«cобственность по Пункту 7.1»

Глава 1: Падение: Отчаяние Евы

Пролог

Холодный мрамор ступеней Центробанка жгли босые ноги. Ева Гордеева споткнулась на неровной плитке, и второй каблук – один из последних приличных, купленных в эпоху, когда слово «кредитор» не вызывало приступа тошноты – отломился с гулким щелчком. Звук потонул в реве города и визге шин черного «Майбаха», который чудом не сбил ее на пешеходном переходе. Она отпрыгнула на тротуар, сердце колотилось где-то в горле. Сумка с бесполезными, в сотый раз отвергнутыми резюме шлепнулась в маслянистую лужу у бордюра.

Боже, только не это… – мелькнула мысль, тупая от усталости и бессилия. Она наклонилась, грязь брызнула на поношенные колготки. И тут увидела. Из тонированного окна медленно плывущего «Майбаха» мелькнуло лицо. Холодное, высеченное из мрамора скулами, с тонкими, неумолимыми губами. Знакомое до боли. До ненависти, выжженной огнем несправедливости.

Артем Соколов.

Бывший босс. Заклятый враг. Разрушитель ее карьеры одним звонком полгода назад. Человек, наблюдавший ее падение с высоты своего кожаного сиденья. Их взгляды скрестились на долю секунды. В его глазах – не удивление, не жалость. Только констатация: падение свершилось.

Ева выпрямилась, вцепившись в грязную сумку. «Майбах» растворился в потоке машин, увозя последние крохи достоинства. Осталось только отчаяние. Густое, липкое, как грязь из лужи, заполнявшее легкие. И леденящий страх. Завтра – последний срок.

Промозглая хрущевка встретила ее запахом лекарств, дешевой капусты и безнадежности. В крошечной кухне отец, Николай Ильич, сидел, согнувшись над пустой кружкой, и бессильно кашлял в кулак. «Сердце шалит, дочка, ничего… переборем». Рядом, бледная как мел, шестнадцатилетняя Лика плакала над квитанцией из онкоцентра, брошенной на заляпанный пластиковый стол. Острый лимфобластный лейкоз. Т-клеточный. Цифры на бумажке казались абсурдными.

«Восемнадцать миллионов… кредиторы… завтра выселение…» – хрипло прошептал отец, не глядя на нее. Его глаза были пусты. Лика подняла огромные, запавшие глаза: «Сестренка… я не хочу в больницу. Там пахнет смертью». Ева сжала последние пятьсот рублей – на хлеб и макароны. Стервятники кружили. Бездонная яма поглощала их всех.

Глава 1: Падение: Отчаяние Евы

Звонок прозвенел ровно в девять утра. Незнакомый номер на потрескавшемся экране старого смартфона. Ева машинально ответила. Голос в трубке был ровным, без интонаций, как у секретаря суда.

«Ева Сергеевна Гордеева?»
«Да. Я слушаю». Голос сорвался на шепот.
«Вас ожидают в кабинете господина Соколова. Сегодня. Час дня. Адрес вам известен. Опоздание недопустимо». Пауза. «Будьте готовы к длительной встрече».

Щелчок. Гудки. Ева замерла. Соколов? Зачем? Насладиться финалом? Плюнуть в лицо? Или… Слабая искра надежды мелькнула и погасла. Нет. Не для меня удача. Но для Лики… для отца… Холодный ком страха и ненависти сдавил горло. Она посмотрела на спящую Лику, на отца, шумно дышавшего в кресле. Другого выхода не было. Никогда.

Здание «Соколов Индастриз» вздымалось к серому питерскому небу стеклом и сталью. Символ недосягаемой власти и ее собственного краха. В безупречном вестибюле Ева чувствовала себя букашкой. Охранники узнали ее – взгляды скользнули с любопытством и презрением. Павшая звезда. Лифт умчал на пентхаус. Тишина здесь была оглушающей. Двери кабинета открылись бесшумно.

Пространство дышало холодной роскошью и абсолютной властью. За гигантским столом – Он. Артем Соколов. Казалось, воздух застывал вокруг него. Безупречный темно-серый костюм, платиновые часы, безупречно белые манжеты. Его взгляд – тяжелый, пронизывающий – медленно скользнул по ней, оценивая ресурс. Ни тени эмоций.

