Кузнец для моей души

Пролог

Артем

Сначала пришёл звук. Короткий, резкий. Он вобрал в себя всё: скрежет рвущегося металла, хруст стекла, глухой удар. Звук тут же сменился высоким, непрерывным звоном в ушах.

Тело дёрнуло вперёд, резко остановил ремень. Голова откинулась, ударилась о подголовник. На мгновение в глазах потемнело.

Потом проступили детали. Пыль, плавающая в воздухе салона. Запах. Сначала просто странный, потом всё более ясный, резкий, горьковатый, с примесью сладковатой гари. Запах разлитого бензина.

Повернуть голову вправо было трудно. Шея ныла. Лена сидела рядом, неподвижно. Её профиль был обращён к лобовому стеклу, точнее, к тому, что от него осталось. Её глаза были открыты, взгляд пустой. На левом виске, у самой линии волос, виднелась небольшая, почти аккуратная царапина. Из неё медленно, с достоинством, выступала капля крови. Она набухла, потяжелела и наконец сорвалась, оставив на коже тонкий алый след.

Пальцы сами разжались, отпустив руль. Движения были замедленными, будто под водой. Я хотел прикоснуться к плечу, потрясти, привести в сознание, но вовремя вспомнил, что трогать раненых нельзя. Единственная, осознанная мысль. Нашел пряжку ремня, нажал, услышал сухой щелчок. Дверь со стороны водителя висела криво. Пришлось толкнуть её плечом, почувствовав сопротивление перекошенного металла. Она поддалась с тяжёлым стоном.

Холодный ночной воздух обжог лицо. Я сделал шаг и чуть не упал. Ноги не слушались, дрожали в коленях. Упал на колени, оперся ладонью о шершавый, холодный асфальт. Под рукой чувствовались острые грани мелких стёкол.

Машина больше не имела формы. Её передняя часть смялась, вогнулась внутрь, упершись в капот фуры.

Потом до сознания начали доходить звуки извне. Чей-то крик. Не слова, а чистый, вопль ужаса. Гудки машин, приглушённые, но настойчивые. И где-то вдали, нарастая, вой сирены. Не одной, двух, потом трёх.

Я поднялся, держась за горячий бок машины, обошел её, чтобы заглянуть в салон со стороны пассажира. Лена всё так же сидела, пристёгнутая. Её руки лежали на коленях.

— Лен, — хрипло позвал я, голос казался чужим. — Лена. Ответа не было.

Отступил. В груди что-то сдавило, мешая дышать. Воздух застревал где-то в горле. Глубокий вдох обернулся спазмом. Закашлялся.

Взгляд упал вниз. Рядом с ботинком лежал предмет. Искорёженный, грязный, но всё ещё блестящий кое-где — кусок хромированной решётки радиатора. Нагнулся, поднял. Металл был холодным. Один из краев был острым. Он больно впился в ладонь, когда сжал его. Это была хорошая, простая боль. Конкретная. Сжал сильнее, чувствуя, как обломок входит в кожу, как тепло растекается по пальцам. Холод металла и тепло крови смешались в одно ощущение.

Потом поле зрения перекрыл жёлтый цвет. Кто-то в яркой жилетке опустился передо мной на корточки. Твёрдая рука легла на плечо. В глазах мелькнуло серьёзное, сосредоточенное лицо. Губы шевелились, но звук доносился как из-под воды, заглушаемый звоном. Кивнул, не понимая смысла.

За спиной возникло другое присутствие. Чьи-то руки с боков мягко, но неотвратимо обхватили мою голову, удерживая её прямо. Попытался дёрнуться от неожиданности — пальцы лишь слегка увеличили давление, не причиняя боли, но и не отпуская.

Пальцы в шершавых перчатках пробежали по волосистой части головы, на секунду задержались на виске. В глаза на мгновение ударил резкий луч света из маленького фонарика, заставивший моргнуть. Рука расстёгнула куртку, ладонь с лёгким, оценивающим нажимом прошла по груди и рёбрам.

