Лагерь ”чайка“ лето 1994

Мечты сбываются

Жаркое московское лето 1994 года дышало на ладан. Прошло уже
практически два месяца каникул, и завтра наступит август. Не просто август,
а её август. Ксения Кирпичникова чувствовала это в каждой клеточке своего
семнадцатилетнего тела. Август теплый, уютный, обещающий… и на этот раз –
исполняющий мечту.
31 июля 1994 года. Вечер. Квартира Кирпичниковых.
Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные тополиные ветви за
окном, золотили обои в гостиной. Воздух был густым от городской духоты и
аромата только что приготовленного ужина – картошки с тушенкой.
Александр, отец Ксении, с характерным стуком откидного замка закрыл
входную дверь. Его лицо, обычно усталое после смены на заводе, сегодня
светилось едва сдерживаемой тайной. В руке он держал не портфель, а
большой конверт из плотной желтоватой бумаги.
– Ксюш, иди сюда! – позвал он, снимая ботинки.
Ксения, скрючившись на диване, с потрепанным томиком Дюма («Графиня де
Монсоро» – уже третий раз перечитывала), подняла голову. Ее волнистые
русые волосы, вечно норовящие упасть на лицо, она откинула резким
движением. Зеленые глаза, усыпанные россыпью веснушек через переносицу
и щеки, широко распахнулись.
– Что, пап? – Голос звучал чуть хрипловато, как всегда, когда она увлекалась
чтением.
Александр подошел, загадочно улыбаясь, и протянул конверт.
– Держи.
Сердце Ксении забилось чаще. Она уже догадывалась. Конверт был
необычный, не похожий на счета или письма. Она дрожащими пальцами
вскрыла его. Внутри лежал яркий билет – не просто бумажка, а настоящий
пропуск в иной мир. Наверху, крупными, сочными красными буквами,
выведено: «ЛАГЕРЬ «ЧАЙКА»». Ниже, синими чернилами, четко: «Смена с 1
августа по 21 августа 1994 года». И в самом низу – стилизованный рисунок
летящей чайки, простой, но такой значимый.
– Путевка? – выдохнула Ксения, не веря своим глазам. – В «Чайку»? Правда?!
– Правда, дочка, – улыбнулась мать, Ирина, вытирая руки о фартук и подходя
ближе. Ее глаза тоже блестели – от радости дочери и легкой грусти предстоящей разлуки. – Ты же так мечтала.
Мечтала. Да, мечтала годами! Слушая рассказы одноклассников,
зачитываясь книгами про летние приключения, представляя себе эту
«маленькую страну» где-то в лесу, у воды, полную новых лиц, свободы и
неизведанного. «Чайка» была легендой среди московских школьников –
говорили, там и река чистая, и вожатые классные, и дискотеки до утра.
– Пап! Мам! – Ксения вскочила с дивана и, не раздумывая, обняла обоих
родителей, прижимая драгоценный билет к груди. – Спасибо! Огромное
спасибо! Я так… я не знаю, что сказать!
Александр смущенно похлопал ее по спине. – Главное, чтоб отдохнула хорошо.
Набирайся сил перед учебным годом.
Весь вечер Ксения летала по квартире на крыльях предвкушения. Отложив
любимого Дюма (графиня де Монсоро могла подождать!), она вытащила из
шкафа старый, но крепкий рюкзак цвета хаки – армейский, доставшийся от
дяди – и начала лихорадочно складывать вещи. Платья, шорты, майки,
джинсы, купальник (новенький, в мелкий цветочек!), любимая толстовка,
тапочки для душа. Аккуратно, с особым трепетом, уложила блокнот для
рисования, коробку цветных карандашей и простых, пару книг (надо же что-то
читать вечерами!). И, конечно, кассетный плеер «Электроника» и несколько
кассет – «Кино», «Наутилус», «Алиса».
За ужином она не могла успокоиться. Картошка с тушенкой казалась
нектаром.
– Мам, а ты была в лагере? В каком? А как там? А что делали? – слова
вылетали пулеметной очередью.
