Лаборатория Еноха Гримма

Лаборатория Еноха Гримма

Мне снился всё тот же сон, единственный сон, что посещает меня уже многие века, с тех самых пор, как секира палача глухо ударилась о плаху, а моя горячая голова покатилась в плетёную корзину с обрывком ткани, так заботливо расстеленным палачом-неофитом, который имел право лишь наблюдать за происходящим и изредка браться за топор, когда наплыв «клиентов» был особенно велик.

Во сне я брожу по лаборатории моего заточителя, человека благородного происхождения и оккультиста Еноха Гримма. Я вхожу в полумрак его каморки, где груды книг и свитков лежат в беспорядке, будто хозяина не интересовало само чтение и исследование самих текстов, а волновала только определённая цель. В шкафах громоздятся фолианты, а рядом, в стеклянных ёмкостях, томятся заформалиненные младенцы.

Некоторые из них выглядят почти живыми, как куклы, и лишь сросшиеся лица и мутные, белёсые, расслоившиеся глаза напоминают о том, что они мертвы с самого момента рождения. Их взгляды лишены злобы или иных чувств; в них только тихая немая мольба и сдавленный крамольный ропот, будто они просят позволить им спокойно умереть или хотя бы открыть мутное, замыленное окно, чтобы увидеть яркое солнце, которое им не дали узреть собственные матери. Ведь они знают, что там, за границей этого проклятого могильника, всё ещё есть свет. Свет, который смог бы убедить их в том, что они страдают не напрасны. Их рты зашиты грубым волокном, которое пронизывает плоть неумелыми, не хирургическими швами; ведь они не люди, они лишь куклы в коллекции одного поехавшего человека. Их рты зашиты, но в глазах - вековая фрустрация и стужа, и даже сама смерть, вероятно, боялась бы услышать хотя бы одно их слово.

В одном из сосудов покоится младенец с непропорциональным черепом, увеличенным правым глазом и челюстью, сдвинутой влево. Его мать без капли жалости бросила его со всей силы об пол, о чём свидетельствует треснувший череп, из которого мозг всё ещё вытекал в сам сосуд. Даже под мутным стеклом видно его безразличие и немой вопрос: «Почему?».

Рядом, в тёмно-янтарном формалине, лежит вишенка чудовищной коллекции Гримма; расчленённый младенец в старой, темно-жёлтой жидкости, в которой плавают комочки странной субстанции, похожей на грибок или плесень.Садист не удосужился сменить формалин в принудительном саркофаге своего экспоната и получал удовольствие, понятное только ему, от пренебрежительного отношения именно к этому предмету своей нескромной коллекции. Среди слуг ходили слухи, что барон не ложился спать без своего любимого экспоната; он ставил сосуд на прикроватный столик рядом с постелью с балдахином из индийского шёлка и даже во сне повторял его новое имя, которое придумал сам: «Детоубийство с последующим расчленением трупа». Как говорила горничная: «старый, больной ублюдок, произнося это, прямо смаковал каждое слово и приходил в чувства блаженства и экстаза».

Но этого было мало глубоко больному Сэру Гримму, и он решил примкнуть к древнему оккультному обществу, чтобы разузнать, как можно воскресить мёртвое тело. Старый оккультист, к которому он обратился, лишь указал ему на дверь и сказал, что его намерение мерзко для всякой сути, живой или неживой. Енох Гримм не терял надежд. Однажды, проходя по улице Йорка, он увидел на земле бродягу, который сидел, прижав к груди книгу с искажённым человеческим лицом на обложке, перекошенным в ужасной гримасе. Енох понял, что такой фолиант не только пополнит его коллекцию, но и, возможно, откроет ему то тайное знание, которого он так жаждет.Гримм предложил три золотые за книгу, но бродяга наотрез отказался продавать её. Тогда Гримм, не колеблясь, перерезал ему горло, вытер об него ноги и, не терзаемый муками совести, забрал свой жуткий трофей.

С того самого дня он начал постигать искусство некромантии, и буквально через несколько дней наступил роковой день для тех, кто оказался в его власти навеки. После чтения заклинаний и проведения ритуала дети начали пробуждаться от мертвенного сна, осознанно глядя на него. Когда же они узрели свою новую «маму», их призрачный детский, унисонный вопль разнёсся по всему замку.

