя она может, Мирон. Первый раз вижу.

— Она не отшила, — буркнул я, собирая свои вещи. — Она просто... занята. Узнаем, чем.

— Ох, братан, — закатил глаза Руслан, наконец проснувшись. — Опять твои игры. Ладно уж, пошли, а то на гонки опоздаем. Сегодня тренировка.

В раздевалке, пока я запихивал учебники в шкафчик, ко мне подошла Лана. От неё пахло дорогими духами и фальшью.

— Мирон, привет. Ты сегодня вечером свободен? У Павла день рождения, помнишь?

Я захлопнул шкафчик.

— Не помню. И не свободен.

— А что, у тебя уже другие планы? — её голос стал сладким, как сироп, но в глазах засверкали осколки льда.

— Да, Лана. Другие.

— Надеюсь, не с этой... новенькой? — она фальшиво рассмеялась. — Ты же шутишь. На неё даже смотреть противно. Одета как бомжиха.

Меня что-то дернуло внутри. Резко, неприятно.

— А по-моему, она выглядит нормально, — сказал я ровным тоном, глядя ей прямо в глаза. — И одета, и причёсана. В отличие от некоторых, кто тратит три часа у зеркала, чтобы выглядеть как пластиковая кукла.

Глава 2. Марьяна

Тьма за окном ещё густая, непроглядная, когда внутренний будильник вырывает меня из краткого, тревожного сна. Пять тридцать. Я не позволяю себе ни секунды промедления — сразу на ногах, в холодной комнате, где дыхание висит в воздухе легкой дымкой. Первая мысль — не о себе, а о нём. Подхожу к узкой кровати, где спит Ваня, уткнувшись в потрёпанного медвежонка. Лицо у него безмятежное, детское, с длинными ресницами, такими же, как у мамы. Больно смотреть. Больно и безумно дорого. Целую его в тёплую макушку, шепчу: «Вставай, солнышко, в садик пора». Он кряхтит, морщит носик, но послушно открывает глаза. Он уже не спрашивает, почему так рано. Он привык.

Пока он ковыляет в ванную, я на кухне варю кашу на воде — густую, чтобы дольше не хотелось есть. Завариваю чай в потрёпанном заварнике. Сама заглатываю вчерашний бутерброд с сыром, стоя у плиты и глядя, как за окном медленно светлеет небо над крышами панелек. В семь мы уже выходим. Я веду его за руку — его маленькая ладошка доверчиво лежит в моей. Он тараторит о вчерашнем сне про летающих собак, а я киваю, думая о том, что в его крошечных ботинках уже протирается подошва, а денег на новые — только через месяц, если повезет с чаевыми. Дорога в сад — это наш маленький ритуал, островок какой-то хрупкой нормальности в море хаоса.

В восемь я уже в метро. Давка, чужие тела, запах пота и металла. Я нахожу уголок, прижимаюсь к стеклу и закрыва глаза. Это мой час. Единственный, когда можно просто быть. Не сестрой, не дочерью, не работницей. Никем. Просто уставшей девушкой в толстовке, которая едет на другой конец города, потому что там — её единственный шанс.

Университет встречает меня холодным блеском стекла и бетона. Он огромный, чужой, подавляющий. Я вхожу внутрь, и меня охватывает странное чувство — будто я актриса, пробравшаяся на съёмки дорогого фильма, где мне нет места. Всё слишком чисто, слишком ярко. Студенты, выходящие из машин, которые стоят больше, чем вся наша жизнь, смотрят сквозь меня. Я сжимаю папку с документами так, что пальцы белеют, и повторяю про себя мантру, выученную за три года: «Ты здесь, чтобы взять своё. Ты заслужила. Ты выдержишь».

Первая пара. Я опаздываю на пять минут — автобус попал в пробку. Когда я открываю дверь в аудиторию, разговор не смолкает, но десятки пар глаз медленно поворачиваются ко мне. Я вижу их — ухоженные лица, идеальная одежда, лёгкая скука в глазах. И я — в моих выцветших джинсах, в серой толстовке, которую ношу третий год, с рюкзаком, купленным ещё мамой. Контраст настолько оглушительный, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.

И тогда раздаётся свист. Длинный, наглый, мужской. Потом ещё. С задних рядов кто-то цокает языком: «Ого, рыжая! Неплохо так!». Жаркая волна стыда и ярости подкатывает к горлу. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как загораются уши. Я сжимаю папку так, что картон хрустит. «Не сейчас. Не здесь. Ты не для этого сюда пришла. Терпи». Я поднимаю голову и окидываю их всех ледяным, пустым взглядом — тому, кто свистел, его приятелям. Пусть видят не испуг, а презрение. Пусть знают , что мне всё равно.

