Курсант: назад в Ссср - 1

Глава 1

Облезлый телефонный аппарат с крутящимся диском надрывно задребезжал. Я поднял трубку, которая раньше была белая, а теперь напоминала слоновую кость с эффектом старения. Телефон стоял в моем кабинете еще со времен царя Гороха. Берег я эту реликвию, как монашка невинность, несмотря на косые взгляды коллег-оперов.

— Розыск, слушаю, Нагорный, — недовольно пробурчал я неизвестному абоненту, который так не вовремя оторвал меня от важных и никому ненужных (кроме штабистов, конечно) оперативных отчетов.

— Алло, Андрей Григорьевич! Это дежурный Иващук, у нас труп с признаками удушения, группа собирается выезжать. Спускайтесь, пожалуйста.

— Что за труп? — я еле сдержался, чтобы не плюнуть от досады прямо в трубку: вечер пятницы обещал быть долгим и насыщенным.

Если по горячим не раскроем, то рабочие дни плавно перетекут на выходные. Но я уже привык. За тридцать лет в органах кожа стала, как у носорога, а рабочий горб вырос как у верблюда.

Темнухой меня не напугать, а работой и подавно. Просто планы были на сегодня. Следачка у нас новенькая объявилась. Только что после института МВД. Хорошенькая, как Гурченко в молодости. Глазками стреляет круче, чем молодняк из пистолета. В десяточку сразу.

Договорились с ней сегодня кофе выпить. Как на самого молодого сотрудника нашего управления, на “Гурченко” свалили интересное, но крайне безнадежное дело о хищении наркоты из камеры хранения муниципальной аптеки. Я это дело когда-то курировал по оперчасти. В курсе немного. Вот ей и посоветовали с матёрым опером всё обсудить. В кабинете я обсуждать рабочие дела с хорошенькими девушками не люблю. Договорились в кафешке встретиться. Она очень даже была не против неформальной обстановки. А я тем более: всё работа, да работа… Скоро забуду, для чего мужчине хвост нужен.

Но бессовестный Иващук повесил на отдел глухаря. Вечно в его смену всякие убийства и прочие изнасилования случаются… Притягивает он к себе преступления, как портовая путана изголодавшихся моряков. Про таких дежурных мы говорим, что грешен. Уже бы давно в церковь сходил, да свечку поставил. Ну или на пенсию бы свалил, дачей и курицами занялся.

— Я на своей поеду, — ответил я дежурному. — Говори адрес и обстоятельства.

— Парк на Набережной, — ответила трубка, — труп девушки предположительно двадцать пять-тридцать лет. Личность не установлена, очевидцев нет. Время смерти еще не знаем. За судмедэкспертом только машину отправили.

— Ясно, — я грохнул трубку о корпус телефона, в надежде, что он рассыплется.

Вдруг неожиданно захотелось его поменять. И не только его. В жизни что-то. Но чтобы построить что-то новое, надо разрушить старое. А телефон оказался крепким… Не судьба…

Я подошел к массивному серому сейфу довоенной эпохи, больше напоминавшему поставленный вертикально гроб для толстого карлика. Воткнул в скважину ключ с разлапистыми бородками (замков таких уж не сыщешь и единственный ключ я берег) и попытался открыть. Но сейф-старик вредничал. На погоду, наверное, сегодня стояла не по сезону жаркая майская благодать. Нормальные люди к отпуску готовятся, а я с сейфом воюю. В воспитательных целях пнул его даже и пожурил:

— Что же ты, паскуда кособокая, пистолет мой не отдаешь. А мне на происшествие ехать срочно надо. Снова душегуб проявил себя. Уже третья жертва за полгода.

Сейф пристыдился своего поведения (а может пинок в “живот” его напугал) и раскрыл скрипучую створку. Я засунул руку в черноту пасти и извлек потёртую кобуру оперативки с вороненым пистолетом внутри.

— Привет, Макарыч, — я отстегнул магазин, щелкнул флажком предохранителя, передёрнул затвор и проверил наличие патронов.

Все норм. Можно на войну даже. Хотя для войны бы я ТТ-шник выбрал.

— Вы с кем там разговариваете, Андрей Григорьевич? — в открытую дверь кабинета просочился скудоусый паренёк в подстреленных и зауженных, как у танцора штанишках и в тенниске в обтяжку. Если бы не его серьёзный вид и пытливые глаза, можно было бы подумать, что он не из наших, а из тех, кто на парады в Европе ходит с цветастым флагом. Но молодежь сейчас вся так одевается.

Я хотел было по-стариковски ругнуться, мол, в нашу бытность, но вовремя себя осёк. Не стар я еще, полтинник только разменял (хотя, по-оперским меркам — это старее дерьма мамонта). Но душой я молод, как Пугачёва, когда в пятый раз замуж выходила. И Моргенштерна могу послушать и даже не пристрелить его после этого. Наверное...

— Да ни с кем, Боря, — отмахнулся я. — Пистолет я так свой называю.

— Жениться вам надо, Андрей Григорьевич, — по-отечески покачал головой молодой напарник. — Уже с сейфом и пистолетом разговариваете…

Мы вышли в коридор управления и направились к выходу.

— Да какие мои годы, Боря? Вот поймаем душителя и сразу в ЗАГС. Ах да, невесту надо еще найти. Да только ладную и складную, а то перед женой бывшей неудобно будет. Она у меня еще та стерва.

— Что по трупу говорят? Опять душитель? — вздохнул опер, поправляя поясную кобуру. — Главк с нас головы снимет.

— Нет, Боря, головы наши им ни к чему, они задницами воспользуются. Время сейчас такое. Все через одно место решается. И любовь и наказание. Тьфу, блин! Эх… было же раньше времечко… Ни наркоманов, ни Моисеевых. А теперь каждый второй штанишки в обтяг носит.

Глава 2

— Говори, Коля, не томи!

— На красном пояске, что был на жертве, обнаружены следы ДНК лица мужского генетического пола.

— Ну, и…?! — мне вдруг дико захотелось придушить эксперта прямо через трубку. — По базе пробил?

— В том-то и проблема, — замялся Николай.

— Говори уже! — я чуть не добавил слово “сука очкастая”, но пока сдержался.

— Наверное, это какая-то ошибка, — добивал меня Коленька. — Этого не может быть. Я, конечно, все перепроверю, но на это нужно еще время. Не исключено, что объект исследования был загрязнен чужеродной ДНК, поэтому проверка по базе выдала ложное совпадение…

— С кем совпадение? — сердце мое неприятно екнуло.

Коля стал говорить сбивчиво и постоянно ссылался, что скорее всего это ошибка. По мере его рассказа я мрачнел.

— Адрес запишете? — спросил Коля.

— Знаю, где он живёт, — буркнул я. — А ты домой не ходи, прямо сейчас займись и переделай всё. Такого человека опорочил…

— Да я-то что? И такое иногда бывает, когда на месте преступления посторонние лица присутствуют. Они могут оставлять следы. Но его же вроде там не было. Он уже полгода, как не удел…

— Разберёмся, — ответил я. — Держи меня в курсе.

— Вы что задумали, Андрей Григорьевич? Давайте подождём до утра, я постараюсь заново провести исследование.

— Из-за твоих исследований я теперь хер усну. Всё, давай… Мне ещё кое-что проверить надо.

Я отключился от разговора, оделся и вышел на улицу. Старенькая приземистая тойота ждала меня на дворовой парковке под деревом. Она удивлённо посмотрела на меня пожелтевшими фарами, мол, куда это хозяин на ночь глядя? Обычно на ночные вылазки за мной приезжала служебка, и моя старушка мирно дремала во дворе.

***

Вот и знакомый двор. Сейчас он был особенно пуст: ни алкашей на их излюбленной лавке, ни дерущихся котов, ни всевидящих бабулек с ядовитыми взглядами. Всё казалось мёртвым, даже из окон света не видно. Лишь одно окно мерцало желтизной. Он ещё не спит. Странно…

Я отпер подъездную дверь универсальным ключом для домофонов и очутился в полумраке занюханного подъезда. Единственная целая лампочка болталась где-то на верхних этажах на заскорузлом проводе. Воняло мокрыми тряпками, дымом дешёвых сигарет и крысиным хвостом.

Я поднялся на четвёртый этаж (лифт в пятиэтажной панельке времен Хрущева не предусмотрен) и очутился возле потёртой двери, небрежно сляпанной лет двадцать назад из листового железа.

Я знал, что звонок не работает, и тихо постучал. Звук разнёсся по пустому подъезду слишком гулко. Ночь усиливает громкость. Заскрежетал замок, дверь приоткрылась.

— Привет, — сказал я и шагнул внутрь квартиры. — Что не спишь?

— Не могу уснуть, кое-что не даёт покоя, — ответил хозяин квартиры. — У меня всегда так… старые раны бередят, так сказать, и душу, и тело… А ты какими судьбами?

От этих слов у меня пробежал по спине холодок.

– Да, тут мокруха одна неподалеку приключилась, чёт вымотался, дай думаю тебя проведаю "старого", – я хлопнул Олега дружески по плечу.

Хозяин квартиры от хлопка вздрогнул. Его глаза, до этого постоянно блуждающие и цепляющиеся за всё, что угодно, кроме собеседника, теперь встретились с моими. В них не было усталости невыспавшегося человека, это был цепкий взгляд старого волка, в котором сквозило чувство тоски и настороженности. Простояв так несколько секунд, я прервал молчание:

- Поговорим?

- Можно, – кивнул Олег, – Пошли уже на кухню, вижу же, что не просто так заскочил на огонёк.

Пройдя на маленькую кухоньку со старыми истлевшими обоями, он открыл холодильник и, достав запотевшую бутылку водки и две рюмки, уточнил. - Будешь?

Я кивнул и сел на свободную от пакетов и прочего хлама табуретку, продолжая пристально смотреть на собеседника, будто пытался заглянуть в его душу. Гадкое чувство, что эксперт не ошибся, с каждой секундой только усиливалось и крепло, но мой мозг не только отказывался в это верить, но и вообще, хоть как-то воспринимать. Это же друг, с которым мы вместе попадали в такие передряги, только на него я всегда мог положиться, зная, что спина прикрыта.... Нее, бред какой-то, ну сейчас всё и решим.

Олег достал дешёвую колбасу и банку соленых огурцов. Порезал незатейливую закуску и оставил ее на истерзанной разделочной доске, пододвинув на середину стола. Поднял рюмку. Мы молча чокнулись и выпили. Олег зажевал огурец. Хруст разнёсся на всю кухню. Мы снова встретились глазами, но только я смотрел уже не как на друга, а как на объект, который сейчас буду препарировать и изучать.

– Рассказывай, Олег, – сглотнув, поговорил я, слова давались мне с трудом. – Понял же уже, зачем я приехал…

Я потянулся за отрезанным ломтем колбасы, всё еще надеясь на чудо.

– Кто ещё знает? – спокойно спросил он.

– Пока только я и эксперт, сам понимаешь, время позднее уже, но утром картина поменяется.

- Да-а… – вздохнул Олег и вытер ладонью проступившие капельки пота на висках. – Старый я уже стал, совсем хватку потерял, забыл об осторожности.

Глава 3

— Пойдем, Андрей, — девушка потянула меня за руку. — Не связывайся с этим придурком.

— А что ему от меня надо? — поинтересовался я, чтобы прояснить ситуацию. — Он смотрит на меня, как Навальный на президента.

— Чего? — девушка непонимающе на меня уставилась.

— Я говорю, как бык на красную тряпку. Я ему что, по рогам когда-то надавал?

— Ты? — девушка удивилась еще больше, видно я совсем не боец. — Нет конечно , он просто тебя не выносит.

Об отношениях с рогатым спросил я не из любопытства. Нужно уже определиться: либо “валить быка”, либо, может, я сам когда-то накосячил. Просто не помню. Такое ощущение, что мой сон начался с середины истории про советского школьника-неудачника по фамилии Петров. И основные действия я уже пропустил.

