Квартал отложенных слез

Глава 1

Глава 1

Дождь стучал по оконному стеклу, выписывая на нём причудливые, стекающие вниз узоры. Я смотрела на них, сидя на узком подоконнике в своей комнате — вернее, в комнате для прислуги, куда меня переселили через месяц после похорон.

Особняк Воронцовых больше не был моим домом. Он стал владением тёти Аглаи.

Смерть родителей от внезапной лихорадки оставила в душе зияющую пустоту, но то, что последовало после, превратило горечь утраты в ледяное, ежедневное унижение. Аглая Семёновна, младшая сестра отца, примчалась из провинции ещё до того, как земля на могиле не осела. Она прибыла с одним небольшим сундуком, но с пачкой документов в изящном портфеле.

— Бедная сиротка, — говорила она гостям, обнимая меня за плечи таким холодным, деревянным объятием. — Совсем одна на свете. Конечно, я, как единственная родственница, должна взять на себя этот крест.

Крест. Так она называла меня и состояние моих родителей.

Отец был успешным артефактным инженером, мать — талантливой иллюзионисткой. Их дом был полон светлых комнат, смеха, книг и странных, красивых механизмов, тихо поющих магические ноты. Теперь механизмы молчали. Книги были проданы или пылились в запертой библиотеке. А светлые комнаты наполнились тяжёлой мебелью в стиле «провинциальное рококо», которую тётя купила.

Юридические тонкости были мне неведомы. Мне тогда было шестнадцать. Я лишь смутно понимала, что тётя оспорила завещание родителей, в котором опекуном и управляющим до моего совершеннолетия назначался старый друг отца. Она представила какие-то справки о его «неблагонадёжности» и собственную бумагу от нотариуса из глухого уезда, якобы подписанную отцом ещё при жизни. Суд, увидев плачущую даму и растерянную девицу без других родственников, решил быстро и в её пользу.

Так я стала не наследницей, а обузой. Племянницей на содержании.

— Лиза! — резкий голос заставил меня вздрогнуть. На пороге стояла горничная Дуня, лицо её было недобрым. — Барыня требует вас в кабинет. Смените платье, на вас опять это старое. Барыня говорит, что оно позорит дом.

Я посмотрела на своё простенькое ситцевое платье — одно из тех, что мама заказывала для лета в поместье. Оно действительно выцвело. Но в шкафу висели новые, тяжёлые, с удушающими воротниками и безвкусными бантами, выбранные тётей. Надевая их, я чувствовала себя куклой на чужих праздниках.

Кабинет отца, теперь кабинет тёти, пахнул не табаком и пергаментом, а резкими духами «Фиалка» и воском для паркета. Аглая Семёновна сидела за огромным письменным столом, который казался ей великоват. Перед ней лежали счета. Её пальцы, унизанные кольцами, которые когда-то принадлежали моей матери, перебирали бумаги.

— Войди и закрой дверь. Не топчись на пороге, — сказала она, не глядя на меня.

Я подошла, остановившись на почтительном расстоянии. Меня тошнило от этого запаха.

— Сегодня приезжал управляющий из Воронково, — начала она, наконец подняв на меня холодные, карие глаза. — Привёз отчёт. Урожай плохой. Доходы падают. А тут ещё ты.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Содержание тебе требуется особое. Образование, одежда, пропитание. Твой отец, покойник, баловал тебя, разрешал читать что попало и даже… практиковать эти дикарские выкрутасы. — Она с отвращением сморщилась. Тётя считала магию, не обёрнутую в строгие рамки этикета и социальных норм, почти что неприличной.

— Я не прошу ничего особенного, — тихо проговорила я, сжимая ладони. Внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок.

— Не просишь? А платья? А учитель по истории и манерам? А книги, которые ты таскаешь из библиотеки? Это всё стоит денег, девочка. Денег, которых у меня, вдовы небогатого чиновника, нет! Я вынуждена экономить на всём, чтобы содержать этот дом и тебя!

Ложь была настолько грандиозной, что на неё даже не находилось возражений. Она уже продала две мамины шкатулки с драгоценностями, сменила упряжку лошадей на более дорогую и заказала себе новый гардероб у столичной портнихи. Я видела счета. Они лежали тут же, на столе.

— Я могу обойтись без учителя, — сказала я, глотая комок в горле. — И без новых платьев.

— Можешь? — она усмехнулась. — То есть хочешь, чтобы в городе говорили, что я, Аглая Воронцова, не могу достойно одеть и обучить родную племянницу? Чтобы меня жалели? Нет, моя дорогая. Мы будем держать марку. Хоть я и лопну.

В её голосе не было ни капли истинной заботы. Только расчёт и злоба. Я была для неё живым укором, напоминанием о том, что всё это — незаконно. Что она заняла чужое место. И чем больше я напоминала о себе, тем сильнее она меня ненавидела.

Мои дни проходили в тихой муке. Мне запрещалось входить в гостиную, когда у тёти были гости. Меня кормили отдельно, на кухне, с прислугой, которая, чувствуя настроение хозяйки, позволяла себе колкости и пренебрежение. Мою комнату обыскивали в моё отсутствие — тётя искала «улики», может, письма от несуществующих поклонников или украденные безделушки. Она пыталась найти предлог, чтобы ужесточить режим или избавиться от меня.

Однажды предлог нашёлся.

Это случилось вечером. Я сидела у себя и читала спрятанный под матрасом томик стихов — последнюю книгу, которую подарил мне отец. Вдруг дверь распахнулась. В комнату ворвалась тётя в сопровождении дворецкого. Её лицо было искажено гневной торжественностью.

— Вон! — она ткнула пальцем в книгу. — Я знала! Я чувствовала! Ты общаешься с потусторонним!

Я не поняла.
— Тётя, это просто стихи…

— Не лги! — она выхватила у меня книгу. — Я видела свечение из-под двери! Синее, призрачное! Ты занималась запрещённой магией! Ты призывала сущностей!