«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Пролог..... Глава 1. "Тень Корней"

Пролог

Мне снилось, будто я очнулся во тьме. Она была вязкой, липкой, будто глина, что тянет к себе ноги. Из мрака выступили каменные своды, влажные, с каплями, стекавшими по стенам. Посреди пещеры — тяжёлый стол, и на нём — девушка. Руки и ноги её были стянуты ремнями, лицо бледное, губы дрожали. Я слышал её дыхание — рваное, полное ужаса.

Рядом стояла тень. Высокая фигура в чёрном плаще. Лица у неё не было — только пустота, и из этой пустоты шёл голос, глухой, как эхо в колодце:

— Ты — лишь сосуд. Свет твой — не твой. Он принадлежит нам.

Я хотел закричать, броситься, но не мог двинуться. Моё тело будто сковали те же ремни, что держали её. Я лишь смотрел, как из груди девушки вырвался тонкий золотой луч — живой, трепещущий. Тень сжала его ладонью, и свет обратился в чёрный дым. Крик девушки разнёсся по пещере, но тут же стих, словно стены поглотили его.

Я моргнул — и мрак рассыпался. Передо мной раскинулся лес, полный тёплого света. Среди листвы сияло древо, его крона сверкала, а корни пульсировали, словно в них текла живая кровь. К древу шла женщина — с тайной под сердцем, носившая во чреве младенца. Её лицо было светлым, в глазах — надежда. Я почувствовал, как сердце моё откликнулось: в её шаге было что-то такое, что хотелось удержать, сохранить.

Но внезапно воздух потяжелел. Сумрак поднимался из-под корней, словно чёрная смола. Он обволок женщину, её чрево, её лицо. Она тянулась к древу, но тьма держала её, как капкан. И когда дитя родилось, глаза его были совершенно чёрными. И глаза матери — тоже. Она прижала младенца к себе, но из его уст вырвался крик — глухой, холодный, лишённый жизни. У меня похолодела душа.

Я зажмурился — и снова всё переменилось. Передо мной стояло древо. Но теперь его корни не светились — они чернели, осыпались, гнили. Чёрные жилы ползли вверх по стволу. Листья падали, ветви трещали под тяжестью тьмы. И то, что ещё миг назад было светом, теперь умирало у меня на глазах.

— Нет… — вырвалось у меня, но мой голос утонул в пустоте.

Я протянул руку к древу — и в тот же миг очнулся.

Я сидел в темноте своей хижины. Огонёк угасшего очага ещё дышал дымком, воздух был тяжёлым, как после грозы. Сердце билось, руки дрожали. Я не знал, что было страшнее: сам сон или ощущение, что он был не просто сном.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть видение. Но оно не уходило, будто кто-то вложил его в мою душу навсегда.

Глава 1.

«Тень корней»

Elv’anë tiron del Saëlair

«Великие деревья бросают длинные тени.

Но под этими тенями порой рождается свет…»

На берегу бурной реки сидел юноша. Утренний ветерок мягко трепал его длинные, золотистые локоны, что спадали до плеч. Яркие, как изумруды, глаза пристально смотрели на неспокойный поток, несущий с собой шум, отражения и отголоски далёких земель. В его руках лежал окровавленный кинжал — с клинка капала ещё тёплая кровь, медленно впитываясь в росистую траву.

Он сидел неподвижно, словно пойманный между сном и явью. В прозрачной воде перед ним возникали образы: пылающие пески, звенящие от жара и битвы; он сам — юный воин в сердце сражения, рядом — верные друзья, лица покрыты пылью, глаза полны решимости. Мелькнул страх — вспышка боли, и сменился мир перед ним.

Теперь он стоял в долине неземной красоты. Высокие деревья, древние, как сама земля, поднимались к небесам, пронзая их ветвями. Лучи солнца золотили листву, и в этом мире он шёл — не юноша, но мужчина, в одеждах знатного дома, чуждых и роскошных. Его походка была уверенной, но в сердце его дрожало что-то едва уловимое — предчувствие.

И вот — она. Девушка с волосами цвета ночи. Платье цвета утреннего неба обвивало её тонкую фигуру. Её лица он не видел, но ощущал её присутствие, как зов, как боль, как надежду. Он потянулся к воде, словно хотел разглядеть её черты — и в этот момент...

...что-то нарушило тишину.