Почему неудачника? Потому что я явно не спортсмен и не отличник. Судя по костюму, из семьи простой, как советские пять копеек. Хотя у девушек популярностью некоторой ,как ни странно ,пользуюсь. Во всяком случае у одной точно, а другие меня будто не замечали.

Парни тоже немного сторонились меня. Я почему-то это начал вспоминать. Вот и сегодня, пацаны бегали за школьный уличный туалет покурить и приложиться к стеклянной бутылочке с мутноватой жидкостью. Меня при этом никто с собой не звал. Отщепенцев никогда с собой не зовут.

Мы спустились в фойе. Дощатый пол, покрытый десятками слоёв краски сегодня сверкал, как дворцовый паркет. В полумраке он не выглядел таким облезлым. Мы сели на лавку возле расписания. Огромные листы, засунутые под стекло на стене, испещрены рукописными записями. Красной пастой выделены заголовки.

Катя щебетала, что-то мне рассказывая, а я пялился в висящее напротив затёртое зеркало. На меня смотрел молодой парнишка. Темноволосый с умными глазёнками, правильными чертами лица и немного оттопыренными ушами. Хотя, уши норм. Просто кажутся такими из-за моей худобы. Не сказать, что я дистрофик, кости норм и плечи есть, но мышц поднабрать не мешало бы. С жирком. Хотя, жирок не надо. Он- дело наживное, всяко прилепится с возрастом. Я так рассуждаю, будто всю жизнь в этом сне собрался прожить. Вот выведут меня из комы и…

Стоп! А с какого перепугу я решил, что это сон? Любой “лунатик” знает, что во сне невозможно разглядеть свое отражение. Увидеть силуэт, конечно, можно, но детали рассмотреть нельзя. По спине пробежал неприятный холодок. Я почувствовал, как зашевелились волоски на теле.

Я посмотрел на свои руки. Розовая кожа без мозолей. Тяжелее стула за всю жизнь ничего не поднимал. Папиллярные бороздки четкие и не стертые, образовывают завитки и дуги. Это у меня профессионально — узоры кожные разглядывать. А вот и еще одно доказательство, что это ни хрена не сон. Во сне невозможно увидеть свои ладони, как ни старайся. Если это не сон, тогда что? Галлюцинации от больничного наркоза? Непохоже. Всё вокруг такое реалистичное. Или всё гораздо проще. Я сошёл с ума?

— Андрей? — фыркнула Катя. — Ты почему молчишь?

— А что? — непонимающе взглянул я на нее.

— Я спрашиваю, ты за билетом когда пойдешь?

— Каким билетом? — я пригладил непослушные волосы, после падения одна прядка стояла хохолком удода.

— Как каким? — девушка всплеснула руками. — За билетом на поезд в Москву.

— За билетом на поезд в Москву? — повторял я, как гастарбайтер из “Нашей Раши”.

— Ну да… Уже экзамены скоро. Или ты передумал со мной на медицинский поступать?

— На медицинский? Я?

— Ох, Андрей, — вздохнула Косичкина. — По-моему у тебя сотрясение, ты сам не свой. Иди домой лучше…

— А как же рассвет? — попробовал возмутиться я,.

— Какой тебе рассвет, ты белый, как мел и плохо соображаешь. Домой тебе надо.

— А где я живу? — осторожно спросил я.

— Тебе в больницу надо, — на лице Кати промелькнул испуг. — Ты даже не помнишь, где живешь.

— Да помню я всё, — отмахнулся я. — Просто всё, как в тумане.

Я напряг память. В голове всплыл образ хрущёвской пятиэтажки. Небольшая простенькая квартира. Женщина с седыми висками стоит и улыбается на маленькой кухне.

— Я тебя провожу, — Катя решительно встала и потянула меня за руку.

— Спасибо! — расцвёл я.

Мне вдруг мучительно захотелось спать. Я почувствовал усталость (во сне человек не устает) и некоторый страх за своё непонятное состояние.

— Эй, Петров, — мимо проходила толпа парней, среди которых выделялась рослая фигура Быкова. — Пойдёшь курить?

Бык чуть приостановился и с ехидной улыбкой смотрел на меня. На его виске пульсировала жилка. Немалых усилий ему стоило изображать улыбчивость.

— Не курю, — ответил я.

— Ха! Пацаны! — бык театрально развёл руками, обращаясь к дружкам. — Андрюше мама курить запрещает.

Он повернулся ко мне и добавил со скрежетом в голосе:

— А с девочками танцевать она тебе разрешает?

— А пойдём, покурим, — я встал и решительным шагом направился к выходу, где ждала нас толпа.

Глава 4

Передо мной стояла женщина лет сорока с усталым взглядом и тронутыми сединой густыми волосами, скрученными в тугую шишку на голове. Ситцевый подвыцветший халат скрывал крепкую, но чуть сгорбленную фигуру. Наверняка в молодости она была красавицей, но сейчас её что-то надломило.

То, что это была моя мать, я ничуть не сомневался. Лишь только я её увидел, в голове всплыли знакомые образы, и я её узнал. При виде её ,по жилам приятным теплом разлились эндорфины. В той жизни родителей я не знал. В детдоме вырос. А теперь вот самому интересно. Как это… Иметь семью в детстве. Хотя какое детство? Лоб ужe семнадцати лет (раз закончил десятый, значит, столько мне) под метр восемьдесят вымахал. Ну лучше поздно, чем никогда и ни с кем.

Мать удивленно вскинула тонкие дуги бровей:

— Андрюша? А ты почему так рано? Случилось чего?

— Всё нормально, мам (мне почему-то было приятно её так называть, хотя фактически, она не моя мать, а лишь моего биологического тела). — Устал просто…

— Всё ясно, — вздохнула она. — Опять тебя Быков со своими дружками доставал? Эх… Ну в кого ты у меня такой тихоня? Друзей бы завел, глядишь, в обиду тебя не дали…

— У меня что? Нет друзей?

— А ты, будто не знаешь, — мать посмотрела на меня с укоризной. — Сидишь дома целыми днями, как сыч, да в книжки пялишься. Ну хоть толк будет с этих книг и то ладно. Вот поступишь в медицинский, комнату в общежитии дадут, стипендия будет. И мне легче станет.

Я разулся и очутился в крошечной двушке с потёртыми высохшими обоями из красноватой бумаги и старой мебелью югославской полировки. Здесь нельзя было заблудиться, и я сразу нырнул в ванную вымыть руки.

Крашенные в общажно-синий цвет стены ванной оказались лишены кафеля. С побеленного потолка грустно свисала лампочка на черном проводе, измазанным высохшими каплями известки.

Медный потемневший кран натужно заскрипел, выдавая порцию воды. Да-а… Небогато мы живем.

Я вышел из ванной и направился на кухню. Деревянное окно открыто и в воздухе летали хлопья тополиного пуха. Они перекатывались по столешнице старинного буфета дореволюционных времён. Я уселся за стол, накрытый потрескавшейся клеёнкой в зеленую клетку.

— Есть будешь? — не дожидаясь моего ответа, мать плеснула в тарелку красного, еще дымящегося борща с запахом наваристой говядины и чеснока. Достала из неказистого ЗИЛовского холодильника с выпуклой дверцей, больше напоминавшего капсулу криосна, кусок замёрзшего сала и порезала на затертой почти до дыр разделочной доске. Борщ и сало… Я чуть слюной не подавился. Ещё бы пятьдесят грамм холодненькой. Но, не надо забывать, что я вчерашний школьник. Да ещё и советский.

— Знаешь, мам, — пробубнил я с набитым ртом. — Я передумал поступать на врача. Не моё это, людей щупать и давление мерить.

Тишина повисла в воздухе. Слышно, как оглушительно тикают висящие на стене маятниковые часы с кукушкой. Хотя кукушка давно сдохла.

Мать пришла в себя и вздохнула. Села рядом, подперев голову руками.

— Как? Ты столько готовился, я работала на двух работах, чтобы достать тебе все учебники, чтобы ты ни в чем не нуждался, чтобы смог спокойно готовиться… И всё зря?

Голубые глаза матери потухли и превратились в серые. Ещё немного и в них появится блеск капель. Я поёжился.

— Не моё это, лечить людей, — как можно более мягче проговорил я.

— И кем же ты хочешь стать? На завод пойдёшь? Я думала в люди выбьешься. Хирургом станешь, ну или стоматологом. А если продвинешься до завотделением, то госдачу и квартиру дадут. Зарплата неплохая. Так и будем без телевизора жить? Наш “Рассвет” сломался, а на новый денег так и не скопили.

— На завод точно не пойду, — замотал я головой, — а учиться буду (мне всего лишь диплом нужен, но в советское время его не купить).

— И на кого?

— На милиционера.

— Пришла беда, открывайте ворота! — всплеснула мать руками. — На них что, учат разве?

— А как же… Высшая и средняя школы милиции есть. Можно сразу, конечно, пойти работать со школьным образованием, но там в армии надо отслужить вначале, и возьмут тебя только на сержантсткую должность. ППС-ником каким-каким -нибудь или в комендантскую группу на ключах сидеть. Не моё это. Мне звание надо нормальное получить. После средки оно быстрее будет — два года учёбы, и ты - младший лейтенант. Потом вышку можно заочно добить. Два года, считай, сэкономлю. Опять же гос.обеспечение, не общага, конечно, а казарма, но в штат сразу зачисляют в должности слушателя учебного заведения МВД СССР. Зарплата почти ,как рядовому капает, а это побольше, чем стипендия в меде. Стаж службы сразу идет. Так что не переживай, нормально всё будет.

Мать сидела с раскрытым ртом и хлопала глазами:

— Ты когда это всё узнал? И говоришь так странно. Будто не ты это. Не мямлишь, а все чётенько разложил по полочкам.

— Вчера всё узнал, — соврал я. — Как передумал на медика поступать, так узнал.

— У кого?

— Да там с параллельного класса один тоже туда собрался поступать. Не помню его фамилию. Он мне всё и рассказал.

— А в город какой ехать надо?

Глава 5

Скрипучий лупоглазый ЛиАЗ с шипением раздвинул створки дверей и выпустил толпу народа из своих недр. Остановка “Первомайская” примостилась у городского парка. Я вышел вслед за потоком людей из жёлтого автобуса, с немного пожамканными от времени боками, и направился прямиком к огромному бетонному забору, который прерывался шлагбаумом с будкой КПП. За забором возвышались новенькие корпуса.

Вот оно- моё учебное заведение. Что я там забыл? Хрен его знает. Как сотрудник, я подкован лучше любого советского генерала. Знаю такие фишки в расследовании, которые им и не снились. Но мне диплом нужен. Странно, но почему-то зазорным не считаю- окунуться в курсантство с нулевыми ,как моя сегодняшняя жизнь, погонами. Такое ощущение, будто раньше мне этого не хватало. Курсантом я никогда не был. В ментовку пошёл работать после гражданского ВУЗа.

Из будки высунулась молодая выбритая морда в погонах рядового. Очевидно, курсант. Но первого набора ещё не было. Сюда, наверное, перевели местных из числа слушателей из Воронежа или Волгограда. Самые крупные школы там были.

— Что хотел? — сонно проговорил постовой.

— Я поступать, — ответил я. — Узнать хочу, какие документы нужны и какие экзамены сдавать.

— Нужны письменные рекомендации из горкома комсомола, военный билет с характеристикой из военной части, где проходил службу, школьный аттестат и характеристика со школы, — выдал заученную фразу рядовой.

— Чего? — у меня отвисла челюсть. — Какие рекомендации, какой военник? У меня только аттестат и паспорт.