Артем (внутренний монолог): Пришла. Сломлена, но не согнута. Интересно. Гордость в глазах еще теплится. Погасим.

«Гордеева. Садитесь». Голос низкий, бархатистый, опасный.
Она села, спина прямая, руки сжаты на коленях. Молчание тянулось, давящее. Он изучал ее, как экспонат.
«Ваше положение мне известно до мелочей», начал он ровным тоном. «Долги отца – восемнадцать миллионов триста двадцать тысяч. Лейкемия сестры. Требуется лечение у Хаусманна в Майо. Трансплантация. Банкротство и потеря жилья – послезавтра». Он отодвинул бумаги. «Вы в тупике. Без денег, работы, надежды».

Ева (внутренний монолог): Знает. Все знает. Паук, наблюдающий за мухой.
«Зачем вы меня вызвали?» Голос звучал резче, чем хотелось. «Констатировать очевидное?»
Уголок его губ дрогнул. «Предложить решение. Единственное». Он положил перед ней толстую папку. «ДОГОВОР ОБ ОКАЗАНИИ ЭКСКЛЮЗИВНЫХ УСЛУГ».
«Исполнитель? Чего?»
«Роли. Спутницы. Любовницы. Жены. Публично. На восемнадцать месяцев». Его взгляд стал тяжелее. «Ваши обязательства: лояльность, подчинение, проживание у меня. И исполнение всех физических потребностей». Палец ткнул в текст. «Пункт 7.1. Права Владения и Пользования. Читайте. Внимательно».

Ева наклонилась. Сухой, безжалостный язык контракта бил по сознанию:

Пункт 7.1. Права Владения и Пользования

Исполнитель (далее – «Собственность») безоговорочно передает Заказчику исключительные права владения и пользования своим телом...
*Собственность обязуется: а) Беспрекословно исполнять все требования... б) Быть доступной 24/7... в) Гарантировать исключительность...*
Собственность отказывается от любых прав на физическую неприкосновенность...
Нарушение... влечет расторжение... и взыскание сумм.

Ева (внутренний монолог): Рабство. Юридическое, циничное. Продать себя. Тело. Душу. Стать вещью.
«Цена», его голос вернул ее. «Погашение всех долгов. Три миллиона евро на лечение Лики. Квартира отцу. Пять миллионов вам – после срока. При безупречном исполнении».

Цифры оглушили. Спасение Лики. Кров над головой для отца. Свобода... через ад. Ценой всего.

Артем (внутренний монолог): Дрожит. Слеза. Почти готово. Осталось добить.
«Восемнадцать месяцев», прошептала она. «И я... ваша вещь?»
«Собственность. По Пункту 7.1». Точность убийственна. «Решение? Сейчас».
Мысли метались. Лика. Отец. Улица. Больница. Смерть. Его ледяные глаза. Соломинка в аду.

Глава 2: Кровавые Чернила

Переезд был быстрым и унизительным. Максим, молодой человек с бесстрастным лицом и гибкой, как стальная пружина, фигурой, и безликий охранник упаковали ее жизнь в две коробки за двадцать минут. Фотографии, книги по юриспруденции, старый плюшевый медведь Лики – все это казалось чужим и ненужным в новом мире. В кухне хрущевки она лгала, глядя в глаза Лике и отцу.

«Работа юристом за границей! У Соколова! Очень выгодно!» – улыбка давила лицо, как маска.
«Ты вернешься? Правда?» – Лика цеплялась тонкими руками, глаза огромные, полные страха и надежды. «Скоро?»
«Конечно, солнышко. Скоро». – Ложь сладкая и ядовитая. Скоро – через полтора года ада.
Отец кашлял, согнувшись пополам: «Евочка… ничего не сделала? Он… волк. Помнишь… как было?»
«Все чисто, пап». – Еще ложь, горькая. «Честный контракт. Очень хороший». Честный контракт о рабстве. Она обняла их обоих, впитывая запах дешевого мыла, лекарств и безнадежности, пытаясь запомнить навсегда. «Я буду звонить. Часто. Держитесь».
Черный «Майбах» увез ее не за границу, а к воротам с руной «S». Резиденция «Терминус». Крепость из стекла, бетона и стали, возвышающаяся над свинцовыми водами озера. Минимализм, граничащий с враждебностью. Ничего лишнего, ничего теплого. Холодная красота, как у ее нового владельца.