Он поднял глаза. На другом берегу стоял человек. Фигура в чёрной мантии, капюшон скрывал лицо, но взгляд... Взгляд был ощутим, как удар — холодный, немигающий.

— Аден! — раздался голос из леса. Юноша резко обернулся — из чащи выбегали двое. Он поднялся, помахал рукой, но, взглянув обратно на противоположный берег, понял — фигура исчезла. Ни следа. Только вода и лесная тень.

Он обошёл берег, вглядываясь в лес, но никого не нашёл. В душе остался осадок, как от дурного знамения.

Он вновь взглянул в воду — но там уже не было видений. Только мутный поток, несущий грязь и камни. Весеннее половодье, тающий снег в горах.

— Наверное, задремал... — пробормотал он, стирая кровь с клинка. — Всю ночь гонялся за кабаном…

Он перевёл взгляд на огромного вепря, лежащего неподалёку. Горло его было перерезано чисто, безжалостно. Несколько стрел торчали из тела.

В этот миг из леса доносится знакомый голос:

— Аден!

Он вздрогнул, поднялся, посмотрел на двоих, что выбегали из чащи, и слегка усмехнулся:

— Ну что, поймали?

— Нет! — хрипло и с раздражением сказал высокий, плечистый юноша. — Это всё Никонио. Он ходит так, будто топчет землю на Качкарыме.

— Я? — удивлённо откликнулся светловолосый юноша, выходя из-за деревьев. — Да я тише ветра!

— Ты тише ветра? Ха! Ты как ураган — влетаешь и уносишь с собой всю дичь! — проворчал первый.

— Может, это твоя рожа всю дичь пугает, Вайгур! — съязвил Никонио и пнул валявшийся на тропе камень.

— Ну да! Скорее от твоей изнеженности разбегается… — усмехнулся Вайгур.

Глава 2. «Кровь на мехах»

"Mérana el'shïar aedha sel'kar,

vi dravan il'karun vaë silan — thë el'faarn os meri thalan."

«Иногда не война делает нас зверями,

а память о том, как легко однажды пролить кровь

— и как трудно потом смыть её с судьбы.»

Солнце уже клонилось к закату. Его последние багряные лучи цеплялись за зубчатые вершины северных хребтов, отбрасывая длинные, словно стражи, тени. Они медленно ползли к городу, будто что-то неотвратимое и древнее приближалось в их следе. Воздух становился прохладнее, и в нём чувствовалась неведомая настороженность — как будто сама природа затаила дыхание.

В домах один за другим зажигались огоньки — то тёплый отблеск очага, то мерцание подвесных фонарей. На широких улицах уже горели ночные светильники, покачиваясь в лёгком ветерке и бросая зыбкие тени на булыжную мостовую. В дозорных башнях тускло светились лампы — охотники, сменявшие друг друга, сидели молча, перебрасываясь негромкими словами, будто даже речь не смела тревожить надвигающуюся ночь.

Город словно застыл. Ни души. Лишь тишина — непривычная, густая, почти гнетущая. Только из старой конюшни доносилось тихое ржание лошадей, да где-то за распахнутым окном журчал детский лепет — упрямый отблеск дневной жизни. Даже птицы смолкли — словно почувствовали дыхание чего-то чужого, невидимого.

На северо-востоке, за границей леса, сгущались тяжёлые тучи. Они наползали медленно, неотвратимо, как хищник перед прыжком. Изредка в их толще вспыхивали молнии — без грома, без ветра. Весенняя гроза приближалась. И ночь, казалось, собиралась быть долгой.

В одном из домов на окраине трое юношей сидели за большим деревянным столом. Воздух наполнялся терпким ароматом жареного мяса, насыщенным и пряным — он лениво стелился по комнате, пробуждая аппетит и вызывая дружное урчание в голодных животах.

— А вепрь этот, слышишь, вкусен будет, — довольно сказал Никонио, облизнув губы. Он шумно вдохнул воздух, как бы желая надышаться запахом, и его глаза загорелись. — Хвала Одагору за дичь!

— Смотри, не проглоти язык, братишка, — усмехнулся Вайгур, хлопнув его по плечу. Он тоже потер живот и, взглянув в сторону котла, добавил:

— Матушка, мы уже заслужили кусок?

— Совсем скоро, — отозвалась женщина с мягкой улыбкой, не отрываясь от похлёбки. — Оклид, подай тарелки. Только не перепутай — эти для гостей.