И именно в этот момент я встречаюсь взглядом с ним. Не с тем, кто свистел. Он сидит через два ряда, развалившись в кресле с небрежностью человека, который владеет миром. Смуглый, с восточными чертами, но со светлыми, почти холодными глазами, которые резко контрастируют с тёмной кожей. Он не ухмыляется. Не присвистывает. Он просто смотрит. Пристально, изучающе, будто я не человек, а редкий, непонятный экспонат. В его взгляде нет грубой похоти. Есть расчётливый интерес хищника, который увидел в стаде не овцу, а дикую лису. Этот взгляд обжигает сильнее всех свистов. Потому что он видит что-то. Что-то настоящее. И это страшнее.

Профессор Игнатьев — строгий, седовласый, в безупречном костюме — снимает очки и слегка поднимает бровь.
— Входите, пожалуйста. Коллеги, к нам присоединилась новая студентка. Прошу любить и жаловать, — говорит он с лёгкой, едва уловимой иронией, которая, кажется, направлена не на меня, а на свистунов.

Потом кивает в сторону передних рядов:
— Марьяна, верно? Садитесь, пожалуйста, вот там, рядом с Алисой. Она у нас староста, поможет сориентироваться.

Я почти бегом прохожу между рядами, чувствуя, как взгляды скользят по моей спине. Сажусь рядом с миловидной, спокойной девушкой, которая улыбается мне. Утыкаюсь в пустую тетрадь, пытаясь сделать вид, что я всего лишь тень, часть интерьера. Но его взгляд, тяжёлый и неотступный, будто физически давит на меня. Я чувствую его на себе всю пару. Когда я поднимаю руку, чтобы поправить волосы. Когда переворачиваю страницу. Он не сводит глаз. Это неудобно. Это пугает. Это заставляет сердце биться чаще не от страха, а от какого-то дикого, незнакомого раздражения. Кто он такой, чтобы так смотреть?

Звонок, возвещающий конец пары, звучит для меня как освобождение. Я вскакиваю первой, сгребаю вещи в рюкзак и рванула к выходу, проклиная в голове тесные проходы между рядами. Мне нужно успеть в столовую, потом на автобус, потом домой переодеться и на работу. Ни секунды лишней.

— Эй, новенькая!

Его голос настигает меня прямо в дверном проёме. Уверенный, с ленивой, наглой ноткой. Я замираю, будто наступила на мину. Медленно оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах, руки в карманах дорогих брюк, его светлые глаза смотрят прямо на меня. Вызов. Чистый, неприкрытый вызов.

— У тебя есть конспект за прошлую неделю? — спрашивает он, делая такое беззаботное лицо, будто мы старые приятели. — А то я, типа, проболел.

В его тоне, в лёгкой усмешке, тронувшей уголки губ, читается игра. Он не нуждается в конспекте. Он проверяет границы. Играет.
Во мне что-то закипает — усталость, злость на весь этот день, на его наглый взгляд. Я смотрю ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос звучал ледяно и ровно, без тени дрожи:
— Спросите у старосты. Копию всегда можно сделать.

И разворачиваюсь, чтобы уйти. Сделать шаг.
— А как тебя зовут-то? — его вопрос летит мне вслед, будто крючок, который он хочет зацепить.

Глава 3. Мирон

Эта рыжая заноза впилась в мозг и не выходила. Даже на треке, где есть только скорость и пустота в голове, я ловил себя на том, что въезжаю в вираж и вижу её глаза. Не зелёные. Ледяные. С таким чистым, спокойным презрением, будто я не Мирон, а кусок дерьма на её пути. Меня, блять, презирали. Впервые в жизни.

И самое дерьмовое — она делала это не потому что я «сын такого-то». Она вообще не знала, кто я. Для неё я был пустым местом. И в этом был какой-то дикий, чистый вызов, без всякой отцовской тени.

Это жгло. Конкретно так.

— Братан, ты вообще в себе? — Демид треснул меня по шлему, когда мы глушили моторы. — Ты на последнем круге ехал, будто на велике с дачи возвращался.
— Не грузи, — буркнул я, сдирая шлем. Воздух вонял бензином и моим позором. — Отвлёкся.
— Не отвлёкся, — фыркнул Руслан, прислонившись к своей тачке. — На ту ботаниху из универа пялился мыслями.
— Разберусь, — отрезал я.
Демид заржал.
— Разберёшься? Да она тебя, сынка папика, к старосте за конспектами послала! Дерзкая тёлка. Мне б такой задор.

«Сынка папика». Фраза, как всегда, впилась под кожу. Я ненавидел это. Ненавидел, когда меня ставили рядом с отцом, тыкали его успехами, его деньгами, его страхом, который он сеял вокруг. Я был Мир. Просто Мир. Не продолжение, не тень. А они, даже мои же братаны, иногда забывались.

— Не называй меня так, — бросил я тихо, но так, что Демид тут же спрятал ухмылку.
— Ладно, ладно, брат. Не кипятись.