Экономка миссис Гленн встретила без улыбки. Лицо – вырезанное из старого дуба, руки в синих прожилках сложены перед фартуком.
«Апартаменты Собственности. Сюда». Голос скрипучий, без интонаций, как у робота.
Комната-студия. Стерильная белизна стен, холодный паркет. Панорамное окно во всю стену открывало вид на мрачный, вековой лес. Дорогая, но безличная мебель. Огромная кровать с идеально заправленным бельем. Гардероб, наполненный одеждой в черном, сером, темно-синем – его выборе. Ничего ее. И везде камеры. Черные купола в углах потолка, у двери, напротив кровати. Он наблюдал. Всегда.

Ева (внутренний монолог): Клетка. Золотая, с камерами. Фото семьи на тумбочке – чужое пятно в этом безупречном аду. Собственность… Теперь это мое имя. Она опустилась на кровать, пружины не скрипнули. Тишина давила ушами. Где-то далеко завыла сирена – звук из другого мира.

Артем (наблюдая с экрана в кабинете): Плачет в подушку. Не ломает вещи. Сильная. Интересно, как долго продержится гордость? Проверим предел. Максим – на разведку.

На планшете, лежавшем на стеклянном столике, загорелось уведомление. Правила:

Подъем: 7:00.

Завтрак: 8:00 (столовая).

Спортзал: 10:00-11:00 (сопровождение – Максим).

Не покидать зону резиденции (основной корпус, парк до ограждения).

Не трогать вещи в кабинете, библиотеке, восточном крыле.

Быть готовой к вызову в любое время.

Обед: 13:00, Ужин: 19:00 (либо по вызову).

Отбой: 23:00.

Первые дни прошли в оцепенении. Артема не было видно. Ева металась между приступами слепой ярости и парализующим страхом. Максим, молчаливая тень, появлялся ровно в 10:00, провожал в спортзал. Современные тренажеры, зеркала до потолка, отражающие ее потерянное лицо. Он молча указывал на беговую дорожку, потом на силовые тренажеры. Стоял в стороне, наблюдая, руки за спиной, лицо непроницаемое.

Максим (внутренний монолог, глядя, как она яростно бьет боксерскую грушу): Босс перегнул палку. Но приказ есть приказ. Держится... Жаль девчонку. Взгляд – как у загнанного зверя. Скоро либо сломается, либо кинется на кого-нибудь.
«Умеренней», – сказал он вслух впервые на третий день. Голос низкий, спокойный. «Руки сломаете. Бесполезно».
Ева не ответила. Била сильнее, пока мышцы не загорелись огнем, а дыхание не стало хриплым свистом. Каждый удар – по его лицу, по контракту, по своей слабости.

Глава 3: Золотая Клетка

Сообщение на планшете вспыхнуло на четвертый день: «Выход. Прием у Посла Чили. 20:00. Готовность 19:00. Платье №3. Максим сопроводит».

Платье №3 оказалось изумрудным шелком, облегающим фигуру, с глубоким вырезом на спине. К нему – туфлы на шпильке и бриллиантовые сережки-капли. Миссис Гленн помогла одеваться, ее ловкие, безразличные руки застегивали невидимые крючки, поправляли складки.

Миссис Гленн: «Не сутультесь. Взгляд – выше. Прямо. Хозяин не терпит неряшливости или страха в своей… собственности». В ее голосе мелькнуло что-то – усталость? Понимание? Мой сын… его лекарства… я тоже завишу от этой работы. Не суди.

Ева (внутренний монолог): Кукла. Дорогая проститутка в бриллиантах для его спектакля. Лика… держись, солнышко. Ради тебя. Она смотрела на свое отражение в зеркале. Незнакомая женщина в дорогом платье, с мертвенными глазами.