– Была, Ксюшечка, – улыбалась Ирина, подливая дочери компот из
сухофруктов. – В пионерском, конечно. «Орленок» назывался. Под Тулой.
Помню, как в поход ходили, костер жгли, песни пели… А вожатая у нас была
строгая, Марья Петровна, но справедливая.
– А ты, пап? – Ксения повернулась к отцу.
– А я, – Александр почесал затылок, – я больше во дворе пропадал. Да и
путевки тогда были дефицит… Но в армии, – он подмигнул, – тоже своего рода
лагерь. Только строже.
Они болтали, смеялись, вспоминали. Ксения ловила каждое слово, пытаясь
представить себя на месте родителей, но ее воображение упрямо
рисовало её лагерь, её «Чайку». Страх – да, он был. Страх неизвестности, страх не понравиться, страх тоски по дому. Но он тонул в мощном, бурлящем
потоке восторга и предвкушения.
После ужина, приняв долгую ванну с душистой пеной (последний раз до
августа!), Ксения легла в кровать. Но сон не шел. Она ворочалась, глядя на
потолок, где колебался отблеск уличного фонаря. Мысли скакали: «Какой
будет отряд? Кто будет вожатым? Увижу ли я настоящую чайку? А вдруг
озеро холодное? А если я ни с кем не подружусь? А если…» Сердце стучало
гулко, как барабан, отбивая ритм приближающегося приключения. За окном
гудел ночной город, но для Ксении он уже отодвинулся куда-то далеко. Все ее
существо было устремлено вперед, завтра, туда, где начиналась «Чайка».
1 августа 1994 года. Утро.
– Ксюшенька! Вставай, солнышко! Уже семь! – Голос матери, мягкий, но
настойчивый, пробился сквозь глубокий сон.
Ксения мычала что-то невнятное и зарывалась лицом в подушку. Она спала
мертвецким сном после бессонной ночи, и назойливый писк будильника на
тумбочке сливался с какими-то смутными сновидениями.
– Ксения! Автобус не ждет! – На этот раз голос Ирины прозвучал громче и
ближе.
«Автобус… Лагерь…» Мысли, как осколки, стали складываться в картину.
Глаза резко открылись. «Завтра» наступило!
– Ой! – Она буквально вылетела с кровати, оставив одеяло в живописном
хаосе. – Мам, я встаю!
Десять минут суматошных сборов. Зубная щетка! Мыло! Полотенце! Любимая
заколка! Ксения металась по комнате, натягивая джинсы и просторную белую
футболку, пытаясь одновременно запихнуть в рюкзак последние мелочи.
Аромат свежезаваренного чая и яичницы доносился с кухни.
– Садись, быстро перекуси, – Ирина поставила перед дочерью тарелку. –
Папа уже уехал, передает удачи.
Ксения едва притронулась к еде. Ком в горле мешал глотать. Волнение,
приправленное страхом опоздать, сковало желудок. Она лишь выпила чашку
сладкого чая.
– Мам, все взяла? Кажется, все… – Она оглядела переполненный рюкзак,
стоящий у двери, как солдат перед строем.
– Документы? Путевка? Деньги карманные?
– Да, мам, все тут! – Ксения похлопала по карману джинсов, где лежали
сложенные вчетверо несколько хрустящих купюр и сам билет в «Чайку».
Через окно послышался протяжный гудок. На улице, под окнами их
пятиэтажки, стоял автобус. Не обычный городской «Икарус», а настоящий,
туристический ЛАЗ, выкрашенный в ярко-синий цвет. На его боку гордо
красовалась все та же стилизованная чайка и надпись: «Лагерь «Чайка».
Водитель, дядя Миша – Пашин Михаил Алексеевич, седовласый, плотный
мужчина лет шестидесяти, выглянул из окна и помахал рукой.
Сердце Ксении ушло в пятки. Пора.
Объятие матери было крепким, теплым, пахнущим домашним уютом и легкой
грустью.
– Пиши, ладно? Хоть открытку. Береги себя. Слушайся вожатых. И… веселись!