Слуги, услышав его, забились по углам, а Сэр Гримм потерял слух из-за разрыва барабанных перепонок. Но он лишь безумно смеялся, несмотря на струи крови, фонтанирующие из его ушей.
Его экспонаты страдали, испытывали невообразимую боль, бились в агонии о стенки своих сосудов, которые были для них одновременно и хладной могилой, и тёплой материнской утробой. Осознание этого факта грело его душу, хотел бы я сказать, но вынужден признать: никакой души в этом чудовище никогда не было.

Сон вновь и вновь растворяется в мутном, чернеющем формалине.

Я открываю глаза и вспоминаю, что уже три века как стал одним из его экспонатов. Он купил мою кощунственную и богохульную голову у палача-неофита и забальзамировал в этом чёртовом сосуде. У него очень извращённое понятие о сотрудничестве: ведь именно я отдал ему эти фолианты, чтобы он мог обучиться магии, но он пошёл ещё более тёмными путями.

Я взглянул на детей. Их рты зашиты уже четыреста лет, чтобы они не могли кричать от боли глубоких ран.
Сам же Енох Гримм превратился в жалкое подобие человека. Его гротескно маленькие руки были всегда поджаты к груди; этими руками он ставил всё новые и новые эксперименты над детьми. Его лицо превратилось в кашу из морщин и шрамов, поэтому он срезал его и пришил к своему лицу кожаную маску, которую украсил встроенным биноклем с зелёными линзами, заменившим ему очки. Он был горбат и худ и больше походил на гигантскую крысу.
Он всегда ходил в своём порванном, изъеденном молью фартуке, а на плечах носил плащ, который скрывал его изменённый позвоночник, представляющий из себя стальную фрагментированную трубку с торчащими из неё длинными шипами.Он давно облысел и поэтому всегда прятал голову под капюшоном. Уже двести лет, как он не ходил с помощью собственных мышц: за него это делала особая система - механические изогнутые ноги, переплетённые с костями и плотью. Кровь в его венах давно застыла и превратилась в пыль, которую гонял по высохшим сосудам заводной механизм в его груди. Каждый час он заводил его, чтобы продолжать жить. Как природа могла допустить появление такого феномена на свет? Страшное, безумное существо, ведомое лишь своим представлением о науке и оккультизме и нисколько не заботящееся о гуманности.

Как только я очнулся, меня снова пронзила ужасная боль. У меня болела шея в месте сруба, и меня целую вечность подташнивало от этой боли, и от запаха этой гниющей раны.
Я стоял на самой верхней полке шкафа Еноха Гримма, и он редко обращал на меня внимание. Я плавал в этом мерзком, вязком ликвиде.

Я чувствовал только боль и голод. Боль и голод и больше ничего.
По полкам постоянно бегали костлявые крысы, которым приходилось есть друг друга, чтобы выжить. Брат вставал на брата, отец на сына, сын на отца. Они рвали друг другу плоть и сразу же проглатывали куски, чтобы хоть немного утолить голод. Однажды, когда одна крыса потрошила другую, в мою сторону полетел кусок крысиного кишечника, и в тот момент мне казалось, что это могло бы быть самым вкусным блюдом в моей жизни. Жаль, что мне никогда не удастся утолить голод, и мне придётся смириться и «жить» дальше.

Гегемония Еноха Гримма продолжалась недолго. Однажды он проводил опыт на одном из мёртвых детей, подвергая его плоть мутациям, которые, по его замыслу, должны были сделать ребёнка ещё уродливее, чтобы Гримму было чем любоваться. Он поместил ребёнка в огромную ёмкость, предварительно наполненную формалином. Само дитя он подвесил на мясницкий крюк, висящий на ржавой цепи, за кусок отслоившейся плоти.Как только мутаген подействовал, глаза младенца расширились, а вены начали становиться толще и темнее. Он превращался в бесформенную субстанцию, постепенно заполняющую всю ёмкость. Он стал похож на горгулью без крыльев: его лицо покрыли роговые наросты, а голову украшало подобие непропорциональных рогов. Глаза сделались ещё более безжизненными; после увеличения туши отслоение и белесость стали ещё заметнее. Синюшный язык чудовища вываливался изо рта.