Запах мяса становился всё гуще, гудел в венах, обещал скорое насыщение. Когда тарелки оказались на столе, и все уже приступили к трапезе, дверь тихо скрипнула. На пороге появилась молодая девушка.

Её лицо несло черты, роднящие с Вайгуром: те же светлые волосы, та же чёткая линия скул. Но взгляд был мягче, движения — плавнее. Это была Иола, сестра Вайгура.

— Иола! — воскликнул Вайгур, привстав. — Как раз вовремя. Ещё чуть-чуть — и Никонио сожрал бы даже кости!

Никонио с набитым ртом попытался возразить, но лишь что-то промямлил и отмахнулся рукой, продолжая есть с прежним рвением.

— И кого вы на этот раз убили? — спросила Иола, проходя к столу. В голосе её скользнул лёгкий упрёк, но глаза улыбались, не скрывая радости встречи.

— Кабана, — гордо ответил Вайгур. — Гнались за ним полночь напролёт, всё ускользал. А Аден… вот он, — он кивнул на юношу, сидевшего чуть поодаль, — взял да и сам его выследил. Молча. Как всегда.

Свет от очага озарил лицо Адена — сосредоточенное, суровое, но ясное. Его черты были резкими, как скалы в утреннем тумане, и в них чувствовалась сила, что не нуждается в словах.

Иола задержала на нём взгляд, и её глаза невольно смягчились. Но почти сразу она опустила ресницы, словно поймала себя на чём-то запретном. Сердце забилось чаще. Когда Аден был рядом, её охватывало странное волнение. Он притягивал — как древний лес, полный загадок и теней.

Как и многие девушки в поселении, Иола хранила чувства к нему. Но в отличие от других, считала свою привязанность подлинной. Не потому, что он сын главы, не за силу или красоту — а за ту самую тишину в его взгляде. За глубину. За несказанное.

Эту любовь она берегла, как святыню. Прятала глубоко — как реликвию, как тайну. И всё же надеялась, что настанет день, когда он сам посмотрит на неё по-настоящему — не случайно, не скользяще, а с пониманием.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Всё это… очень вкусно пахнет.

Аден взглянул на неё. Коротко. Молча. Его глаза были ясны, как горное озеро весной — и так же непостижимы.

Глава 3 «И тьма вошла в дом»

"Nae’thil venn loráth.

Tirae’venn shalnë thar, sil'aneth venor ail'kara."

Ты не найдёшь там ответов.

Но ты найдёшь тех, кто знает, что грядёт.

Солнце уже стояло высоко над вершинами Мангардаги, но в доме главного охотника свет казался блеклым, словно утро не смогло до конца победить ночную мглу, оставив её клубиться в щелях, под сводами, в дыхании самого дома.

Аден стоял у окна, не замечая, как рука его сжимала подоконник так, что побелели костяшки пальцев. За ночь он словно повзрослел — в осанке, в взгляде, в том, как молчаливо и сосредоточенно следил за каждым шорохом в доме. За закрытой дверью покоев всё ещё спал его отец — или, скорее, лежал в забытьи, от которого никто не знал, будет ли пробуждение.

Кухня давно опустела. Никто не ел, никто не говорил. Только Вайгур молча подкидывал дрова в печь, а Никонио сидел, сцепив пальцы на коленях, уставившись в пол. Лекарь ушёл незадолго до рассвета, пообещав вернуться к полудню. Иола вышла в сад — ей нужно было просто побыть одной, умыться свежим воздухом и слезами, не показанными никому.

Аден вышел во двор. День уже пробился сквозь тучи, солнце отражалось в лужах, оставшихся после ночного ливня, и ветер с гор всё ещё нёс сырой, настороженный холод. Люди начали собираться. Они шли из соседних дворов, с окраин, от дороги, ведущей к предгорьям. Шли с тревогой в глазах, с неуверенностью в походке, с вопросами, которые боялись задать вслух.

Он отвечал каждому, кто подходил:

— Он спит — жив, но пока… пока неизвестно.

И в этих словах звучала не только боль, но и усталость, глубокая, как размытые корни в подмытой земле.

Люди кивали, кто-то останавливался на пару слов, кто-то уходил, так и не решившись сказать ничего. Аден видел, как несколько старух переговаривались шёпотом у дороги. Один из юных охотников стоял с опущенной головой у колодца. Тишина, казалось, только сгущалась — давила между людьми, будто сама Карасильве следила за домом, вытянув тени из своих глубин.