– Ирина смахнула непрошеную слезинку.
– Обязательно, мам! Я буду писать! – Ксения поцеловала маму в щеку,
подхватила тяжелый рюкзак и выбежала на лестничную площадку. «Не
оглядывайся», – пронеслось в голове. Но она оглянулась. Мама стояла в
дверях квартиры, улыбаясь сквозь влажные глаза. Ксения махнула рукой и
побежала вниз.
Дорога.
Автобус был уже почти полон. Гул десятков голосов, смех, окрики родителей,
стоящих под окнами, запах новой обивки сидений и детского возбуждения –
все это обрушилось на Ксению, когда она втиснулась в проход. Она
пробралась к единственному свободному месту у окна, ближе к середине.
Через стекло она отчаянно помахала маме, которая махала ей в ответ, пока
автобус не тронулся. Москва поплыла за окном – знакомые улицы, серые
дома, троллейбусы. Потом появились дачи, огороды, и вот уже – кольцевая
дорога, а за ней… Свобода.
Двери с шипением закрылись. Дядя Миша включил какую-то кассету –
зазвучала спокойная инструментальная музыка. Постепенно шум в салоне
стих, уступив место усталости и созерцанию. Ксения достала плеер, вставила
кассету с «Наутилусом» и надела наушники. Голос Бутусова зазвучал в ее
ушах: «Я хочу быть с тобой…», а за окном разворачивалась картина, которую
она раньше видела только в книгах.
Москва осталась позади. Их автобус мчался по шоссе, а по сторонам
расстилалась бескрайняя русская равнина. Темные, густые, почти сказочные леса, где ели и сосны смешивались с березами и осинами, создавая
непроходимую, манящую чащу. Широкие поля, уже начинающие золотиться
будущей пшеницей или рожью, уходили к самому горизонту. И над всем этим
– чистое, невероятно голубое августовское небо, по которому плыли редкие,
пушистые облака. Воздух, врывавшийся через приоткрытое окно, был уже
другим – свежим, напоенным ароматом хвои, нагретой солнцем травы и
далекой сырости воды. Ксения прижалась лбом к прохладному стеклу, забыв
о музыке. Она читала о такой природе у Тургенева, Пришвина. Но видеть ее,
чувствовать ее дыхание, ощущать ее масштаб – это было совершенно иное.
Ее маленькая домашняя библиотека, гордость ее детства, где были и романы,
и детективы Агаты Кристи, и классика в потрепанных переплетах, и
пожелтевшие тома энциклопедий, казалась теперь лишь тенью этого живого,
дышащего мира за окном. Здесь была настоящая жизнь, настоящая история,
разворачивающаяся прямо сейчас.
Прошло минут двадцать, может, тридцать. Музыка в наушниках слилась с
гулом мотора и видением лесов и полей. И вдруг голос дяди Миши, усиленный
микрофоном, разнесся по салону:
– Ну что, орлы, орлицы! Приготовились! Подъезжаем к месту назначения!
Лагерь «Чайка» встречает гостей!
Как по команде, все дети прильнули к окнам. Лес по краям дороги стал гуще,
темнее. Шоссе сменилось сначала асфальтовой дорогой похуже, потом –
грунтовой, ухабистой. Маленькие, аккуратные домики, похожие на сказочные
избушки, мелькали среди деревьев. Пропали столбы, исчезли признаки
«большой земли». Они ехали по настоящей лесной дороге, колеса автобуса
шуршали по гравию, ветки деревьев иногда постукивали по крыше. Сердце
Ксении забилось сильнее. Вот оно! Вот ОНО!
И вдруг, за поворотом, сквозь стволы сосен, она увидела их. Ворота.
Деревянные, крепкие, чуть выгоревшие на солнце, отчего их светло-
коричневая краска казалась теплой, медовой. А над воротами, на огромной
деревянной таблице, те самые, уже родные, большие красные буквы: «ДОБРО
ПОЖАЛОВАТЬ. В ЛАГЕРЬ «ЧАЙКА»». Чайка на таблице парила над буквами,
словно приветствуя их.