Потом кто-то коснулся моей сведённой судорогой правой руки, всё ещё сжимавшей обломок. Пальцы в перчатке обхватили кулак и начали мягко, но методично разгибать один палец за другим. Суставы с неохотой поддавались. Холодный металл упал на асфальт с глухим стуком. На ладонь легла тугая давящая повязка, а на плечи накинули и обернули шелестящее, лёгкое как фольга покрывало, которое тут же обволокло остаточным теплом тела.

Меня подняли под руки, усадили на бордюр в стороне. Не оставили одного. Человек в оранжевом остался рядом, сидя на корточках и время от времени переводя на меня спокойный, оценивающий взгляд.

Я сидел неподвижно, сгорбившись под шелестящим материалом, и смотрел на хаотичное движение вокруг: мигающие синие огни, мелькающие спины в униформе, растянутый рулон пластикового ограждения.

Слёз не было. Всё внутри было пусто и тихо. Просто сидел и ждал, что будет дальше. Ждал, что кто-то должен что-то сделать. Потом пришло понимание: этот кто-то — был я сам. Но что именно нужно было сделать — оставалось полной, оглушающей неизвестностью.

В онемевшей ладони под повязкой лишь ныла тупая, отдалённая боль.

Пролог. Часть 2

Анна

Предвечерний свет в кабинете был густым, тяжёлым, как сироп. Он не освещал, а окрашивал пространство в янтарные тона, делая пылинки в воздухе видимыми. Я аккуратно сложила бумаги с предыдущего приёма папку и спрятала в стол. Глубокий вдох через нос, задержка, медленный выдох через сомкнутые губы. Я выдохнула все эмоции. Повторила несколько раз, пока внутри не стало пусто. Ритуал очищения внутреннего пространства, чтобы оно снова стало нейтральным и безопасным.

В дверь постучали. Три чётких, негромких удара.

— Войдите.

Дверь открылась медленно. Он вошёл и замер на пороге, будто упёрся в невидимый барьер из воздуха. Молодой парень. Волгин Артем Викторович, двадцать лет — значилось в анкете. Потеря близкого человека в ДТП. Предполагаемый ПТСР. На бумаге — сухие строчки. В жизни — юноша, чьё тело казалось неестественно скованным, словно все мышцы зажаты в одной непрекращающейся судороге.

— Здравствуйте, Артём. Я Анна. Садитесь, пожалуйста.

Мой голос звучал ровно, спокойно, с той самой профессиональной теплотой, которую я годами училась дозировать. Не слишком, чтобы нарушить границы. Достаточно, чтобы обозначить безопасность.

Он двинулся к креслу механически, сел на самый его край, не опускаясь в глубину. На моё приветствие не ответил. Руки упали на колени, пальцы сцепились в такой мёртвый замок, что кожа на костяшках побелела. Мне на мгновение стало физически не по себе. Я подавила импульс сказать: «Расслабьте руки». Это было бы преждевременно. Его взгляд скользнул по мне и уставился в окно, но был абсолютно пустым. Он не видел ни осеннего неба, ни веток за стеклом. Он смотрел внутрь себя, в тот хаос, который я должна была помочь ему разобрать.

Я дала ему время. Минута. Две. Тишина в кабинете сгущалась, но я не позволяла ей стать неловкой. Я просто была. Наблюдала. Его дыхание было частым и мелким, поднимались только ключицы — классический паттерн панической тревоги, тело, застывшее в режиме «бей или беги», когда не может сделать ни того, ни другого.

— Здесь можно не разговаривать, пока не готовы, — я наконец разорвала тишину. Мой голос был нейтрален, как констатация факта: здесь есть дверь, здесь окно, здесь можно молчать.

Его взгляд медленно, с огромным усилием оторвался от окна и переместился куда-то в область моего плеча. Он всё ещё не мог смотреть в глаза.

— Мне… тяжело, — выдавил он. Голос был сорванным, хриплым, будто не использовался неделями. — Всё время. Просто существовать.