Максим проводил к лифту, потом к ожидавшему у подъезда «Майбаху». Артем ждал внутри. Безупречный черный смокинг подчеркивал его мощные плечи и ледяную отстраненность.
«Прием у посла. Вы – Ева Воронцова. Моя пассия. Познакомились в Цюрихе на финансовом форуме. Я очарован вашей… целеустремленностью». Усмешка тронула его тонкие губы. «Улыбайтесь. Держитесь рядом. Не спорьте. Не задавайте лишних вопросов. Вы здесь для антуража». Его рука сомкнулась на ее запястье – стальной браслет, невидимая метка. «Поехали».

Прием блистал фальшивым золотом и фальшивыми улыбками. Его прикосновения к плечу, талии – удары током, напоминание о Пункте 7.1. Она улыбалась, болтала о погоде и искусстве с какими-то важными людьми, чьи имена тут же вылетали из головы. Внутри – ком ненависти и стыда. Она ловила на себе взгляды – любопытные, оценивающие, завистливые. "Собственность Соколова", – читалось в них.

Бизнесмен Морозов, толстый, налитый коньяком, коснулся ее руки, когда Артем отвернулся поговорить с послом: «Артем, старина, делиться будешь такой прелестью? На вечерок?»
Артем повернулся мгновенно, как пантера. Заслонил ее своим телом, глаза – ледяные осколки: «Алексей Петрович, Ева – не для обсуждения. И не для дележа». Его рука на ее талии сжалась больно, впиваясь в шелк и плоть. Защита собственности. Морозов отшатнулся, бурча извинения, его лицо побагровело от злости и выпивки.

Возвращение в «Терминус» было возвращением в тишину склепа. Полночь. Он сбросил смокинг на кресло, оставаясь в белоснежной рубашке.
«Справились адекватно. Отдыхайте». Он не смотрел на нее, развязывая галстук.
Ева почти побежала к своей комнате, к ложному убежищу. Сбросила убийственные туфы. Расстегнула тугой пояс платья, жадно глотнув воздух…

Резкий, пронзительный звук домофона разрезал тишину.
«Да?» – голос сорвался.
«Ко мне. Кабинет. Немедленно. Платье не снимать». Его голос был ровным, как лезвие.

Холодный ужас сковал ноги. Шла по длинному, слабо освещенному коридору, шаги гулко отдавались в тишине. Дверь кабинета была приоткрыта. Он стоял у огромного окна, спиной к ней, с бокалом темной жидкости в руке. Силуэт абсолютной власти на фоне темного озера и леса.
«Закрой дверь. На ключ».
Щелчок замка прозвучал как приговор.

Он медленно повернулся. Глаза – бездонные колодцы в полумраке. Сканировал ее с ног до головы, замершую в дверях в изумрудном шелке.
«Подойди».
Шаг. Еще. Остановилась в метре от массивного стола.
«Ближе».
Сделала еще шаг. Теперь чувствовала его тепло, запах дорогого парфюма, виски и чего-то опасного, мужского.
«Пункт 7.1. Активация. Сейчас. Сними платье».

Пальцы дрожали, как в лихорадке, нащупывая невидимую молнию на спине. Шелк с шипением соскользнул на холодный пол. Стояла посреди кабинета в дорогом черном белье и чулках. Холодный воздух обжег кожу. Стыд. Руки инстинктивно скрестились на груди.
«Руки по швам. Я должен видеть, что покупал». Голос – лед.
Она опустила руки, стиснув кулаки до побеления костяшек. Его взгляд полз по телу, медленный, методичный: грудь, талия, изгиб бедер, ноги. Оценка товара. Инвентаризация собственности.
«Повернись».
Ева повернулась, чувствуя, как его взгляд прожигает спину, лопатки, линию позвоночника, ягодицы. Секунды тянулись, как часы. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать.
«Достаточно».
Она замерла.
«Подойди ко мне».
Сделала шаг. Он поднял руку. Она инстинктивно отпрянула.
«Не двигаться!» – рык.
Застыла, как статуя. Его пальцы коснулись ключицы. Поползли вниз, по грудине. К застежке бюстгальтера. Щелчок. Пальцы оттянули кружевную ткань. Грудь обнажена. Большой палец провел по соску – жестко, без предупреждения. Сосок болезненно напрягся.
«Интересно. Тело отзывчивее гордости». В голосе – холодное любопытство.
Рука поползла ниже. К тонкой резинке трусиков. Потянул вниз. Обнажил лобок. Унижение было абсолютным, оголенным.
«На колени».
Она опустилась на холодный паркет. Смотрела на блестящую пряжку его ремня. Слезы капали на сцепленные руки.
Пальцы подняли ее подбородок. Он расстегнул брюки.
«Исполни обязанности, Собственность. Начни».