— Без службы в армии и рекомендаций горкома никак нельзя, — замотал головой курсант. — Я в прошлом году поступил в Волгоград. А до этого, мне ещё пришлось год после армии в ППС-никах рядовым пробегать, чтобы рекомендации получить. Потому что комсомольцем я не был тогда.

— Да ты издеваешься! — внутри меня все вскипело. — Тут школа милиции или набор в академию высшей партийной номенклатуры (знаю, что такой нет, но интересное название). — Пропусти, — категорично кивнул я. — Хочу с начальником курса переговорить.

— Не положено, — курсант бочком отошел к будке. — Он вам ничего нового не скажет.

— Посмотрим, — сказал я и шагнул к крутящейся вертушке-калитке.

— Стоять! — курсант схватился за поясную кобуру.

Ну кого ты хочешь напугать? Я уже давно срисовал, что пистолета в ней нет. Так, тряпьем каким-то для вида набита. Для местных проверяющих,наверное ,прокатывает.

— Что за шум? — зычный голос раздался у меня за спиной.

Следом за голосом появился седой полковник с выправкой солдата.

— Да вот, товарищ начальник курса, — пожаловался курсант. — Гражданский хочет внутрь прорваться.

— Зачем? — возрастной полковник сверлил меня проницательным взглядом.

— Поступать, товарищ полковник, пришёл, — с деланной бравадой отчеканил я. — А товарищ курсант рекомендации из комсомола спрашивает какие-то.

— Правильно спрашивает, — кивнул полкан. — Учиться в школе милиции СССР достойны только лучшие и сознательные граждане.

— И где мне взять эти рекомендации?

— Вы же состоите в комсомоле, молодой человек? — начкурса вскинул на меня кустистую бровь.

— Наверное, — пожал я плечами.

— Как это? Шутите? Такими вещами не шутят. Если я об этом доложу секретарю вашего отделения, исключение из рядов ВЛКСМ вам обеспечено.

— Я ему то же самое сказал, товарищ полковник, — с ехидной улыбкой распушил хвост курсант. — Не нужны нам такие в советской милиции.

— Ну, ну, Савельев, — одернул его полкан. — Не накручивай. Каждый может ошибаться. Главное, не каким ты был, а каким стал…

— Хорошо сказали, товарищ полковник, — я тоже напустил ехидства на свою рожицу и посмотрел с хитрым прищуром на курсанта. — Вот товарищ Савельев, например, сегодня тоже ошибся, когда вместо пистолета на дежурство тряпья набил в кобуру.

— Что? — полкан нахмурился. — Курсант Савельев, немедленно предъявите табельное оружие для осмотра.

— Товарищ полковник… Я-а-а… — заблеял тот в ответ.

Я молча развернулся и побрел прочь по направлению к остановке, слушая доносившиеся крики полковника.

Вот, бляха, и кончилась моя карьера мента. Это получается надо в армии вначале оттрубить, потом год на рядовых должностях помыкаться в райотделе, потом, если ВЛКСМ сочтёт меня достойным, меня направят в школу милиции. Бред какой-то. Я поступал на службу в начале девяностых. Тогда все проще было. Брали всех с улицы, лишь бы судимостей не было. Вот и получили потом ментов нулевых. Полубандитов-полуоперов.

А здесь многоступенчатая система отбора. Хотя не сказал бы, что работа престижная, не как в прокуратуре или по партийной линии если грести, но отбор проводится, прям как в КГБ СССР, только чуть по упрощённой схеме.

Я погрузился в грустные мысли и не заметил, как добрался до дома.

— А я тебя уже полчаса жду! — со скамейки возле моего подъезда вспорхнула девушка в приталенном платьице в красный горошек.

— Катя? — обрадовался я. — Привет!

Глава 6

Но за долю секунды до встречи кулака с моей челюстью я поднырнул под локоть и выбросил ответную двоечку в бульдожью морду. Щелкнули зубы “бульдога”, но он устоял на ногах. Силы удара не хватило повалить матерую тушу.

Я отскочил назад, увернувшись от его цепких лап. Туша бросилась на меня, размахивая кулаками. Еще секунда, и он сметёт меня и раздавит. Я встретил его ударом ноги, но стопа скользнула по брюху, а я потерял равновесие и завалился. Отморозок накинулся на меня сверху, вцепившись в горло руками и пытаясь задушить.

В голове загудело. Только бы не потерять сознание! Я схватил его за правую кисть обеими руками и вывернул сустав. Хруст костей и крик возвестили, что приёмчик удался. Я с трудом оттолкнул вопящее тело от себя и вскочил на ноги. Широкомордый, прижав свернутую кисть к груди, блажил и пытался встать на ноги, но адская боль не давала ему этого сделать. Я потушил его потуги ударом ноги в висок. Хрясь! И его туша расстелилась на земле без сознания.

Резкая боль обожгла бок, а в глазах потемнело. Я сразу ничего не понял. Зашатался и сполз на землю. По коже под рубахой струилось что-то теплое. Я поднял глаза, надо мной навис второй гопник с окровавленным ножом. Он лыбился и явно намеревался пырнуть меня второй раз.

— Ну что, сучонок? Готов сдохнуть? — прошипел он в ядовитом оскале.

На хрена такое спрашивать? Чтобы упиваться своей властью над жертвой? Я истекал кровью и не мог встать, но мои руки лихорадочно шарили по земле в поисках камня.

Рябой опустился на колено, вдавив ногой мою грудину в легкие. Еще немного, и хрустнут ребра. Он приставил нож к горлу:

— Спокойной ночи, фраерок!

Хрясь! — обломок кирпича впечатался ему в висок. Моя ослабленная рука не смогла проломить кость, но и этого хватило, чтобы вырубить Рябого. Он упал прямо на меня. Уже плохо соображая, я словно сквозь сон слышал, как завопила какая-то тетка:

— Убили! Милиция! Убили!

***

Просыпаться не хотелось. Тяжелая голова прилипла к подушке намертво. Блин! Видать, опять вчера отравился печенькой. Сколько раз зарекался не мешать беленькую с пивом! И на работу, наверное, уже опоздал. Или сегодня выходной? Ни черта не помню. Не открывая глаз, я пытался сообразить — почему не прозвенел будильник? Судя по громкому щебетанию воробьев и звуку автомобилей за окном уже давно белый день на дворе.

Протяжный звук пионерских горнов резанул по ушам. Вслед зазвенел задорный детский голосок:

— Здравствуйте, ребята! Вы слушаете пионерскую зорьку!

И тут я все вспомнил. Открыл глаза. Все немного в тумане.

— Панов! Выключи радио! Ты не один в палате! — отчитывал кого-то сварливый женский голос.

Я огляделся. Лежу на пружинной кровати под капельницей в просторной комнате с крашенными до уровня плеч стенами и побеленным потолком. Кроме моей кровати, здесь еще пять таких же. На некоторых сидят люди в больничных пижамах и читают газеты. В проходе, уткнув пухлые руки в бока, стоит наливная тетка в белом халате с “гнездом вороны” на голове. На вид ей лет тридцать-сорок. Точнее не могу определить. Такая дородная дама может оказаться как и молодой, так и чуть забальзаковского возраста. Еще эта дурацкая завивка на голове. Напоминает кудрявого льва или Пугач`ву. Не пойму, кого больше.

— Очнулся? — она приблизилась ко мне и потрогала лоб, затем повернулась в сторону выхода и крикнула. — Виктор Петрович! Студентик очнулся.

В палату зашёл врач. Седые, давно нестриженые волосы выбивались из-под примятого белого колпака. На грудном вырезе халата проглядывали пиджак, рубашка и галстук. Как ему не жарко летом в тридцати одёжках?

Виктор Петрович поправил круглые очки и присел рядом на табурет. Щупал, слушал и что-то еще делал с моим ослабленным тельцем.

— Ну что, герой? — улыбнулся не по годам белозубой улыбкой врач. — Как себя чувствуешь?

— Как в морге, — ответил я. — Но только жрать хочется.

— Шутишь! Это хорошо. Значит, недельки три еще, минимум, протянешь.

— Как недельки три? — встрепенулся я. — А потом что?

— А потом выпишу тебя.

Я с облегчением выдохнул. А старик тоже умел прикалываться.

— Ты сейчас находишься в отделении хирургии городской больницы. Ранение у тебя проникающее, колото-резаное в брюшную полость, неглубокое, и органы не задеты, — продолжал врач. — Операцию я провел, все заштопал. Крови ты потерял чуть лишнего, но организм молодой и здоровый. Заживет всё, как на бездомном псе. Считай, будто мы тебе аппендикс вырезали. Почти то же самое. Прописываю покой, обильное питьё и капельницы с антибиотиками, витаминчики в уколах. Вот все твои потребности в ближайшие несколько недель.

Я попробовал встать.

— Тише, — подскочила ко мне пухлобокая медсестра и попыталась всучить утку. — Сможешь сам или помочь?

— Всё нормально… — процедил я, борясь с болью. — Я до туалета сам дойду. Типа аппендицит же всего лишь вырезали.

Но в этом я немного ошибся, боль не дала мне сделать и шагу. Пришлось воспользоваться услугами тётки со сварливым голосом. Ей, конечно, не привыкать управляться с уткой. А у меня чуть травма детства не приключилась. Все-таки я привык делать такие дела в одиночку и без тесного контакта с другими людьми.

Глава 7

Только я собрался выразить свой щенячий восторг по поводу визитёров (девица, что пришла ко мне — это, наверное, Косичкина), как медсестра обрезала:

— Посетителей мы не пустили, посещения тебе пока противопоказаны.

— Ты что, Лен? — я резко встал с кровати (хотелось показать, что я живее всех живых) но скрючился от боли и плюхнулся обратно. — Прокурорскую же пустили.

— Это другое, у неё служба, а мамка подождет. И девка твоя подождёт.

— Нет у меня девки, — хитро улыбнулся я. — Пойдёшь за меня, когда на ноги встану? Остальное у меня всё работает. Хоть щас в бой…

— Да иди ты! — засмеялась и замахала дутыми ручонками медсестра. — Жених нашелся. Стручок еще не оперился, а все туда же.

— А ты что, проверяла? — подмигнул я. — Пока я без сознания был? Да?

— Ох, Петров, дождёшься ты у меня! Уговорю доктора уколов тебе прописать. С самым огромным шприцем к тебе приду.

— Да, ладно, — миролюбиво проговорил я. — Шучу я, Ленок. Не буду на тебе жениться. Ты слишком хороша для меня. Королева прям… В белом вся. Белая королева.

— Спасибо, хоть не снежная.

***

Потянулись однообразные дни… Без телека, и ноута болеть реально плохо. День сурка, я бы даже сказал, день спящего сурка. Хотя, телевизор в больнице имелся. В холле коридора на тумбочке расположился черно-белый “Рекорд” с бухающей при каждом повороте круглой переключалкой каналов.

Советские МИГи и танки самые лучшие в мире, а пульты для телевизоров до сих пор не научились делать. Но смотреть по такому ящику было нечего. Каналов всего два: первый и второй. Иногда на обоих одновременно вещал бровастый вождь о достижениях советского народа в области сельского и другого важного для экономики дружественных стран, хозяйства. После Леонида Ильича непременно показывали балет из Большого театра или выступление симфонического оркестра. Вечером на экране мелькали вести с полей и репортажи про героев сталеваров и других шахтеров.

Выходил я к телеку нечасто. Репортажи о лучшей на свете стране звучали как-то немного фальшиво. Я знал эту страну изнутри, а не из выпуклого экрана. Не всё так радужно, как вещают дикторы. Но, с другой стороны, не всё так плохо.

У нас нет бедных, но мы с матерью живём от зарплаты до зарплаты. И многие так, но никто не жалуется. Не принято жаловаться. Потому что скоро настанет то самое будущее. Мы построим его упорным трудом под руководством КПСС. Эх… Какие мы были наивные.