И вдруг, в дальнем углу двора, он заметил Гелу.

Тот стоял, как высеченный из камня: неподвижно, сгорбившись, будто плечи его держали невидимый груз. Его одежда была суха, но вся покрыта бурыми пятнами — следами ночной тревоги, о которой никто ещё не говорил вслух. Ни один охотник из тех, кто вернулся, не смотрел людям в глаза. Все молчали.

Аден подошёл, не сразу, медленно, будто преодолевая не расстояние, а холод, ставший стеной.

— Гела, — негромко произнёс он.

Охотник повернул голову. Его лицо, иссечённое временем, казалось выжженным ветрами. Глаза — тёмные, тусклые, в них не было ни жизни, ни гнева. Только выгоревшая, сгоревшая внутренняя зола.

Он посмотрел на Адена так, будто видел его не первый раз, но впервые — как мужчину.

— Я знаю, что ты хочешь у меня спросить, юноша, — сказал он медленно, будто каждое слово отрывалось от сердца. — Но я не тот, кто даст тебе ответ.

Аден хотел возразить, спросить, вцепиться в него с надеждой вытащить хоть крупицу правды. Но Гела уже продолжал:

— Надеюсь, у твоего отца хватит сил и смелости рассказать, что произошло. И куда нас привела его самоуверенность…

Он не кричал. Но каждое слово ударило, как лязг упавшего железа. Затем охотник развернулся и ушёл, медленно, не оглядываясь, словно нес на себе нечто большее, чем тело, — вину, страх, тень Карасильве.

Аден остался стоять. Сердце его билось глухо, неровно. Слова Гелы отозвались в нём, как зов чего-то древнего и недоброго, как предчувствие, которого он не мог назвать, но которое уже поселилось где-то глубоко, в груди.

Он смотрел, как люди всё ещё подходили к дому. Кто-то спрашивал:

— Правда ли, что он выжил?

— Это из-за магии?

— Он что-то сказал?

Аден молча качал головой, повторяя снова и снова:

— Он спит.

И только сам для себя, про себя, добавлял:

"Но тьма, что пришла с ним… ещё не ушла." Аден стоял, как вкопанный. Мир вокруг начал терять очертания. Кто-то что-то говорил, кто-то похлопывал по плечу, кто-то выражал сочувствие — но всё это не доходило до него. Он шагнул прочь от людей, словно во сне, не замечая лиц, не различая слов. Всё плыло — голоса, фигуры, двор.

Глава 4 “Шёпот Лунного Зала”

Sael’na elviran… tair naenir.

ai silmraen thal’naeria, i’relir os talën sael

…и в этой тишине сердце сказало больше, чем мог бы голос.

— Почему мы должны там быть?.. Нас наверняка никто и не вспомнит — и уж точно никто не станет спрашивать, — тихо произнесла Наэлурия, поправляя выбившиеся тёмные пряди у виска.

— Тебя — может, и нет, — тут же отрезала Селиния, не отрывая взгляда от бронзового зеркала. — А вот меня обязательно будут ждать. И будут спрашивать.

Сестра приподняла подбородок с той самой королевской гордостью, будто с рождения носила воображаемую диадему. Даже в лёгком платье, с ещё не закреплённой причёской, она уже походила на статую богини утреннего солнца.

Наэлурия молча посмотрела на сестру, укрытая тенью портьеры. В её небесно-голубых глазах блеснуло что-то — не зависть, нет, скорее тоска и лёгкая, глубокая обида, тщательно скрытая за покровом спокойствия.

Она не спорила. Никогда не спорила. Селиния сияла так ярко, что все споры рядом с ней теряли смысл.

Наэлурия была другой. Её душа жила не в бальных залах, не в блеске драгоценностей и звонком смехе. Её тянуло туда, где цветёт мирт, где серебрятся оливы, где ветер говорит с листьями — и кажется, понимаешь его. В сады. В тишину.

Селиния же — была словно сама жизнь. Яркая, солнечная, вечно движущаяся. Её золотые волосы сияли, как поля Сулуэрна в зените лета. Изумрудные глаза сверкали озорством, а голос звенел, как ручей. Она умела смеяться — так, что оборачивались даже стражники. Она умела говорить — так, что её слушали даже старейшины.