Первая слеза упала на его кожу раньше, чем губы коснулись его. Он смотрел в темное окно, в отражение ее унижения. В кабинете – только его ровное дыхание и ее безнадежные, заглушенные всхлипы. Собственность приступила к служению. Каждое прикосновение, каждое движение – клятва верности Пункту 7.1, написанная кровью души на мраморе отчаяния.

Глава 4: Бытовое Рабство

Утро встретило ее пустотой и жжением во всем теле. Приказ на планшете был безжалостно краток: «Подать кофе. Кабинет. 8:00. На коленях».

Ева вошла в кабинет. Артем диктовал что-то Максиму, стоя у карты мира. Даже не повернул голову. Она поставила чашку с черным кофе на стол перед его креслом, опустилась на колени рядом. Руки предательски дрожали. Кофе расплескался. Капля упала на безупречную полировку стола.

Артем (не отрываясь от карты): «Вытри. Рукой». Унижение в мелочах цементирует рабство. Пусть чувствует грязь своего положения. Каждая капля – напоминание.
Ева (внутренний монолог): Сожгла бы все дотла… Сожгла бы его… Но Лика… Лекарства… Квитанция… Пальцем, как тряпкой, она вытерла каплю. Жидкость была горячей и липкой, как ее позор.

Позже, когда она пыталась заснуть под предлогом мигрени, в дверь постучала миссис Гленн. В руках – небольшая черная коробка. «Хозяин велел надеть. Сейчас. И показаться».

Ева захлопнула дверь ванной, прислонилась спиной к холодному кафелю. Взорвалась. Разбила кулаком зеркало над раковиной. Осколки с грохотом посыпались вниз, отражая десятки искаженных лиц в слезах, ярости и крови на костяшках. Не я! Это не я! – кричало внутри. Я не вещь!

Дверь открылась без стука. Максим. Молча, избегая встречи взглядом, он собрал крупные осколки, подмел мелкие. Оставил на краю раковины маленькую аптечку. «Порежьтесь – хлопот больше. И штраф из ваших будущих миллионов». Его взгляд был нейтральным, но не враждебным. Ушел так же молча.
Максим (внутренний монолог): Босс играет с огнем. Она не сломается тихо… она взорвется. И будет плохо всем. Особенно ему. Или нет? Интересно, что он хочет на самом деле?

В коробке лежало белье. Черное кружево, почти прозрачное. Унижение номер два. Она надела его. Тело казалось чужим, выставленным напоказ. Вышла в гостиную. Артем сидел с ноутбуком. Взгляд скользнул по ней, оценивающе, как вчера вечером. Кивок. «Достаточно». Отвернулся. Цель достигнута – показала. Подчинилась. Унизилась еще раз.

Глава 5: Искры Прошлого

Завтрак. Тишина, нарушаемая только стуком ножа о тарелку. Артем читал финансовый отчет на планшете. Ева ковыряла омлет, не в силах проглотить ни кусочка. В голове всплывали обрывки того рокового дня. Его холодный взгляд на совещании. Ее обвинения, выкрикнутые в лицо всей команде: «Это неэтично! Это преступление! Соколов, вы покрываете мошенников!» Его ледяное: «Гордеева, вы уволены. Охрана». Потом слезы отца, когда пришло извещение о блокировке счетов по его «инвестициям», которые оказались пирамидой… «Вы уничтожили отца!» – сорвалось с ее губ. Громко. Ясно.

Артем медленно поднял глаза. Взгляд – как скальпель. «Он вляпался сам, Ева. Втянулся в аферу сомнительных партнеров в погоне за быстрыми деньгами. Как и вы, впрочем. Ваша карьера… ваши принципы… все рухнуло из-за слепой веры в отца и собственное превосходство». Холодно. Равнодушно. Констатация факта.