Соседи по палате попались мне неразговорчивые. Шахматист больше со мной не играл, а пытался найти соперников из соседних палат. Лена заходила теперь не так часто. Только с капельницей и уколами. Кризис для моего здоровья прошёл, и необходимость меня ежечасно проверять отпала. Как-то даже скучно без нее стало. Хорошая девка, но ворчит много. По должности ей положено…

Мать и Катю пропустили ко мне только через два дня. Обе повсхлипывали и попричитали, намочив пижаму на моей груди теплыми каплями. Повздыхали и посетовали на то, какой я безрассудный, что ввязался в драку со взрослыми мужиками, да еще и с настоящими преступниками.

Знали бы они, что это еще не совсем настоящие. Продавали баксы за рубли, что такого? И то, скорее всего, это были не сами барыги, а их подручные. Курьеры, что выполняли грязную работу. Валютчики в эти времена занимали вершину пищевой цепочки среди спекулянтов. По внешнему виду и одежде их легко было спутать с высшей чиновничьей прослойкой. И хоть за их делишки была предусмотрена даже смертная казнь, жилка предпринимателя и жадность брали своё, и они продолжали совершать преступления. Хотя, какие это преступления? Скажем так: нарушение советского законодательства. Не более. Здесь все операции с валютой разрешены только соответствующим госструктурам. Но на гопников я зуб точил не за валюту. Они меня пришить пытались, и это — реальная статья.

Сейчас, как следствие повернёт: либо покушение на убийство, либо умышленное причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц. Не успел сюда попасть, как меня чуть не убили. Надо будет поаккуратнее здесь. В том времени меня убил друг, а в этом я пожить хочу. Тем более, молодой еще, нецелованный.

В том, что я умер в своем мире, я больше не сомневался. Мое сознание плотно обосновалось в теле комсомольца и уже научилось использовать его память. Теперь меня из его тела метлой поганой не выгонишь. Жалко, конечно, комсомольца, но судя по всему, он погиб, когда упал с лестницы. А моя энергия каким-то образом оживила тело. Когда я очнулся на лестничном пролёте в школе, было такое ощущение, что затылок проломлен. Но боли не было. Я лишь чувствовал тепло, и непонятное покалывание в затылке. Будто кости срастались. Каким-то фигом переселение моего сознание воскресило тело с проломленной головой. Так что я не виноват в гибели Андрея Петрова. Его, по сути, убил по неосторожности Быков.

Спасибо, конечно, ему. Не хотелось бы мне в аду сейчас париться. В рай меня точно бы не взяли. Из семи смертных грехов я совершил девять. Всяко фейс-контроль бы не прошел в богоугодное заведение. Тем более, за всю жизнь не молился ни разу. С богом у нас как-то сразу не заладилось. Он в мою жизнь не лезет, я ему не мешаю…

Однажды утром в нашей палате нарисовался заведующий хирургическим отделением. Его выпученные, как у Голума глаза суетливо бегали по сторонам. Он подошёл к моей кровати, шумно выдохнул и ослабил галстук на взмокшей шее.

Глава 8

Я разорвал конверт и извлёк серый лист бумаги с машинописным текстом. В левом верхнем углу красовался угловой штамп с гербом СССР и регистрационными исходящими данными, вписанными от руки.

В письме, напечатанном от имени начальника школы милиции полковника Рокотова П.С., говорилось о том, что, учитывая мои недавние заслуги в обеспечении правопорядка и твердую гражданскую позицию, связанную с намерением служить трудовому народу, методический совет Новоульяновской СШМ совместно с горкомом КПСС приняли решение о предоставлении мне права поступления в ведомственное учебное заведение без прохождения службы в ВС СССР. Но, учитывая состояние моего здоровья, длительность периода реабилитации, и упущенные сроки подготовки личного дела (на меня, как на кандидата на поступление) со всеми необходимыми проверками и запросами мне рекомендуют поступать в Новоульяновскую среднюю школу милиции на следующий год. Либо в любое другое ведомственное учреждение системы высшего профессионального образования, где служба в армии не требуется.

Я поскреб макушку. Сложил письмо и засунул в карман. Ну что ж… Кто говорил, что будет легко?

Профессия милиционера здесь не слишком престижна. Работа опасная и не из легких, денег не особо много. Тракторист в колхозе больше зарабатывает. Но милицию уважают. Считают ее народной. Я застал немного антураж этой эпохи, когда пришел в органы на заре девяностых. А потом начался бардак и упадок. Рухнул СССР и не только. Пострадало не только МВД. Многое в нашей жизни обесценилось.

Но всё, что ни делается - всё к лучшему. Возможно, у меня есть шанс изменить не только свою жизнь, а нечто большее. Хотя, считается, что систему изменить нельзя. А сломать? Но пока рано об этом думать, я ещё даже в милиции не работаю, а уже собрался её реформировать.

***

В больницу мне стали приходить коллективные письма от пионерских школьных дружин. Ребята желали мне скорейшего выздоровления и присылали свои рисунки. На них смелый комсомолец волочит по земле по направлению к зданию с надписью “МИЛИЦИЯ” двух злодеев с рожами бармалеев. Приятно, конечно, но слава вещь такая своеобразная. Как палка о “трех” концах. Не знаешь, потом откуда и что прилетит.

Сегодня ты на вершине, а завтра падать высоко будет. Неважно, какие у тебя заслуги и сколько пядей во лбу отрастил. Как только становишься ненужным системе, тебя быстро заменяют другим винтиком. Более ладным и складным.

Я пока оказался нужным. В нужном месте и в нужное время молодой строитель коммунизма проявил отвагу и предотвратил незаконные вливания в советскую экономику буржуазной валюты. Это яркий пример превосходства советского человека перед меркантильным буржуазным населением загнивающего и неблагополучного Запада.

Выписали меня из больницы чуть ли не с оркестром. Как говорится, провожали и порвали два баяна. Медперсонал вздохнул с облегчением (кроме Ленки, та чуток взгрустнула даже), особенно радовался завотделением. Непросто ему с таким пациентом было. Сам виноват. Не люблю я таких скользких людей. Нехорошо это — леваком при такой должности промышлять. Меня от этого немного коробит. Ничего не поделаешь - издержки бывшей профессии.

Медаль мою мать повесила на стену в зале на самое видное место. Прицепила на подушечку для игл, а сами иглы убрала в коробочку. Показывала награду нашим редким гостям и с гордостью рассказывала историю, прочитанную ею в газете.

Из гостей у нас бывали лишь две её подруги, что работали в той же сберкассе, да соседка тетя Клава. Старая, но ещё крепкая женщина с прищуром на один глаз. Говорят, она во время войны снайпером была. Не любила про это рассказывать. Потому, что крестик на шее носила. По вере нельзя ей людей убивать. Фашисты, конечно, не люди, но для боговерующих, каждая тварь в человеческом обличье — человек.

Со школой милиции я пролетел, но надежды не терял. Дождусь следующего года, а там видно будет. Может, на вышку замахнусь. Просто не хочется терять несколько лет и учиться в высшей школе. Средка в самый раз была бы. Учить меня — только портить. А вышку ради диплома потом заочно добить можно.

Прошёл месяц после моей выписки из больницы. Мать так и вкалывала на двух работах, чтобы прокормить такого бездельника, как я. А жрал я за двоих. Потому что совсем пошёл на поправку, и “растущий” организм запустился на полную катушку. Я даже пытался делать лайтовую зарядку по утрам.

Если поступить не получилось, то задача номер р-раз на ближайшую жизнь — это устроиться на работу. Без образования (вернее, без диплома) особо не разбежишься: работягой на завод или на стройку.

Я всё у соседки тети Клавы разузнал. Её рабочий стаж на фабрике перевалил далеко за сорок, и в этом вопросе она разбиралась, как никто другой.

В это спокойное и вялотекущее время подростков брали учениками везде: на любую рабочую специальность (при наличии мест и потребности). Полдня помогаешь мастеру-наставнику (принеси подай, пошёл, не мешай…), полдня посещаешь школу, которая тут же на заводе функционирует. Как правило, полгода — и разряд. Экзамены на разряд принимает комиссия из наиболее опытных рабочих. Если знания и навык фактически имеются, только корочек нет — порядок тот же, но экзамен примут раньше. Для одного комиссию собирать не будут, она раз в месяц проводится, а то и реже. Даже когда после ПТУ парень (или девушка) приходит со вторым-третьим разрядом, всегда начинает свой трудовой путь только под руководством наставника. И он несёт солидарную ответственность за качество работы и безопасность подопечного. Именно тогда родилась шуточная фраза "забудь всё, чему тебя учили". Зачастую специфические знания конкретного технологического цикла, которые передавал наставник, превышали в объеме академическую начитку многократно

Глава 9

— Мне почти восемнадцать, — отмахнулся я, не зная, то ли радоваться своему возрасту, то ли наоборот.

Не привык я, чтобы на меня с высока смотрели. Даже Пете не позволял. Начальнику своему непосредственному. Поэтому выше майора не поднялся. Больше, чем три срока переходил, а подпола так и не дали.

До реформы (когда милицию переобули в полицию) проще было. Два срока отходил по званию, и могли сверх потолка присвоить. Ну или перекинуть временно на должность повыше: на зама или начальника отдела. А после двенадцатого года лавочку прикрыли. На всё наше управление лишь раз в год сверх потолка звание присваивали только одному человеку. Мероприятие сие приурочивалось к профессиональному празднику. По представлению через Москву полковника давали в качестве поощрения какому-нибудь отличившемуся подполу. Но, бывало и тому, кто с начальством Вась-вась. Естественно ,я в число ни первых, ни вторых не входил. Рожей и характером не вышел. Сам себе удивляюсь, как ещё столько лет продержался и меня не сожрали.

Ну, а с другой стороны, кто бы лямку тянул? Рядовые темнухи, что вводили в ступор мажорный молодняк, я часто раскрывал, не выходя из кабинета. Пара звонков соответствующему контингенту, что на связи со мной были, и ФИО жулика у меня в блокноте. Отрывал листочек и отдавал летёхам. Те радостно бежали крепить злодея. Радостно — потому что палка им достанется. Тот, кто воришку задержал, тот и раскрыл считается.

Но мне не жалко. Палки я солить не собирался. Их и так у меня хватало. Потому что всех воришек, мошенников и других маргинальных элементов знал на районе. Кто, когда откинулся, кто чем живет, кто, что замышляет. Участковые ко мне бегали проконсультироваться и поспрашать за кражи банок из погреба и других куриц. Помоги, дядя Андрей, подскажи, кто мог велик из подъезда стырить.

— Сегодня сможешь приступить? — вывела меня из размышлений Маша.

— Конечно, — кивнул я.

— Ну вот и хорошо, сейчас машина как раз подойдет. Ящик-то с водкой поднимешь? Не надорвешься?

— Это я с виду дохлый, Маша, а внутри паровоз, только что без трубы, — улыбнулся я. — Меня Андрей, кстати, зовут.

— Ого, — Маша вскинула черные дуги бровей. — Твой настрой мне нравится. Сработаемся, студент.

Тентованный ГАЗик пришёл через полчаса. Сегодня Маше не пришлось просить водителя разгружать его за деньги и самой расставлять бутыли по полкам. На мне она, конечно, явно экономила, зарплата грузчика всяко больше трешки в день. Но за несколько часов работы это норм. Как “внештатный сотрудник” я не обязан был целый день торчать в магазине.

Сделанные из металлического прута ящики перетаскал минут за сорок. Их оказалось больше, чем я ожидал. Всегда у нас народ любил выпить. Но я особо не торопился. Спешить некуда. Главное, сразу не надорвать неокрепшее тело.