Наэлурия была словно эхо — тихая, едва уловимая, но неизменно возвращающаяся. В её чертах было что-то воздушное, почти призрачное. Чёрные волосы, строгие простые платья, тихий голос. И глаза — глубокие, небесные, в которых будто жили отражения дальних звёзд и предчувствие грядущего.

Они обе были дочерями Первого советника короля Элтазара — Мархана Тареля. Его имя знали во всех уголках Сулуэрна, а его слово во дворце весило почти столько же, сколько приказы самого монарха. И потому сегодня, когда в Илиадорне собиралась знать со всех четырёх краёв страны, их присутствие не обсуждалось. Это был долг.

— Если бы это зависело от меня… — прошептала Наэлурия, подойдя к окну, — я бы осталась дома. Мне тяжело быть там, среди них. Я будто чужая.

За окнами уже собирались стражи. Проезжали колесницы гостей. Золотые и синие флаги развевались над аллеями. Илиадорн жил в ожидании бала. И всё в нём казалось слишком шумным, слишком многолюдным, слишком далёким от мира Наэлурии.

— Не неси чепухи, — фыркнула Селиния, закалывая золотую нить в пышную причёску. — Это приём в честь Элтазара Виллариса. Там будет вся знать, все дома. Нас покажут двору. Ты хоть платье выбрала достойное? Или опять серая невидимка?

Наэлурия ничего не ответила. Она лишь сжала в пальцах подол своего тонкого голубого платья. В нем не было ни вышивки, ни жемчуга — только переливчатая ткань, как утренний туман. Её голос прозвучал почти шёпотом:

— Я не хочу, чтобы на меня смотрели.

— А я — наоборот, — с усмешкой ответила сестра. — Если уж быть дочерью Тареля — то блистать. Как полагается.

Наэлурия отвела взгляд. Её сердце снова сжалось. В последние дни в ней что-то изменилось. Словно что-то проснулось — тихое, древнее, тревожное. Ей снились леса. Струящиеся, серебристые. В них звучал голос. Иногда шёпот был едва слышным, как шелест листвы. Иногда звал по имени. Но порой звали не её — а кого-то другого, кто будто жил в её собственной груди, спал внутри неё, как зерно в земле.

И сегодня… сегодня это ощущение усилилось. Её сердце стучало не как обычно. Будто знал — грядёт нечто.

В комнату, где только что угас спор сестёр, негромко вошли две служанки. Их шаги были почти неслышны, но в манерах ощущалась точность и достоинство. Обе были в простых, но аккуратных платьях оттенка жёлтого шафрана и серебристой мяты — цветов дома Сулуэрна. В руках они несли свёртки, бережно обёрнутые в тончайший муслин, в котором угадывались богатые узоры, мягкий блеск камней, тяжесть ткани — свидетельство богатства и вкуса.

— Простите, госпожи, — мягко проговорила одна из них, склонив голову. — Велено доставить наряды к приёму у Повелителя Илиадорна.

Селиния вспыхнула, словно в неё влили солнечный свет:

— Наконец-то! Покажите мне моё платье. Я надеюсь, оно достойно моей фигуры?

Служанка послушно развернула первый свёрток. Изнутри раскрылся роскошный наряд цвета спелого граната, с тонкой золотой вышивкой по подолу и вдоль рукавов, напоминающей нити солнечного света на утреннем шёлке. Грудь украшал узор в форме серебряной чаши, окружённой пятью звёздами, почти незаметный на первый взгляд, но изысканно вписанный в ткань — знак Дома Тареля, не кричащий, а утверждающий.

Юбка, суженная на талии, спадала тяжёлыми складками, как водопад в лесной долине. Мельчайшие кристаллы на ткани мерцали при движении, создавая впечатление, будто сама звёздная ночь поселилась в её наряде. Наряд был грациозен и дерзок, элегантен и торжественен — как сама Селиния.

— Это символ древней связи с Карасильве, — тихо пояснила служанка. — Повелитель велел, чтобы наряды отражали корни Сулуэрна.

Селиния кивнула, довольная, с тем выражением лица, когда всё идёт по плану. Она позволила служанке помочь с примеркой.

— Да… это достойно меня, — она провела рукой по ткани, ощущая её прохладную гладкость, и лукаво добавила: — Надеюсь, мой будущий жених не опоздает к началу приёма.