Ева (внутренний монолог): Лжет! Все из-за него! Из-за его связей с этими тварями! Он их прикрыл, а отца подставил! Ярость, копившаяся дни, затмила разум, страх, контракт. Она швырнула тарелку с остатками омлета. Суп, соус и яичница попали ему на белоснежную рубашку, жирное желтое пятно расползлось по груди.

Артем (внутренний монолог): Ага! Искра! Живая! Наконец-то!
Он встал молниеносно. Схватил ее за запястье. Сила его хватки была нечеловеческой, пальцы впились в кость. «Уборка. Твоими руками. Сейчас». Притянул к себе так близко, что почувствовала запах кофе и его кожи. «Вытирай». Толкнул ее свободную руку к пятну на своей груди.

Ева: Черт! Контракт… Лика! Пункт 7.1! Пальцы скользнули по мокрой, липкой ткани. Он прижал ее ладонь сильнее, заставив тереть. Пальцы просочились под расстегнутый воротник, коснулись горячей кожи. «Тщательней». Его дыхание обожгло щеку. «Наказание за вспышку – сегодня. Вечером. Жди». Отпустил запястье, но удерживал ее руку на пятне еще мгновение. «Убери это. И себя. Из моего вида».

Она выбежала из столовой, чувствуя его тяжелый, оценивающий взгляд на спине. Пятно на рубашке жгло пальцы. Пятно позора на душе – жгло сильнее. Вечером... Наказание по Пункту 7.1. Что он придумает? Страх снова накрыл с головой, смешавшись с яростью и отвращением к себе. Ад только начинался.

Глава 6: Пункт 7.1: Активация

Вечер навис над «Терминусом» свинцовой тяжестью. Каждая минута ожидания была иглой под ногтями. Сообщение на планшете вспыхнуло ровно в 21:00: «Кабинет. Сейчас. Одежда не требуется».

Ева (внутренний монолог): Не требуется... Значит, только кожа. Только собственность. Она шла по коридору, босая, в тонком шелковом халате, который внезапно казался непозволительной роскошью, почти одеждой. Дверь кабинета была приоткрыта. Он сидел за столом, в темно-синем халате, распахнутом на мощной груди. В руке – тот самый контракт, открытый на странице с Пунктом 7.1. Свеча в тяжелом подсвечнике бросала дрожащие тени, усиливая ощущение инквизиторского действа.

«Закрой дверь. Подойди». Голос был спокоен, но в нем вибрировала сталь.
Она сделала несколько шагов, остановилась перед столом. Халат внезапно показался непростительной преградой.
«Сними».
Пальцы дрожали, развязывая пояс. Шелк соскользнул на пол. Стояла обнаженная под его оценивающим взглядом. Холодный воздух заставил мурашки побежать по коже.
«Повернись». Команда. Без эмоций.
Она повернулась, чувствуя, как его глаза скользят по спине, ягодицам, ногам. Методично. Как оценщик на аукционе.
«Лицом ко мне».
Она повернулась. Его взгляд задержался на груди, животе, лобке. Медленный, аналитический. Унижение было не в наготе, а в этой холодной констатации факта: это мое. Я осматриваю свое.
«Подойди».
Сделала шаг. Еще. Остановилась в шаге от него.
«Ближе».
Она почти касалась его коленей. Он поднял руку. Она замерла. Пальцы коснулись ключицы. Поползли вниз, по груди, к соску. Сжали его. Не больно, но твердо. Она вздрогнула.
«Реакция есть». Констатация. Рука продолжила путь вниз, по животу, к бедрам. Легкое движение – и он заставил ее раздвинуть ноги. Пальцы коснулись интимных мест. Сухо, без предвкушения. Просто проверка. «Доступна». Он отдернул руку, как от выполненной задачи. «На колени».

Артем (внутренний монолог): Тело прекрасное. Гибкое. Гордое. Ненависть в глазах – огонь. Интересно, потухнет ли? Или сожжет нас обоих? Пункт 7.1 – ключ. Начнем ломать гордыню.
Она опустилась на колени. Паркет холодил кожу. Он расстегнул халат. «Исполняй обязанности. Без слез. Слезы – признак нелояльности». Его взгляд был устремлен поверх ее головы, в темноту комнаты. Отстраненный. Как будто происходящее его не касалось.