Слова будто вытянули из него последние силы. Он обмяк, и в этой позе было больше отчаяния, чем в любой истерике. Это была не сопротивляемость терапии. Это была тотальная неспособность. Глубокое истощение ресурса, чтобы просто быть.

— Расскажите, как это «тяжело», — мягко направила я. — Не про событие, если не хотите. Про ощущение здесь и сейчас. В теле. В мыслях.

Он закрыл глаза. Его лицо исказила мгновенная, резкая гримаса — не плача, а настоящей физической боли, будто кто-то ударил его по незажившей ране. Я почувствовала, как мои собственные плечи инстинктивно напряглись в ответ. Контейнируй, — напомнила я себе. Прими, но не присваивай.

— Пустота, — прошептал он. — И шум в голове. Постоянно. И… холод. Внутри холодно. Даже сейчас. И руки… руки всё время мёрзнут.

Он разжал свои сведённые судорогой пальцы и посмотрел на ладони, как на чужие, бесполезные инструменты. Потом начал говорить. Обрывочно. Картину аварии он опустил, зато выдавил из памяти её сенсорные осколки, острые, как стекло.

— Я её отреставрировал сам. Машину. Полгода искал запчасти, ночами копался. Хотел сделать сюрприз, прокатиться… — голос сорвался, превратился в шёпот. — Фуру вынесло на нашу полосу. Водитель не справился. В протоколе так и записали. Все говорят — я не виноват.

Он сглотнул воздух, будто задыхался. Его дыхание снова участилось.

— Но я был за рулём. Мои руки… они всё собирали, красили… А тогда просто лежали. Ничего не сделали. Я её сажал в эту машину. Я вёз.

Он умолк, уставившись в одну точку на ковре, и я поняла: его главная травма — не гибель девушки как таковая. Его травма — катастрофический крах идентичности. Из творца, созидателя, защитника он в один миг превратился в беспомощного, пассивного свидетеля.

Он продолжил тише, почти монотонно, словно зачитывал инструкцию из кошмара:

— Ослепительная вспышка фар. Оглушительная тишина сразу после. Сладковато-металлический привкус во рту. И… хромовая решётка. Её вырвало. Я поднял и сжал так, что край разрезал кожу. Я её до сих пор чувствую. Холод. И то, как она впивалась. Иногда просыпаюсь от этого ощущения.

Я слушала. Не анализировала, не строила гипотезы. Всё это пришло бы позже. Сейчас моей единственной задачей было принять этот поток разрозненной, невыносимой боли. Удержать его в границах этого кабинета и наших ролей, чтобы он не затопил его окончательно и не смыл меня. Я чувствовала тяжесть его слов, как физический груз на плечах, но моё дыхание оставалось ровным — якорь в этом шторме.

Когда он умолк, тишина в кабинете изменилась. Она больше не была напряжённой пустотой. Она была заполнена чем-то выпущенным на волю. Больше не внутри него в чистом, концентрированном виде. Она была здесь, между нами, и с этим уже можно было работать.

— Вы сделали сейчас очень важную вещь, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но очень чётко. — Вы назвали невыносимое. Облекли это в слова. Это первый и самый трудный шаг. Вы его сделали.

Он медленно поднял на меня взгляд. В той пустоте, что была в его глазах, что-то дрогнуло. Не свет надежды — ещё рано. Скорее, слабый, едва различимый проблеск любопытства. Взгляд человека, который на секунду оторвался от внутренней пропасти и увидел перед собой протянутую руку. Взгляд, в котором читался вопрос: «А что дальше?»

— Наша работа будет медленной, — сказала я честно, без сладких обещаний. — Мы не сможем стереть память. Наша цель — найти способ жить с этим грузом. Чтобы он не раздавил вас. Чтобы внутри, рядом с болью, снова появилось пространство. Просто для жизни. Вы готовы попробовать идти этим путём?

Пролог. Часть 3

Год спустя. Заключительная сессия

Тот же кабинет. Тот же осенний свет, льющийся через высокое окно. Но воздух в комнате был иным — не напряжённым ожиданием бури, а тихим, почти осязаемым чувством завершения.