– Вот и она… Мечта… – прошептала Ксения про себя, не отрываясь от окна.
Глаза ее широко распахнулись, впитывая каждую деталь.
Автобус с шипнем пневматики остановился на просторной площадке перед
воротами. Двери открылись, хлынул поток свежего, хвойного воздуха. Дети,
шумные и возбужденные, начали высыпать наружу, хватая свои сумки и
рюкзаки. Ксения последовала за ними, ощущая под ногами мягкую землю,
усыпанную хвоей. Солнце здесь светило ярче, воздух звенел от птичьих голосов. Все разбегались, оглядывались, кричали что-то знакомым. Через
несколько минут кто-то из вожатых скомандовал:
– Все через ворота! С вещами! Построение у флагштока!
Ксения подхватила свой рюкзак и вошла за ворота. Мир «Чайки» принял ее.
Первое, что она увидела внутри, – это главная аллея, ведущая вглубь
территории. По обеим сторонам стояли корпуса – деревянные, двухэтажные,
выкрашенные в яркие, жизнерадостные цвета: синий с белым, желтый,
зеленый. Впереди, у высокого флагштока, где уже развевался флаг лагеря
(белое полотнище с той же синей чайкой), их ждал человек.
Он был высоким, стройным, в простой белой футболке и синих шортах. На
переносице сидели очки в тонкой металлической оправе. Но что поразило
Ксению – это глаза. Большие, выразительные, янтарно-карие, теплые и умные,
они смотрели на подходивших ребят с доброжелательным интересом. И когда
он улыбнулся, приветствуя очередную группу, по лагерю прокатился волной
восхищенный шепот девушек:
– Семён! Семён пришел!
– Вожатый Семён! Ура!
– Ой, он такой классный!
Имя «Семён» витало в воздухе. Ксения почувствовала легкую робость,
подходя. Он казался таким взрослым, таким уверенным.
– Привет, – его голос был приятным, бархатистым, с легкой, едва уловимой
хрипотцой, придававшей ему особое обаяние. – Добро пожаловать в «Чайку».
Представься, пожалуйста: фамилия, имя, возраст. И отдай путевку.
Ксения сделала шаг вперед, стараясь говорить четко, хотя сердце колотилось
где-то в горле.
– Кирпичникова Ксения. Семнадцать лет. – Она протянула ему свой
драгоценный билет.
Семён бегло взглянул на путевку, затем на нее. Его янтарные глаза мельком
скользнули по ее веснушкам, зеленым глазам, взъерошенным русым волосам.
Он улыбнулся чуть шире.
– Отлично, Ксения. У тебя четвертый отряд. – Он повернулся и указал рукой в
сторону одного из корпусов. – Видишь тот? Сине-красный, деревянный, двухэтажный. Твой дом на ближайшие три недели. Иди туда. Твоя вожатая –
Настя, встретит. И вот тебе отличительный знак. – Он протянул ей галстук.
Ярко-красный, шелковистый на ощупь.
Ксения взяла галстук. Красный! Цвет страсти, энергии, лидерства? Или просто
цвет их отряда? Она не знала, но этот кусочек ткани в руке казался символом
принадлежности.
– Спасибо, – сказала она, чуть смутившись.
– Не за что. Удачного отдыха! – Семён уже поворачивался к следующему
новичку.
Ксения повязала галстук на лямке рюкзака и направилась к указанному
корпусу. Дорога шла по небольшой аллее, обсаженной высокими, пышными
елями. Их густые, темно-зеленые лапы создавали прохладу и распространяли
густой, смолистый аромат. Шишки, сухие иголки хрустели под ногами. Солнце
пробивалось сквозь хвою золотистыми лучами. Она шла, оглядываясь по
сторонам, пытаясь запомнить каждую тропинку, каждое дерево.
У корпуса, на небольшой лужайке перед крыльцом, уже стояла группа ребят.