Честно говоря, всегда мечтал немного поработать грузчиком. Естественно, в молодом возрасте я об этом даже не задумывался. В биографии любого видного деятеля всегда значилось “жирной” строкой, что трудовую деятельность он начинал рабочим на заводе, на стройке или другим грузчиком. Грузчик круче. Потому, что звучит, как дно. И тем почётнее взлет. Как говорится, из грязи в князи. Кредит доверия к таким людям у граждан больше был. Мол, смотрите, с самого низа поднялся. Сам.

Самое время отдохнуть. Скучающий водила в кепке, как у Ашота ,угостил меня сигаретой. Дешеёвая советская “Прима” в красной картонной пачке с надписью: “цена 14 коп”.

Я затянулся и закашлялся. До конца докурить не удалось. Молодые легкие оказались непривычны к едкому дыму натурального табака. Я протёр слезящиеся глаза и выбросил бычок.

Водитель посмеялся, похлопав меня по спине. Мой мозг хапнул никотина и немного поплыл. Минута эйфории в смеси с кашлем. Ну на хер это курево. Хотел проверить, нужно ли оно мне теперь. Убедился, что нет. По крайней мере, пока.

После небольшого отдыха я перетаскал недостающие бутылки в торговый зал из подсобки и расставил их на полках “по рангу”. На все ушло часа два с половиной. Мышцы ,конечно, тряслись с непривычки и немного ныла спина, но в целом ничего.

Получив первую заработанную в этой жизни трёшку, я со спокойной совестью отправился в “Универсам”. Купил молока в картонных пирамидках, шмат докторской, пачку масла и две булки хлеба. Черного по 16 копеек и белый по 20. С авоськой продуктов (её взял там же) гордо зашагал домой. Кормилец, блин, идёт.

Такой гордости у меня не было, даже когда я получил свою первую ментовскую зарплату. Не помню, сколько там было, но половина зарплаты сразу же ушла на ее обмывание. Причем, торжество устроили без изысков с соратниками по оружию прямо в рабочем кабинете начальника уголовного розыска. Тогда еще можно было в кабинетах вечерком отмечать наступление пятницы, день чекиста - так мы называли двадцатое число каждого месяца (день зарплаты), и другие еженедельные праздники.

***

Отработал пару дней грузчиком. Тело к нагрузкам привыкало быстро. Не самая плохая оболочка мне досталась, думал сложнее будет.

Утром даже решил сходить в спортзал. До работы было еще время было. Хотелось поскорее набрать форму, соответствующую моему характеру (ох, сколько же еще пахать придется). Попробуем нагрузить тело железом. Ежедневная битва с ящиками в магазине показала, насколько я ещё далеко не Геракл.

Качалок и тренажерок в семидесятых особо не было. Было модно качаться “кусками рельсов” в подвалах, бегать от милиционеров и быть похожими на Гойко Митича — индейца всех времен и народов.

Глава 10

Еще одна неделя пролетела, как миг. С утра и до позднего вечера я крутился, словно белка в беговом колесе: до обеда тренировка по боксу. После обеда — работа в магазине. Вечером, если оставались силы, забегал в библиотеку и продолжал постигать тонкости бытия эпохи застоя. Хотя здесь это время называется эпохой развитого социализма. Второе название мне больше по душе. Тихо здесь, спокойно. Всё просто: враги за бугром, а здесь справедливость, счастье и партия. В новостях один позитив: сколько зерна намолотили, какую огромную Саяно-Шушенскую ГЭС в Хакасии отгрохали. Самую большую в мире. Как раз в этом году запустили первый агрегат. Правда он потом накроется в 2009-м и унесет десятки жизней из-за халатности и нарушения правил эксплуатации. Но это уже другая история и другая эпоха.

Из-за нагрузок мой “растущий” организм потреблял калорий столько, сколько борец сумо. Но ежедневный заработок давал мне возможность прокормить “японца” внутри меня.

Я включил в свой рацион сыры, курицу, рис, гречку, кефир, сырые яйца и творог. Нужные продукты не всегда удавалось купить в одном магазине. Приходилось немного побегать и в очереди постоять. Дефицит в семидесятые никто не отменял. Полупустые полки в магазинах для меня поначалу выглядели дико, но потом привык и старался закупаться впрок, насколько позволяла заработанная сумма.

Распространенная мода на книги, хрусталь и фарфор меня не трогала. Деньги я тратил только на продукты и в давках за пятитомником Дюма (отца или сына, хрен их разберет, обоих звали одинаково), или за очередным переизданием Достоевского, не участвовал.

Книги такие скупали массово, но читать их особо никто не собирался. Но люди готовы были за них “биться” в очередях и платить деньги, чтобы заполнить изданиями в солидных твёрдых переплетах с золотистым тиснением “стенки” и мебельные гарнитуры. Это придавало престижа для любой квартиры.

Интересная штука. В моем времени карьеру делали ради денег и статуса, а здесь стимулом служил доступ к дефицитным товарам. Чем выше человек в иерархии системы, тем у него больше возможностей. Особый доступ к дефицитным товарам имели люди, продвинувшиеся по служебной лестнице. Писатели, актеры, ученые, руководители предприятий, отраслевые управленцы, функционеры и другие шишки. У всех были свои спецмагазины и спецпайки.

А я собирался стать простым милиционером. Ну и ладно. Не хлебом единым… Советский милиционер - профессия не денежная, но уважаемая. Здесь на человека в форме не принято кидаться. Зачастую ППС-ники даже дубинки не носили. Дубинки эти ввел товарищ Щёлоков, подсмотрев ноу-хау у западных полицейских. Прогрессивный мужик, жаль, что потом застрелится. Однако, сейчас его нововведение, которому было присвоено наименование «палка резиновая», вызвало некий моральный протест у советских милиционеров. Рука не поднималась замахиваться «буржуйской» дубинкой на своих сограждан, как бы те ни буянили и дебоширили. В результате ППС-ников освободили от необходимости носить дубинки. Резиновые палки лежали в дежурках, но практически не использовались. Они получат распространение только с появлением подразделений ОМОНа в конце 80-х годов.

Еду я готовил в основном сам. За годы холостяцкой жизни научился мастрячить нехитрые блюда. Картошка с тушенкой или макароны по-флотски получались вполне съедобными. Хотя, такие блюда трудно чем-то испортить. На приготовление классического советского борща я пока не замахивался. Его варила мать. Он у нее получался самым вкусным, с глубоким красным цветом и с запахом тмина и базилика. Только не свежеприготовленный, а тот, который постоял сутки в холодильнике — как говорится, настоялся. Уплетал я его с корочкой черного хлеба, натертой чесноком и приправленной солью.

Мать не могла на меня надивиться, но после случая с валютчиками, уже начала привыкать ко мне новому. Все перемены во мне она объясняла переходным возрастом, приход которого немного задержался у её сына. А тут школу закончил и взрослым себя почувствовал. Психологическую составляющую ещё приписала.

Мне удавалось успешно притворяться её сыном (хотя генетически я и есть сын), так как мы мало общались: она допоздна на работе и я весь в делах. Приходил домой, ужинал и заваливался спать в девять вечера. Организм интенсивно перерабатывал молочную кислоту и требовал подзарядки. Никогда так рано не ложился. Но к этому привык быстро. Когда нет интернета, телевизора, мобильника и прочего мусора, и когда усталость оседает свинцом на веках, научиться засыпать в девять вечера очень легко.

Мать часто говорила, что я становлюсь похожим на своего отца. Очень хотелось поинтересоваться, а где же батя пропадает, и почему этот сукин сын бросил жену и маленького ребенка без содержания (мой реципиент его не помнил почему-то, значит, уход пращура состоялся очень давно).

Но я всякий раз себя сдерживал, чтобы не задавать лишних вопросов. Не хотел спалиться на этом, а по-другому разузнать об отце как-то случая не представлялось. Но если я похож на него, значит не такой уж он и плохой. Наверное… Или наоборот. Отморозок.

Я постепенно узнавал о жизни прошлого себя, кое-что сам вспоминал, кое-что из немногочисленных разговоров с матерью. И входил в роль молодого комсомольца.

Планы на туманное будущее прорисовывались теперь четче. На следующий год в средку пойду, зеленый свет мне дали, только надо будет к экзаменам подготовиться. А пока поработаю на заводе. Через недельку уже можно медкомиссию проходить. Я бы хоть щас, конечно, - чувствовал себя нормально. Но сроки реабилитации ещё не выходил. Они только через неделю истекают.

Глава 11

В пятницу вечером Саныч собрал всех воспитанников на генеральную уборку боксёрского зала. Мне не особо хотелось возиться с тряпками и ведрами, но пришлось тоже прийти, чтобы не уронить репутацию в глазах тренера.

Он относился ко мне с некоторым уважением. Не знаю почему. На других воспитанников часто покрикивал. Называл ленивыми курицами и часто назначал штрафные отжимания. Заматерился на занятии — двадцать отжиманий, тренировку без причины прогулял — пятьдесят. С куревом спалился — вон из секции.

Про себя тренер рассказывать не любил, я так и не знал, есть ли у него семья, где и чем он живет. Хотя, и так ясно, чем. Часть своей зарплаты он нередко тратил на обновление нехитрого боксерского инвентаря: лапы, боксерские мешки, скакалки. Это навело меня на мысль, что Саныч, все-таки, волк-одиночка. Вряд ли бы старая волчица (а молодая тем более), позволила ему личные деньги обращать в пользу секции.

И ходил он всегда, будто на танцы собрался. На вечер “Для тех кому за тридцать”. Подтянутый, гладко выбритый дедок, со старательно прилизанными остатками седых волос. Только неизменную красную олимпийку никогда не снимал. Даже в жару с длинным рукавом ходил. Один раз рукав немного задрался, обнажив запястье. Я успел заметить синеву татуировки. Что-то Саныч скрывал.

Да пофиг. Мужик он настоящий, сразу видно. А тараканы и другие насекомые в голове у каждого разумного существа должны быть. Главное, не выпускать их на волю, а держать под стеклом и поменьше кормить бессмысленными терзаниями.

Был еще один “грешок” у Саныча. Официально детей можно было записывать в секцию бокса с двенадцати лет, и на соревнованиях самая младшая возрастная категория была именно такой. Но Саныч на свой страх и риск брал и более мелких. Просто не светил ими, на соревнования не возил и тренировочных спаррингов им не устраивал. Мальки занимались ОПФ, молотили по лапам и мешкам. Осваивали скакалку и другие прыганья. За такую самодеятельность тренеру могло прилететь из комитета по спорту, но чиновники смотрели на это сквозь пальцы, так как его секцию посещала парочка ребятишек, чьи родители прочно обосновались в исполкоме.

Я продуктивно занимался боксом, и Саныч даже собирался выставить меня на городские соревнования. Но я отмахивался. Говорил, что скоро на завод устроюсь и неизвестно, что с тренировками получится.

В спорте я продвигаться не планировал. Спорт - штука непредсказуемая. Пока молодой и здоровый — звезда, а потом (если только ты не олимпийский чемпион) про тебя через месяц уже забудут.

Моя задача - набрать форму и пробиться в ментовку. А там дальше вперёд двигаться. Не думал, конечно, что в этом будут такие сложности. Форму набрать оказалось гораздо проще. В моем времени, все наоборот было.

Субботник был в самом разгаре. Малышня усердно шоркала пол и крашеные стены тряпками, натёртыми кусками хозяйственного мыла, а мы с Быковым, как самые старшие, таскали вёдра с водой.

Саныч заложив руки за спину вышагивал по залу, как птица-секретарь в поисках сусликов, периодически тыкая заскорузлым пальцем в недочёты уборки своих подопечных.

— Это хорошо еще-окон здесь нет, — вздыхали пацаны. — А то бы совсем погибли.

Так называемый субботник, вопреки завещаниям человека с бревном, проходил в спортзале не раз в год, а каждый месяц. Это не очень им нравилось.

Но Саныч любил чистоту. Штатная уборщица больше грязь размазывала, чем убиралась, умело используя для этого кусок вонючей мешковины и почерневшую от времени деревянную швабру.