Артём сидел в кресле — не на краешке, как в первую встречу, а откинувшись на спинку, его поза была открытой, но собранной. Он не смотрел в окно. Его взгляд, теперь способный выдерживать контакт, был обращён на меня. В нём не было прежней пустоты. Была глубина, в которой по-прежнему жила тень боли, но эта тень больше не заполняла всё пространство. Она стала частью пейзажа.

— Значит, сегодня последняя наша официальная встреча, — сказала я. Мой голос звучал ровно, в нём была лёгкая, профессиональная теплота. Границы между нами были прочерчены, но они больше не были стеной.
— Да, — кивнул он. Его голос окреп, приобрёл низкие, спокойные обертона. — Решил, что пора. Механика… в основном работает.

Он всё ещё говорил о себе как о механизме, но теперь это была метафора отлаженной, а не сломанной системы. Я уловила эту перемену.
— Расскажите про эту «работу». Как сейчас?

Артём помолчал, собирая мысли. Его пальцы — те самые, что когда-то судорожно сжимались на коленях, — лежали расслабленно.
— Шум в голове… стих. Не исчез, нет. Но теперь он где-то с краю. Как далёкий гул за стеной. Не мешает. Холод внутри… он прошёл. Иногда напоминает о себе, но это просто чувство, а не состояние. Я его узнаю, и он уходит.
— А руки? — мягко спросила я, помня его первые, самые мучительные жалобы.
— Руки… — он разжал ладони, посмотрел на них, как на инструменты, свойства которых теперь изучены. — Они тёплые. И… они знают дело. Я отучился на слесаря.

В его голосе прозвучали новые нотки — не радости, но твёрдой определенности и небольшой задумчивости.
— Работа с металлом, с формами… она даётся легко. Это понятно. Но… — он сделал паузу, подбирая слова. — Иногда кажется, что это не совсем оно. Что, может, надо переучиться ещё на кого. Только вот на кого пока не придумал. Чтобы своё что-то открыть в итоге. Мастерскую не просто по ремонту, а где-то ближе к… созданию. Родители говорят — поддержим любую идею, главное, чтобы я видел цель. А я пока ищу, на какую именно цель смотреть.

Он говорил о будущем с редкой для него неуверенностью, но в этой неуверенности не было потерянности. Было движение. Год назад для него не существовало завтра. Теперь он не просто видел его. Он размышлял о вариантах. Это был красноречивый признак исцеления.
— Вы не просто чините то, что сломалось. Вы ищете своё уникальное ремесло, — констатировала я. — Поиск — это и есть признак жизни. Самое важное, что у вас есть поддержка и база в виде реальной профессии.
— Наверное, — он кивнул. — Просто теперь я понимаю, что почва под ногами есть. Даже если я ещё не решил, какой дом на ней строить. И что есть люди, которые на этой почве стоят рядом.

Он помолчал, его взгляд стал чуть отстранённым, но не теряющим связи с настоящим.
— Я всё ещё вижу её лицо. Каплю крови. Это не уйдёт. Но теперь… теперь это не вся картина. Рядом с ней — инструменты, разговор с отцом о возможном деле… Они не заменяют первую. Они просто… дают ей место. Не единственное.

Это и была цель. Травма переставала быть центром вселенной, становясь частью ландшафта, на котором можно строить. Я кивнула, чувствуя глубокое, тихое удовлетворение.
— Вы построили мост между прошлым и будущим. Нашли не просто почву, а фундамент и смелость думать о проекте.
— Спасибо, — сказал он просто, и в этом «спасибо» не было прежней тяжести. Было уважение. — За то, что показали, что из обломков можно собрать что-то, на чём можно стоять. И строить дальше.

Он встал. За этот год он выпрямился изнутри.
— Удачи вам, Артём, — сказала я, тоже поднимаясь.
— И вам, Анна Сергеевна.

Он вышел, и дверь закрылась за ним негромко, окончательно. Я осталась одна в кабинете, где ещё витал отзвук этой долгой работы. Час тишины и покоя перед следующим погружением, перед следующей чужой болью.