Среди них выделялись две девушки постарше. Одна – высокая, спортивного
сложения, с каре темных волос и открытым, энергичным лицом. Вторая –
пониже, с мягкими чертами лица, светлыми, убранными в хвост волосами и
добрыми карими глазами. Это были вожатые.
Высокая девушка шагнула навстречу Ксении. У нее была уверенная, легкая
походка.
– Здравствуй! – ее голос звучал звонко и дружелюбно. – Я твоя старшая
вожатая, Анастасия Алексеевна. А это, – она кивнула на подругу, – Софа, моя
помощница, вожатая твоего отряда. Представься, пожалуйста.
– Ксения Кирпичникова, – ответила Ксения, стараясь смотреть вожатым в
глаза.
– Очень приятно, Ксения! – улыбнулась Софа. Ее голос был тише, теплее. –
Добро пожаловать в четвертый! Надеюсь, тебе у нас понравится.
Ксения кивнула, чувствуя себя немного неловко под пристальными
взглядами уже собравшихся ребят из отряда. Она отошла в сторону, к краю
лужайки, чтобы осмотреться и перевести дух. И тут ее взгляд упал на куст. Не
просто куст, а роскошный куст роз, растущий у самого крыльца корпуса. Розы
были огромными, махровыми, цвета сочной, спелой клубники – ярко-алыми.
Их лепестки, тяжелые от собственной красоты, чуть поникали под солнцем. И аромат… Сладкий, густой, пьянящий, он витал в воздухе, смешиваясь с
запахом хвои. Он был таким сильным, таким настоящим, что казалось, его
можно потрогать.
Ксения не удержалась. Пока другие ребята знакомились и болтали, она
осторожно подошла ближе к розам. Красота их была совершенной. Она
вспомнила свой альбом. Почему бы и нет? Пока все подходят, можно
запечатлеть эту красоту. Она сняла рюкзак, достала альбом в твердом
переплете и простой карандаш. Присев на корточки на краю лужайки, оперев
альбом на колено, она начала рисовать.
Линии ложились легко и уверенно. Она рисовала быстро, схватывая форму
бутонов, изгиб стеблей, пышность листвы. С каждым штрихом розы на бумаге
оживали, обретая объем, характер. Она углубилась в процесс, забыв на
мгновение о волнении, о новых людях вокруг. Мир сузился до листа бумаги и
совершенного творения природы перед ней.
И вдруг – резкий толчок в спину. Несильный, но неожиданный. Карандаш
выскользнул из ее пальцев, описав на почти законченном рисунке яркую,
рваную, ненужную полосу.
– Ой! – раздался сзади смущенный, немного виноватый голос. – Прости,
пожалуйста! Я не хотела! Я просто оглядывалась, не видела тебя…
Ксения обернулась. Перед ней стояла девушка. Примерно ее возраста, может,
чуть младше. Очень худая, почти хрупкая. На ней были поношенные, но
чистые голубые джинсовые комбинезон и белые, тоже не новые кеды. Но что
сразу бросилось в глаза – волосы. Темные, почти черные, густые, вьющиеся
непослушными кудряшками, обрамлявшие лицо. И глаза. Огромные, очень
темные, карие, почти черные, как спелые вишни. В них читался искренний
испуг и сожаление.
– Ничего страшного, – автоматически ответила Ксения, все еще с сожалением
глядя на испорченный рисунок. Она подняла упавший карандаш. – Ты как? Не
ушиблась?
– Нет-нет, все хорошо! – девушка заулыбалась, показывая ровные белые
зубы. Ее лицо сразу преобразилось, стало очень живым, открытым. – Ого! – ее
взгляд упал на альбом. – Ты так красиво рисуешь! Прямо как настоящие! – В
ее черных глазах горел неподдельный восторг.
Искренний комплимент растрогал Ксению. Она смущенно улыбнулась.
– Спасибо. Не так уж и хорошо… – Она показала на злосчастную полосу.
– Да ерунда! – энергично махнула рукой девушка в комбинезоне. – Это женабросок! Главное – ты видишь, как должно быть. Ты, наверное, в художку
ходишь?