Она начала. Механически. Губы, язык – инструменты для выполнения приказа. Во рту – горечь унижения и его солоноватый вкус. Слезы предательски жгли глаза, но она сжала веки, не давая им упасть. Лика. Лекарства. Квитанция. Счет. – как мантра крутилось в голове. Каждое движение – шаг по лезвию. Его ровное дыхание, редкие подавленные стоны – единственные звуки. Ни ласки, ни поощрения. Только использование. Когда он наконец отстранился, в кабинете повисла тяжелая тишина, наполненная стыдом и невысказанной яростью.

«Достаточно». Он поправил халат. «Можешь идти. Завтра – повтор. Изучение реакций». Он взял со стола толстую папку, отвернулся. Сеанс завершен. Собственность отработала.

Ева (внутренний монолог, в своей комнате, под ледяным душем): Реакции... Я не подопытный кролик! Я человек! Она скребла кожу мочалкой, пока не покраснела. Но чувство грязи, продажности не смывалось. В ящике тумбочки она нашла старый блокнот. Первая запись, выведенная дрожащей рукой: "День 7. Пункт 7.1 активирован. Я – функциональная единица. Он изучает мои срывы. Не дать ему этого удовольствия. Выжить. Ради Лики. Ради папы. Ненавидеть молча."

Глава 7: Бытовое Рабство

Пункт 7.1 вошел в быт «Терминуса» с ледяной неизбежностью. Он использовал его не только для ночных «сеансов», но и для повседневного унижения, ломая ее волю по капле.

Кофе на коленях: Стало ритуалом. Каждое утро она подавала ему кофе, стоя на коленях у кресла, пока он читал новости. Однажды кофе был слишком горячим. Она вскрикнула, расплескав его. «Вытри», – было единственной реакцией. «Рукой. И принеси новый. На коленях».

Выбор белья: Миссис Гленн приносила два комплекта. Черный кружевной или алый шелк. «Хозяин велел выбрать черное. Надеть. Ждать в гостиной к 15:00». Ждать час в откровенном белье, зная, что камеры видят все – новый уровень стыда.

Поза: «Сидеть на полу. У моих ног. Пока я работаю». Он не смотрел на нее, часами печатая на ноутбуке. Она сидела, подобрав ноги, чувствуя себя собакой у ног хозяина. Спина ныла, ноги затекали. Любое движение вызывало холодное: «Не шевелись».

Кормление: Один раз за обедом он отломил кусок хлеба, окунул в соус. «Открой рот». Она замерла. «Пункт 7.1, Собственность. Я кормлю тебя. Открой рот». Она подчинилась, чувствуя, как жгучая краска стыда заливает лицо. Его пальцы коснулись губ. «Хорошо».

Ева (запись в блокноте): "День 12. Сегодня он кормил меня как птенца. Унижение мелочное, но... разъедает. Как ржавчина. Максим видел. Отвернулся. Миссис Гленн – лицо каменное. Они привыкли? Или им тоже стыдно?"

Максим стал невольным свидетелем чаще других. Однажды, зайдя в кабинет с бумагами, он застал ее стоящей на коленях у окна – Артем проверял ее способность сохранять позу. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Максима – не сочувствие, а... усталость? Досада? Он молча положил папку на стол и вышел.

Максим (внутренний монолог, позже в спортзале, наблюдая, как она яростью бьет грушу): Дурит босс. Ломает хороший материал. Она не сломается – сожжет себя изнутри. Или его. Интересно, чего он хочет добиться? Контроля? Или... ответной реакции? Настоящей?

Психологическая ломка шла медленно, но неумолимо. Ярость Евы, вместо того чтобы выплеснуться наружу, уходила внутрь, превращаясь в холодный, расчетливый бунт. Она начала изучать его. Расписание, привычки, мимолетные выражения лица. Наблюдала за Максимом, за миссис Гленн, пытаясь понять слабые места системы. Пункт 7.1 требовал подчинения тела, но не мог контролировать мысли. И в этих мыслях зрело семя сопротивления.