Когда уборка, наконец, закончилась пацаны радостно побросали ведра и поспешили смыться. Но Саныч их отловил и заставил всё за собой убрать. А особо шустрых, перемыть еще пол в дальнем углу.

Домой мы пошли уже когда начинало темнеть. Погода стояла пасмурная и набежавшие тучки раньше времени погасили закатное солнышко.

Мы с Быковым вышли из спортзала вместе.

— Может по пивку? — неожиданно предложил он.

Я с удивлением на него уставился. С чего это он вдруг такой добренький? Я представил кружку пенного. Вдруг нестерпимо захотелось попробовать здешнего пива. Раньше часто баловался чешским нефильтрованным, а как сюда попал, ни разу не выпивал. Молодой ещё и не хотелось, пока Быков не напомнил.

— Нам не продадут, — я задумчиво поскреб макушку с отросшими вихрами. — С восемнадцати же только.

— Еще как продадут. Ты на меня посмотри. Многие думают, что мне под тридцать. Или ты пиво ни разу не пил?

— Такое точно не пил.

— Тут пивнушка недалеко есть. Она сегодня допоздна, суббота же.

— Ну веди.

Мы прошли несколько кварталов и очутились на улице Мира. Пивнушка, она же, пивбар, оказалась в старинном доме дореволюционной постройки с огромными арками окон и щербатыми колоннами при входе. У ее крыльца паслась стая наглых голубей, выпрашивая у прохожих семечки и прочие крошки.

Мы шагнули внутрь. В пелене дыма вырисовывалось множество круглых столиков, намертво привинченных единственной длинной ногой к полу. Словно гигантские грибы, они усеяли просторное помещение с высоченным потолком и карнизной лепниной.

В воздухе висел стойкий запах табака и свежего перегара. Еле слышную музыку, доносившуюся из транзисторного “Маяка”, что примостился на широком подоконнике, заглушал звон кружек и шумные разговоры многочисленных посетителей.

Глава 12

На проходной Новоульяновской фабрики музыкальных инструментов пахло лаком и свежей древесиной. Я остановился возле вертушки.

— Вы к кому? — из стеклянного “скворечника” высунулся престарелый вахтёр.

Судя по седине и морщинам, работает он здесь со времён сотворения мира и каждую собаку в лицо знает. Поэтому чужака сразу вычислил. Тем более, фабрика всего-то на три-четыре сотни рабочих мест. За годы служения привратником можно всех выучить.

Находилась эта небольшая фабрика почти в центре города. Раньше с расположением подобных учреждений не заморачивались. Часто они обрастали жилыми кварталами и превращались в города. Как Пермь или Барнаул, например.

— Добрый день, — я вытащил паспорт, дабы ключник внес мои данные в журнал посетителей. — На работу пришёл устраиваться.

Но вахтёр отмахнулся и даже в книжицу не заглянул (эпоха террористов здесь ещё не настала):

— Отдел кадров — второй этаж налево. На двери увидишь табличку: Зверева Раиса Робертовна. Это наша главная кадровичка, тебе к ней.

— Спасибо, отец, — я засунул паспорт в карман и крутнул вертушку.

Какое интересное имя. Рычащее. И в имени, и в отчестве, и в фамилии буква “р”. Я шагал по направлению к длинному двухэтажному бетонному зданию серо-грустного цвета. Единственным его украшением был огромный красный транспарант над входом, который гласил: “Борись за честь фабричной марки”.

В руках я нёс журнал “Работница” (его выписывала мать) с вложенным в него нехитрым набором документов: школьный аттестат, характеристика из школы и медицинская справка.

Характеристика меня особенно радовала. Марь Андревна написала от души. Всю правду. Особенно мне нравилась фраза: “По характеру спокойный, уравновешенный, избегает конфликтных ситуаций. Проявляет скромность и сдержанность. Со сверстниками немного замкнут. Со старшими вежлив и тактичен”.

С такой характеристикой мне везде зелёный свет. Вот только в космонавты не возьмут. Судя по бумажке — стержня во мне нет. Даже самого тонюсенького. Эх, Петров… Как же ты жил?

Административные помещения фабрики располагались прямо в том же здании, что и цеха, только этажом выше. Я вошёл внутрь и очутился в просторном полутёмном коридоре. По его ответвлениям шнырял рабочий люд в производственных халатах темно-синего цвета. Слышалось жужжание механизмов и стук молоточков. В воздухе висел резкий запах скипидара и краски.

Фабрику эту мне соседка тетя Клава посоветовала. Сюда без разряда легко устроиться учеником мастера. Платят здесь поменьше, чем на более серьезных производствах, поэтому очереди за вакансиями сюда не выстраивались. Ну, и нагрузка здесь не такая, как в плавильном цехе или другой хлебопекарне.

Бетонная лестница с перилами, выкрашенными в цвет пола, привела меня на второй этаж. Серые стены здесь уже были намного чище и почти без закопченных разводов и пятен.

Я нашел нужную дверь с табличкой “Начальник отдела кадров” и постучал. Никто не ответил. Я потянул за ручку и вошел внутрь. За огромным письменным столом из советской полировки сидела дама неопределенного возраста. На вскидку лет сорок пять примерно. Но её фабричный внешний вид не позволял достоверно определить возраст.

Типичная производственная мышь. Обсосыш-хвостик вместо прически, непонятного фасона блузка из ткани, больше похожей на мешковину. Но черты лица чуть заострены и веет от них совсем не мышкиным характером. Фигура подтянутая и без лишних отложений. Её бы приодеть да макияж с причёской навести, вполне была бы ничего. А так, будто в запоздалом декрете сидит.

Дама усердно водила перьевой ручкой по желтому листу производственного бланка. А она еще и консерватор. Перьевыми ручками уже пользовались мало. Они остались только в некоторых школах. Многие учителя считали, что шариковой ручкой невозможно выработать красивый почерк. Вот и заставляли детей до сих пор писать чернилами.

— Здравствуйте, — сказал я погромче, хотя и так знал, что мое присутствие не осталось незамеченным.

Но товарищ Зверева продолжала делать вид, что я воздух, и что она очень занята.

Наконец женщина соизволила оторвать хмурый взгляд от бумаг и перевести его на меня:

— Вам что?

— Раиса Робертовна, — как можно вежливее проговорил я (с кадрами лучше дружить). — Я пришел узнать о вакансиях. Говорят, к вам можно устроиться на работу. Я в этом году закончил десять классов. Готов трудиться на благо Родины.

Мой дружелюбный тон, и то, что я назвал ее по имени, не произвели на кадровичку никакого впечатления. Она смерила меня надменным взглядом, словно выбирала раба на невольничьем рынке, и небрежно бросила:

— Давай документы.

Я развернул “Работницу” и вывалил на стол свои бумажки. Зверева взяла книжицу с серой ледериновой обложкой и надписью: “Аттестат о среднем образовании”, развернула и, постукивая “хищным когтем” по глянцу столешни, стала внимательно его изучать. Ногти — это единственное, что было в ее марафете на пять балов. Красные, наточенные, как зубы василиска.

А еще я разглядел на её талии красный поясок. По цвету он никак не сочетался с блузкой. Я задумался... Где же я видел этот поясок раньше? Хм-м… Да где угодно. Мало ли красных ленточек в Советском союзе. Красный — пока один из модных цветов.

Глава 13

Деньги, что я занял у Маши, я передал Быкову. Он чуть не задохнулся от благодарности. Смотрел и хлопал на меня щенячьими глазами, до последнего момента не верил, что я ему помогу в этом скользком вопросе.

Честно говоря, я бы на его месте тоже не поверил. В школе он был моим врагом, но я этого не помнил. А сейчас я почему-то к нему проникся. Возможно, потому что во всем этом огромном мире у меня не было ни друга, ни товарища. Не нажил школьник Андрей Петров круг общения.

А у Быкова с тех пор, как уехала Катя (интересно, поступила она в медицинский или нет?) всю спесь, как рукой сняло. Правильно говорят, женщины во всем виноваты. А мужики никогда не виноваты. Они просто козлы.

— Спасибо, Андрюха! — наконец смог вымолвить Быков. — Я отдам, честно отдам. Уже скоро на работу выйду. С зарплаты сразу. Ну может не всю сумму. Смотря сколько мне там заплатят в первый месяц. А остальное…

— Не благодари, — оборвал его я и поморщился. — Это еще только полдела. Самое трудное, чую, впереди будет.

— Подожди, Андрюх, — Быков мусолил купюры. — Тут больше, чем надо.

Он озадаченно уставился на меня

— Вот я про что тебе и хотел сказать. Ты думаешь Гоша Индия так просто тебе с крючка даст спрыгнуть?

— Не понял, — брови Быкова встали домиком. — Поясни.

— Не тупи, Тоха. Он барыга, он этим живет. Ему выгодно, чтобы человек не мог сразу расплатиться.

— Это почему? — Антон почесал затылок. — Я же наоборот - ему вернуть долг хочу.

Я вздохнул. Тяжело разговаривать с человеком, который не знает, что такое кредит и ипотека. Хотя в СССР они вроде бы были, но явно использовались далеко не с таким размахом.

— Короче, — сказал я. — Схема наживы у таких “ростовщиков” простая. По принципу ломбарда. Чем больше не отдаешь, тем больше должен. Понял?

— Понял. Так я же сегодня отдам. Больше тянуть не буду…

— Есть у меня нехорошие предчувствия, что не получится у тебя рассчитаться полностью. Припишет он тебе проценты или другую холеру придумает. И потом... Мы его шестерок отмутузили. Слишком рано не радуйся. Послушаем сначала его предъявы. Поэтому я сумму больше взял. На всякий гадский случай.

— Понял Андрюха. Спасибо… — Быков зажевал нижнюю губу.

Смотрел на меня, будто хотел еще что-то сказать.

— Ну? — кивнул я ему. — Говори уже.

— Ты это… Андрей… Можешь со мной сходить? Одному, что-то ссыкотно.

— Ясен пень. Сегодня же и сходим. Где, говоришь, Гоша работает? Директором кочегарки? Это та, что на окраине города?

— В ресторан пойдем, — замотал головой Антон.

— Э-э не, паря, — я прищурился. — Ты что задумал? Деньги только для дела.

— Ты не понял, — вздохнул Быков. — Гоша Индия там почти каждый вечер ошивается. Поговаривают даже, что это его личный ресторан. Представляешь? Личный! Как такое может быть? Ведь частная собственность только у буржуев есть.

— Эх, Тоха. Много чего у нас есть, чего нам не говорят. Потом сам все поймешь. Лет через "дцать". Какой ресторан? Не “Октябрь” ли случайно?

— Как ты угадал? Он самый.

— А что тут угадывать? Богатые люди в нашем городе туда все ходят.

— У нас нет богатых, — поправил Антон, - у нас все равны.

— Да, — кивнул я. — Только понятие о равенстве у всех разное. Пошли собираться. Надеюсь, ты не пойдешь в ресторан в этих штанах?

— А что такого? — Быков недоумевающе осмотрел себя. — Нормальные трико. От костюма спортивного. Польского, между прочим. Мне дядька из заграничной командировки привез. Он журналистом работает, здесь такой не купишь.

— Я понимаю, что ты ни разу не был в ресторане, но туда не ходят ни в спортивных костюмах, ни в тапках. Понял?

— Угу.

— Тогда слушай мою команду. Где твой выпускной костюм?

***

Ресторан “Октябрь” располагался на первом этаже гостиницы с таким же названием “Октябрь” в самом центре города. Здание было построено еще в сороковых годах в монументальных традициях Сталинского ампира. Жёлтая штукатурка на внешних стенах, белые колонны, белая лепнина с обилием советской символики. Эпичное здание. Умели раньше строить. И стиль был.