– Нет, – покачала головой Ксения. – Сама. Просто люблю.
– Круто! – Девушка одобрительно кивнула. Потом ее взгляд скользнул по
лицу Ксении, по веснушкам. – Кстати, как тебя зовут? Я Алина. Алина Шарова.
– Она протянула руку.
Жест был простым и дружелюбным. Ксения почувствовала, как смущение
отступает.
– Ксения. Кирпичникова. Очень приятно, Алина.
Они пожали руки. Алина сжала ее ладонь крепко, по-дружески. Казалось, она
вот-вот скажет что-то еще, но в этот момент раздался четкий, громкий голос
Анастасии Алексеевны:
– Внимание, четвертый отряд! Сейчас начинаем расселение! Девочки – в этом
корпусе, мальчики – в соседнем, синем! Девочки, за мной! Вещи берем с собой!
Алина скорчила смешную гримасу.
– Поехали! – Она подхватила свой нехитрый рюкзачок. – Ксюш, давай
вместе? А то я тут никого не знаю.
«Ксюш». Так просто, по-дружески. Ксения почувствовала прилив тепла.
– Давай! – Она быстро убрала альбом и карандаш в рюкзак и встала. – Мне
кажется, нам придется бежать, чтобы комнату получше застолбить.
Они влились в хвост группы девочек, поднимавшихся по деревянным
ступеням крыльца в корпус. Внутри пахло деревом, краской и чем-то уютно-
походным. Длинный коридор, по обеим стороны – двери с номерами. Старшие
девочки уже занимали комнаты ближе к выходу и туалету. Алина и Ксения,
как и предполагалось, оказались в конце очереди.
– Осталась тринадцатая, – объявила Софа, заглянув в последнюю дверь в
коридоре. – На первом этаже, в конце. Около душевой.
Они заглянули внутрь. Комната была небольшой, прямоугольной. Одно окно с
деревянной рамой выходило не на солнечную сторону, а в тенистый угол
между корпусом и стеной душевой. Занавеска на окне – ситцевая, в мелкий
бело-голубой цветочек – была немного потертой, но чистой. В комнате стояли
три простые железные кровати с пружинными сетками (матрасы лежали
свернутые рядом) и три маленькие деревянные тумбочки. В углу возвышался большой, старого образца платяной шкаф. Светло было, но прохладно и тихо.
Комната №13. Не самое везучее число, но…
– Зато спокойно! – весело заметила Алина, вваливаясь внутрь. – И никто
мимо не будет топотать ночью. – Она бросила свой рюкзак на кровать у
стены, противоположной окну. – Я возьму эту, ладно? Ближе к двери.
– Отлично, – Ксения подошла к окну. – А я вот эту. У окна. Света больше.
Она откинула занавеску. За окном виднелась стена соседнего корпуса и
кусочек еловой аллеи. Не самый живописный вид, но зато свой уголок. Она
положила рюкзак на кровать у изголовья. Матрас был тонким, соломенным,
но пока казался райским ложем. Алина уже раскрывала свой рюкзак,
доставая нехитрые пожитки – пару футболок, мыльницу, зубную щетку.
Ксения последовала ее примеру. Она развернула матрас, накрыла его
привезенной с собой простыней. Разложила одежду по полкам шкафа (одну
полку она любезно уступила Алине). Книги и альбом с карандашами
положила на тумбочку. Плеер аккуратно положила в тумбчку рядом. Вещи,
пахнущие домом, постепенно наполняли комнату №13, делая ее чуть-чуть
своей. За окном, в лагере «Чайка», кипела новая жизнь, но здесь, в этой
прохладной комнате в тени, начиналось что-то свое, маленькое и важное –
первая глава большой летней истории. Ксения взглянула на Алину, которая,
высунув кончик языка от усердия, пыталась пристроить свои кеды под
кроватью. И впервые за этот долгий, насыщенный день она почувствовала не
просто волнение, а спокойную, теплую уверенность. Она была здесь. Мечта
сбылась. И все только начиналось...