Задор. Вот в чём была вся фишка для них. А для меня? Для меня она была другой. Все эти Ланы и их стайки — они видели во мне сначала статус, потом уже человека. Блеск в глазах при виде моих возможностей, дрожь при одном упоминании фамилии. А эта… Марьяна. Она смотрела на меня, будто я был пустым местом. Ниже пустого места. Она не знала ни про отца, ни про деньги. Она вообще, похоже, не знала ничего, кроме своих конспектов. И в этом была её странная сила.

В ангаре, нашей нелегальной берлоге, я разбился в кресле и всё равно полез в телефон. Просто нашёл её в общем чате группы. Марьяна Соколова. Без фото, серая иконка. Я тупо смотрел на этот ник. Писать? Зачем? Чтобы получить ещё одну порцию этого ледяного игнора? Я не из тех, кто лезет дважды туда, где уже ясно дали понять — не надо. Но и отпускать так не собирался. Она бросила мне вызов мне, а не моей фамилии. А такие вызовы я не оставлял без ответа.

— Чего уставился? — Демид ткнул в меня банкой энергетика. — Ждёшь, когда серая мышь сама напишет? Расслабься, брат. Она уже конспекты переписывает. Интересно, кстати, откуда она вообще? Никто про неё ничё не слышал.
— Да с того самого района, куда мы за ней ездили, — пожал плечами Руслан. — Заброшенные пятиэтажки. По стипендии, наверное, пролезла. Одевается бедно.
— Ну и чё? — я бросил телефон на диван. — Мне похуй, откуда она.
И это была правда. Мне было важно, почему она смотрит на меня так, будто я недоразумение. Почему она не видит того, что видят все остальные.

Мысль, что я для неё настолько незначителен, что она даже имени не спросила, была унизительной. Но в этой унизительности не было привычной гадости сравнений с отцом. Это была чистая, личная обида. Мне. И это… безумно заводило.

На следующее утро я вкатил на пару как хозяин. Занял свою точку сзади — отличный ракурс, чтобы наблюдать за ней. Она влетела за минуту до звонка. Опять в этих потрёпанных джинсах и мешковатой толстовке. Волосы в хвост. Села, уткнулась в тетрадь. Весь мир для неё — учебник и конспекты. Я для неё — воздух.

Всю пару я пялился на её спину. Как она пишет — яростно, без остановки, будто от этого зависит её жизнь. Ни разу не взглянула по сторонам. Ни разу не зевнула. Железная баба.

Когда звонок пробил тишину, я был уже рядом. Перегородил ей дорогу, пока она совала учебник в рюкзак.

— Марьяна.
Она подняла глаза. Зелёные. Усталые. И полные такого раздражения, что я чуть не отступил.
В её взгляде не было даже намёка на узнавание. Чистый, незамутнённый вопрос: «Ты кто?»
— Мы вчера говорили, — сказал я, без прелюдий, сквозь зубы.
Она на секунду задумалась, будто перебирая в памяти лица.
— А, вы… — в её голосе не было ни злости, ни интереса. Только констатация. — Пропустите, пожалуйста.
— Пропущу, — не сдвинулся я с места. — Когда договорим. Кофе. Сейчас. Через пятнадцать минут у тебя окно, я проверял.
Она смерила меня взглядом с головы до ног. В её глазах не было страха. Было нетерпение.
— У меня работа.
— После работы.
— Учёба.
— В перерыве между учебой и работягой, — не сдавался я, наступая чуть ближе. — Пятнадцать минут, Марьяна. Не умрёшь.
Она резко вздохнула, и этот вздох был полон такого раздражения, что у меня даже руки сжались.
— Послушайте… — она сделала паузу, будто вспоминая, как меня зовут, и это добивало сильнее любого оскорбления. — Вы. Ваше настойчивое внимание мне не нужно. Оно отвлекает. Я здесь не для того, чтобы быть вашим развлечением. Отстаньте. Это не просьба.

Она резко двинулась вперёд, я инстинктивно посторонился, и она прошла, даже не задев меня плечом. Ушла. Чётко, быстро, не обернувшись ни разу.

Я стоял как идиот, чувствуя, как кровь бьёт в висках. Она не просто послала. Она не запомнила меня. Для неё я был не Мир, сын бизнесмена Зимина, не парень с крутой тачкой. Я был пустым местом. Назойливым шумом, который надо отключить.

Демид, наблюдавший за этим цирком, присвистнул.
— Блин, брат… Тебя даже не послали. Тебя стёрли. Как ластиком. Она твоего имени не знает. Это жесть.
— Заткнись, — прошипел я, но гнев уже переплавлялся во что-то другое. В дикое, азартное желание. Она была нулём. Чистым листом, на котором не было даже моего имени. И её равнодушие не имело ничего общего с деньгами или статусом моего отца. Оно было личным. Ко мне. И мне, чёрт возьми, захотелось вписать себя в её сознание огненными буквами. Чтобы запомнила. Навсегда.