Хотя стилизация “Октября” под эпоху Наполеона смотрелась немного чуждо среди безликих бетонных коробок пятиэтажных хрущевок, построенных гораздо позже, в конце шестидесятых, когда началась эпоха серой и шаблонной архитектуры.

Дома строили практично, аскетично, без излишеств и декора. Росли такие здания по всему союзу, как гробы в лавке гробовщика в период чумы. Эстетика уступила место функциональности и дешевизне.

Чтобы попасть в ресторан, нам с Быковым пришлось надеть свои костюмы со школьного выпускного. В СССР даже на простой ужин в ресторане было принято наряжаться, как на праздник. Именно поэтому самые модные тенденции сначала появлялись в ресторанах и лишь потом пробивались в народ.

“Октябрь” был лучший ресторан в городе. Каждый вечер он собирал полные залы интересной публики: диссиденты, фарцовщики вперемешку с партийными номенклатурщиками и высокопоставленными служивыми.

Глава 14

Гоша смотрел на меня с интересом. Жилка предпринимателя не давала ему отмахнуться от студента, предложившего отыграться. Очередной лох в его копилку. Почему нет. Денег много не бывает. Хотя нормальную сумму с него (с меня) не срубишь, но с паршивой овцы хоть копытце в суп. Курочка по зернышку клюет, а если стадо таких баранов окучивать, то денег можно заработать немало.

Уверен, что так рассуждал катала. Я заметил, как на его лице мелькали тени сомнений. Стою ли я его внимания, стоит ли из-за меня ему шевелиться? Он не знал это наверняка.

Но после секундных раздумий жадность и профессиональная жажда наживы взяли верх над врожденной Гошиной осторожностью. В том, что он был хитёр и осторожен, сомнений не было. Иначе, как бы он удержался столько времени на плаву? Одними взятками не откупишься. Но, возможно, есть и другая причина, о которой я пока не знаю.

— Это кто? — Гоша кивнул Быкову, указав на меня.

— Это мой одноклассник, — проговорил Антон. — Друг…

— Друг, говоришь… — Гоша снова уставился на меня немигающим взглядом удава.

Его волчья чуйка уловила в моем взгляде и жестах ментовские замашки. Как ни старался я их скрыть, прожженный барыга видел людей насквозь. Что-то его во мне зацепило. Обычного вчерашнего школьника он бы сразу послал. Денег с таких много не срубишь, больше возни. А меня он сканировал уже с нескрываемым интересом. И не мог понять, то ли меня менты подослали, то ли я действительно очередной лопух.

— Какую музыку любишь слушать? — неожиданно спросил меня Гоша.

Я вначале не понял, к чему такой нелепый вопрос, а потом до меня дошло. Проверяет гад. Думает, что я мент (внешне я уже не выглядел так по-пацанячьи молодо, как раньше, и вполне бы себе сошел за младшего лейтенанта).

Я лихорадочно стал думать над ответом. Буквально за несколько секунд прокрутил в голове популярных исполнителей. Цой еще не выступает, Высоцкий в самом расцвете, но он пользуется популярностью у ментов. Надо что-то поэкзотичнее придумать. Например, "Роллинг Стоунз". Эти зубры до сих пор и в моем времени играют. Я в рок-музыке разбираюсь, как таежный пчеловод в балете, но этих ребят я прекрасно помнил. Любимая группа моего “стажера” Бори (интересно, как он там без меня?) Боря мне все уши про них прожужжал. Хочешь не хочешь, а в памяти у меня каждая их песня отложилась.

— "Роллинг Стоунз" слушаю, — ответил я.

Такую группу вряд ли милиция семидесятых жалует, да и массовый советский любитель музыки предпочитал отечественную эстраду и комсомольские ВИА.

Гоша приподнял на меня подстриженную бровь, такого ответа он явно не ожидал. Наверное, ожидал услышать знакомые до боли каждому советскому гражданину названия: “Песняры”, “Сябры”, “Самоцветы” и прочие “Веселые ребята”.

— Неплохая группа, — кивнул Гоша. — Какая песня любимая?

— Paint It Black, — ответил я.

Английским я не владел, но с произношением еще со школы и института дружил, да и Боре спасибо, это вообще-то его любимая песня была, много раз он её в машине включал.

Гоша окончательно убедился, что я не подсадная утка и после моего ответа даже потерял немного ко мне интерес. Он поморщился и небрежно бросил:

— А деньги у тебя есть, студент? Входная такса двадцать пять рублей!

— Найдём, — кивнул я.

***

Мы вышли из ресторана. Лишь когда спустились с крыльца Быков, выпучив глаза, затараторил, оглядываясь назад:

— Ты что творишь, Андрюха? Ты зачем на игру подвязался?

— Спокойно, — я сжимал в руках входную фишку из красного пластика, что вручил мне Гоша. — Есть у меня одна мыслишка.

— Что ты задумал? — Антон всплеснул руками. — Не лез бы ты в это дело. Спасибо, конечно, но как ты сможешь выиграть у профессиональных шулеров?

— Иногда, чтобы победить, — я многозначительно улыбнулся, — можно и проиграть партию.

За круглую плоскую фишку мне пришлось выложить двадцать пять рублей. Это все мои накопления. Дикая потребность в еде в последнее время от меня отстала (обмен веществ стабилизировался, наверное) и мне удавалось экономить, да и питаться я стал в столовой. Комплексный обед обходился мне в сущие копейки. Мать, конечно, обижалась, что дома не ем. Ворчала и искала причины в себе:

— Что тебе, Андрюша, не нравится? Может, невкусно? Что тебе приготовить?

Я отмахивался и старался ее успокоить:

— Ничего, мам, не надо. Тебе и так некогда. Не до готовки. В советских столовых неплохо кормят. И порции большие. Какой смысл тебе еще у плиты торчать?

Но она лишь вздыхала и пробовала себя в других нехитрых блюдах. Я понял, что спорить с ней бесполезно. Самокопание — черта большинства женщин. Но я мог сделать для нее кое-что другое. Когда буду нормально зарабатывать на фабрике, заставлю ее уволиться со ставки уборщицы. Надеюсь, это случится уже скоро. Завтра у меня первый рабочий день.

***

На фабрику я пришел к восьми утра. Заскочил в отдел кадров и забрал у Трошкина свой свеже-изготовленный пропуск. Фотка на нем получилась грозная. Фотограф в ателье в Доме быта оказался алкашом-халтурщиком. Не додержал или перепроявил или сделал еще что-то с фотографией, что никак было уже не исправить. Ну и ладно. Половина советских людей ходила с документами, на которых они смотрелись, как зомби или другие безумные людоеды.

Глава 15

Нетрезвый пролетарий явно хотел смыться от Осинкина. Метнулся кабанчиком, но тут же напоролся на мою подножку. Бах! — с грохотом расстелился на полу в коридоре.

Рухнул, как срубленный дуб. С шумом и сочными матами. Падая, вспомнил всех моих предков от питекантропа до родной матери.

Но в одном он ошибся. Питекантроп не мой предок, а скорее его. Матрос (раз полосатый, значит, матрос) застонал и сел на пол, почёсывая на лбу свеже-вспухшую шишку (трезвый был бы, убился на фиг).

— Ты кто? — озадаченно пробормотал беглец, уставившись на меня.

Я собирался было сказать, что бдительный гражданин, который случайно проходил мимо кабинета участкового, но подоспевший Осинкин меня опередил.

— Это член добровольной народной дружины, — на ходу придумал для меня подходящую легенду участковый. — Помогает нам отлавливать таких дебоширов, как ты, Зюзин. Зря бегаешь. Органы тебя везде найдут. Чего расселся? Вставай пошли в кабинет. Оформляться будем.

— Да не виноват я, начальник, — пробасил Зюзин, пошатываясь (то ли хмель из него еще не вышел, то ли от падения еще не очухался). — Я из командировки вернулся, а она с Борькой! С соседом. Вот я и дал в глаз.

— Какая, к черту командировка, Зюзин? — негодовал Осинкин. — Ты же сантехник в ЖЭКе!

А я-то думаю, кого он мне напоминает. Точно. Сантехника после удачного калыма. Вечно молодой и вечно пьяный. Чуть помятая одежда, переходящая в такое же лицо. Недельная щетина и широкая душа, вынужденная томиться в оболочке трубопроводчика и страждущая гаражных приключений с такими же не понятыми обществом и женами, маргиналами.

— Командировкой мы называем аварийные выезды на другой конец города, когда сильные прорывы случаются, — пояснил Зюзин. — Там можно на всю ночь застрять.

Участковый подхватил его под руку и завел в кабинет:

— Ну дал бы в морду Борьке, зачем жене тумака отвесил?

Я зашел следом за ними. В по-ментовски уютном кабинете участкового на скрипучем стуле прикорнула чуть сгорбившаяся женщина. Под ее глазом красовался наливной синяк. Она шмыгала носом, то и дело промакивая глаза и щеки носовым платком.

Антураж кабинета Осинкина показался до боли родным. До эпохи “евроремонтов” в мою молодую бытность много таких кабинетов повидал. Простенькая неброская мебель из неубиваемой советской “полировки”, старый насыпной сейф, покрытый бесчисленными слоями краски, деревянные стулья. На окне кривой фикус, на столе светильник с металлическим колпаком. Все выглядело точно также и в девяностых, когда я только пришел в милицию. Лишь только початых пачек от "Доширака" в мусорной корзине нет.

Бич-пакет, майонез, кусок сала и кружка крепкого черного чая с тремя кубиками рафинада — вот самое распространенное обеденное меню участкового и опера тех времен. Плюс иногда пятьдесят грамм фронтовых. Но не водки. Водка дорогая, участковые спиртом делились. Много его в те времена по стране ходило. Заводы технарь гнали из опилок и налево продавали. Предприимчивые граждане торговали горячительным прямо из дома. Продавали только постоянным клиентам, либо колоритным личностям, по неряшливому виду и неполнозубым опухшим мордам которых, сразу было видно, что ни в каких в органах они не работают.

Но участковые тоже не лыком шиты. За литрушку изъятого спирта подсылали на закуп этих же самых алкашей и ловили за руку торговцев. Спирт изымался и направлялся на экспертизу. Естественно, до экспертов он доходил уже не первоначальной крепости, а после них становился еще более разбодяженным и после подписания соответствующего акта шел на “уничтожение”.

Спиртоторговцы исправно платили штраф, участковый выполнял план по административке, а спиртовик продолжал продавать дальше. Прибыльное это было дело. Выручка все штрафы перекрывала. Особенно навариться можно было, если клиент шатался, как тополь на ветру, и ему, естественно, продавали разбавленный шмурдяк. Все равно вылакает и не поймет. Ему и так уже хорошо.

Я закрыл дверь кабинета изнутри и с интересом наблюдал за «криминальной» семейной драмой.

— Как бы я Борьке врезал? — негодовал обманутый муж. — Если этот гад рванул так, что тапки потерял. Не догнал я его! Медузу ему в портки!

Оу… А Зюзин морские ругательства использует. Может, и вправду на флоте служил. Не зря в тельняшке ходит.

— Да не слушайте вы его, Петр Валерьевич! — всплеснула руками женщина. — Не было ничего. Борис за солью зашел, а эта пьянь и слова сказать не дал. Сразу с кулаками в драку кинулся.

— Знаю я вашу соль, — прошипел сантехник-моряк. — От такой соли полстраны потом не своих ребятишек растят.

— Уймись, Зюзин, — поморщился участковый. — Прижми задницу.

Осинкин повернулся ко мне:

— Петров, возьми стул, сядь у двери. Вдруг этот архаровец опять на волю рванет. Пристегнуть его нечем. Ключ от наручников не могу найти. А я пока гражданку Зюзину опрошу, заявление с нее возьму.

Я кивнул, приставил к внутренней стороне двери стул и уселся на него, как охранник на проходной. Вернее, как сторож. У охранников оружие имеется.

Не знаю, зачем Зюзин драпанул. Побои на почве ревности - обычное дело. И в моём времени и здесь таких случаев масса. Эпохи разные, а люди одинаковые. Мужики ревнуют, когда любят. Бабы ревнуют, когда всегда.

Глава 16

— Что за письмо? — удивился я. — От кого?

— Сам увидишь, — хитро улыбнулась мать. — У тебя в комнате на комоде лежит.

Письма мне никогда никто не присылал. Память Петрова об этом мне точно говорила. Некому было писать. Первое в этой жизни почтовое послание я получил из школы милиции, когда в больнице лежал.

Я поспешил в комнату. На массивном комоде из цельного дерева белел заветный конвертик. Любопытство раздирало меня на части.

Я взял письмо и придвинулся к настольной лампе. На лицевой стороне аккуратным женским почерком выведены ровные, как постриженные кусты возле горисполкома, буквы. В строчке обратный адрес написано: г. Москва, ул. Островитянова, д.1, медицинский институт им. Н. И. Пирогова, общежитие №2, ком. 205.

Сердце приятно ёкнуло. Разорвал конверт. Тетрадный листок в клетку исполосован почти одинаковыми рядами строчек.

Катя писала, что поступила, и что больше не злится на меня (естественно, иначе бы не написала). В Москве ей нравится, но она скучает по нашему городу (по нему ли?)

Учеба начинается не первого сентября, а с отсрочкой на две недели, но в Новоульяновске она будет нескоро, только после зимней сессии, так как сейчас их отправляют в Подмосковье на сельхозработы, помогать местным колхозам копать картошку. Каждому студенту даже выдали памятку на бумажке, она взяла две и одну вложила в конверт, будто бы в своё оправдание. На тонком желтом листочке памятки чернел печатный текст: “Товарищ, возьми с собой: сапоги, непромокаемую накидку от дождя, телогрейку или тёплую куртку, шерстяные носки, перчатки резиновые и хлопчатобумажные…”

Во как передо мной отчиталась. Думает, я не поверю. Но я, вообще-то, её и так не ждал. От слова совсем.

Ну, ничего, на картошке развеется и выкинет меня из головы. Вечерние посиделки у костра с гитарами, новое общение, суп из тушёнки, запечённая в углях картошка и прочий романтик. Девка она видная, студентики за ней в очередь выстроятся. Я сам застал еще то время и помню славные битвы за урожай.

И в эту эпоху, и в мою бытность на картошку направляли в обязаловку. В некоторых ВУЗах даже на целый месяц. Считай, как вахту отработать, и увиливать было нельзя, если только удавалось справку медицинскую раздобыть, что немощный и больной. Но такой ерундой почти никто не занимался, большинству студентов нравилось сменить обстановку.

Романтика своего рода. Сколько первых влюбленностей взошло на этих полях и грядках. Сколько потом было разбито сердец. Но нередко сельхозработы заканчивались в последующем студенческими свадьбами. Я так со своей бывшей женой познакомился. Причем, она была у меня бригадиром в отряде.

Некоторые, не особо сильные в учебе студенты, спасались картошкой от отчисления. Если, конечно, не ленились и вкалывали побольше других. Их трудовые подвиги засчитывались в институте. Даже титулы были предусмотрены для особо отличившихся -”Мисс борозда”, например.

Лично у меня картошка оставила светлые воспоминания. Хоть я и непривычен был к подобному крестьянскому труду. Особенно банька деревенская запомнилась (размещали нас в близлежащих деревнях и посёлках) с дубовым веничком и нырянием в холодный пруд. Даже ватники на четыре размера и кирзовые сапоги на два размера больше вспоминаются на девчонках с умилением. Мне вдруг дико захотелось самому сгонять со студотрядом на картошку.

Дальше Катя писала, что скучает по родителям, спрашивала про меня и про мать. Не собираюсь ли я в ближайшее время в Москву и куда я собрался поступать на следующий год. Не передумал ли насчет школы милиции. Предлагала свои варианты: юридические факультеты в Москве с военной кафедрой.

В конце письма более крупным росчерком: “Пока, целую”.

Хм-м... А студенческая жизнь идет ей на пользу. Уже не такая зажатая стала. По последней строчке это видно.

Прочитав письмо, я хотел было его выбросить, но что-то удержало мою руку. Я засунул листочек обратно в конверт и бережно положил его в комод, зарыв под кучей своих вещей.

***

— Петров! — в цехе ко мне подошла девушка в смелых для этого времени брюках в обтяжку на упругой попе и приталенной клетчатой рубашке (необычный наряд для комсорга, но на фабрике за робу сойдет). — У тебя какие планы на сегодняшний вечер?

— Сегодня занят, — ответил я, оторвавшись от склеечного пресса. — Завтра могу в кино с тобой сходить или еще куда.

— Раскатал губу, — отрезала деваха. — Я про другое. Ты почему отлыниваешь? В общественной жизни фабрики участия не принимаешь?

Зина смотрела на меня, как на шпиона или врага народа. Девка она боевая, не то, что Косичкина. Взгляд пронзительный, как у КГБ-шника, хотя если бы не этот взгляд, её можно было бы назвать даже красивой.

С прической и макияжем не заморачивается. Черные брови и черные ресницы на фоне голубых глаз и без косметики смотрелись выразительно. Темно-русые волосы вытянуты в хвост, перехваченный сзади резинкой.

— Некогда мне, Зина, — отмахнулся я. — Работа плюс тренировки. Вот если бы ты меня куда лично позвала… А можно общественной деятельностью вдвоем заниматься?

— Так, Петров, не увиливай. Смотри и выбирай, — девушка трясла перед моим лицом листочком с расписанием досуговых формирований. — Есть у нас театральная студия, хор и оркестр народных инструментов. Есть еще ВИА, им барабанщик как раз требуется, прошлого на повышение забрали. На барабанах умеешь?

Глава 17

За игровым столом сидел… Покойник. Нет. В этом времени, конечно, он был еще жив и относительно молод. Лет сорок, не больше. Солидный дядька в строгом мышиного цвета костюме с усами Чапая и двумя подбородками радовался будто школьник, который всю неделю ждал “В гостях у сказки” и вот, наконец, наступило воскресенье.

Волосатой лапищей он сгреб фишки и достал маленькую расческу с частыми зубчиками. Расчесал усы, раздувая раскрасневшиеся щеки. Всё, как раньше. Усы чесал каждые полчаса, а то и чаще.

Вот это встреча. Никак я не ожидал увидеть здесь будущего заместителя прокурора города Новоульяновска. Сейчас он, наверное, не такая шишка, но, судя по всему, тоже занимает должность немаленькую в этой же структуре.

Его убьют в 1992 году. Я тогда зелёным летёхой был. ОРБ-шники наши, что специализировались на оргпреступности, совместно с москвичами накрыли местную банду, что совсем распоясалась. Называли они себя ульяновцы. Первый капитал преступники сколотили, крышуя местных «напёрсточников». Вскоре группировка освоила более масштабные бизнесы: угоны и махинации с продажей автомобилей, вымогательство и рэкет, затем ульяновцы перешли на захват целых предприятий, не гнушались и похищением людей с целью выкупа. В короткие сроки под контролем ОПГ оказался фактически весь город. Но города нашего им показалось мало, и зараза стала распространятся на соседние области. Взять их долго не могли. Попадались лишь мелкие сошки. Но этот самый зампрокурора Дубов Глеб Львович придумал хитроумный план, заткнув за пояс по проявленной смекалке и оперов и следователей.

Ульяновцы, хоть и развернулись на широкую ногу, но продолжали собирать мелкую дань с местных киосков и рыночников. Жадность их и сгубила. Хозяин одного из киосков с лотерейными билетами и журналами, по замыслу Дубова, отказался платить дань. Киоск, естественно, ночью разграбили и сожгли. Чтобы хоть как-то возместить упущенную прибыль, ульяновцы забрали из торговой точки лотерейные билеты. Но билетики были краплёные и номера их все переписаны. Оставалось только выйти на организатора лотереи и попросить его объявить о баснословном выигрыше в один миллион рублей по одному из билетов. О джек-поте написали в газетах и даже объявили по телевидению.

За деньгами в сберкассу приехали сразу трое. Взяли их без шума и пыли. В машине оказался еще один. Он был одним из лидеров ОПГ. На допросах юлить не стал, статья ему корячилась расстрельная, немного помялся и сдал остальных.

Учитывая масштабность преступлений, дело забрала себе Москва. Ушло оно в следственный отдел по особо важным делам прокуратуры России. Но после окончания производства в суд вернулось по территориальной подсудности в Новоульяновск. Ввиду важности и резонансности преступлений, гособвинителем в суде выступил сам заместитель прокурора города Дубов Г.Л.

Он был неумолим и непреклонен и настаивал на смертной казни для большинства организаторов. Родственники обвиняемых никак не могли с ним договориться. Даже нескольких из них закрыли за попытку дачи взятки. Зампрокурора честный оказался. Но была у него одна слабость. Картишки любил. Был завсегдатаем местного казино, тогда подобные заведения чуть ли не в каждой гостинице расплодились. Дубов посещал всегда одно и то же, которое располагалось в “Октябре”.

Хозяин игорного заведения не наглел и давал высокопоставленному гостю частенько выигрывать. Во время длительного процесса над ульяновцами в одну из пятниц ночью после очередной удачной игры Дубова и пришили прямо на крыльце гостиницы. Два выстрела, один в голову и другой в сердце из бандитского ТТ-шника (он потом по пулегильзотеке еще по двум убийствам отскочил). Пистолет скинули тут же прямо на крыльце, но отпечатков на нем не было, а ДНК-экспертиза до России еще не дошла.

Теперь та самая легенда девяностых сидела рядом со мной, хлебала коньяк и громогласно восторгалась своими победами. Везло сегодня товарищу Дубову. Но скорее всего, дело совсем не в везении. Гоша Индия не такой дурак, чтобы окучивать прокурорского. По любому в поддавки играет. И волки целы и прокурорские сыты. Неужели Глеб Львович крышует это заведеньице? На него это никак не похоже. Ради того, чтобы пару раз в неделю утолить жажду игромана?

Все мы не без греха. Как говорится: “Безгрешен только тот, кто еще не родился”. У него, конечно, зависимость, но ради своей слабости целую ОПГ прикрывать, совсем не по его характеру. Скорее всего, Глеб Львович не при делах.

Но наличие Дубова в заведении мне только на руку. В присутствии законника по беспределу меня никто не будет нахлобучивать. Так, обдерут как липку и отпустят. Но мне деньги нужны. Нельзя липкой выходить.

Я огляделся. Кроме Дубова в зале было еще несколько подобного вида солидных мужей. Костюмы на всех строгие, туфли советские, как и полагается, уродского кроя. Галстуки неброские. Дядьки явно не барыги, и не фарцовщики, а скорее всего номенклатурщики. Возможно даже по партийной линии шишки какие-то.

Контингент явно здесь не залетный. Из условно случайных людей, один я, наверное.

Опа… Какая отвратительная рожа… Еще один знакомый нарисовался. Этого я тоже не ожидал здесь увидеть. Через столик от меня сидел старый знакомый. Я без белого халата сразу и не признал его. Но его выпученные, как у Голума глаза запомнились мне надолго. Завотделением хирургии, товарищ Мытько. Это с ним я в больничке кусался. “Голум” заметил меня и от этого его зенки стали еще больше. Но он быстро взял себя в руки и отвернулся, сделав вид что не замечает своего бывшего пациента. Ну и хрен с ним. Идти здороваться с этой жабой всё равно желания нет. А вот с Дубовым бы я пообщался… Но за его столом жарко. Там засели разодетые, как цыгане, цеховики и пара еще каких-то сомнительного вида диссидентов.