«шепот старой тетради».

Шкаф, пыль и призрак в розовых клешах.

Генеральная уборка в семьдесят пять — это не гигиеническая процедура, это полномасштабная войсковая операция. Елизавета Аркадьевна, затянув на голове боевую косынку так, что брови непроизвольно взлетели к визиту к пластическому хирургу, стояла перед шкафом-купе. Шкаф был ровесником первой чеченской и хранил в себе столько культурных слоев, что любой археолог защитил бы на нем докторскую.

— Ну что, старый мерин, — обратилась она к мебели, вооружившись шваброй как копьем. — Посмотрим, кто кого.

Елизавета Аркадьевна была женщиной прогрессивной: она знала, что психологи называют это «расхламлением пространства для привлечения новой энергии». Хотя какая новая энергия может прийти к человеку, чей главный драйв — дожить до следующей серии турецкого сериала, она представляла слабо.

Бой начался. На свет были извлечены: коробка из-под обуви с пуговицами «на всякий случай» (случай не наступал с 1999-го), сломанный зонт и шерстяной шарф, который моль ела с таким аппетитом, что Елизавета почти слышала их чавканье.

И тут, в самом дальнем углу, за стопкой журналов «Работница», что-то глухо стукнуло.

Елизавета Аркадьевна кряхтя нагнулась — колено отозвалось звуком ломающегося хвороста.
— Ой, да тише ты, запчасть старая, — шикнула она на собственный сустав.

В руках у неё оказалась тетрадь в дерматиновой обложке. Цвет «детской неожиданности», углы обтрепаны, а на обложке жирным фломастером выведено: «Лиза. Личное!!! Кто прочтет — подохнет в муках!!!».

— Боже мой, — Елизавета Аркадьевна опустилась на кровать. — Лиза... Это же я. Только та, что еще верила, что от лишнего пирожного растут только щеки, а не всё остальное.

Она сдула пыль с обложки. Психология говорит, что прошлое — это фундамент. Елизавета посмотрела на тетрадь и подумала, что её фундамент явно нуждается в капитальном ремонте. В семьдесят пять ты уже не боишься смерти, но вот встретить саму себя в возрасте двадцати лет — это настоящий экзистенциальный ужас.

Она открыла первую страницу. Запахло чем-то средним между старым чердаком и надеждами, которые прокисли быстрее, чем молоко в жару.

«14 сентября. Я люблю его. Если мы не будем вместе, я выпью ведро уксуса и умру красивой в лесу», — гласила первая запись.

Елизавета Аркадьевна поправила очки и громко фыркнула.
— Уксуса она выпьет, коза лирическая... Максимум, что ты бы сделала — это съела кастрюлю борща и рыдала под Пугачеву. А «он» — это же тот Володька из параллельного? У которого уши были как локаторы, а интеллект как у табуретки?

Она провела рукой по неровным строчкам. Пальцы мелко дрожали. Психология психологией, а сердце предательски кольнуло. В этой тетради жила девчонка, которой еще не изменяли, которую еще не предавали и которая еще не знала, что «красиво умереть в лесу» — это очень неудобно из-за комаров и сырости.

— Ну что, Лизонька, — прошептала Елизавета Аркадьевна. — Давай посмотрим, когда именно ты начала превращаться в этот сухарь, которым я стала.

Елизавета Аркадьевна сходила на кухню, совершив по пути пару тактических маневров, чтобы не задеть спящего кота, и вернулась с большой кружкой чая. Лимон плавал в кипятке, как желтая субмарина в океане её раздумий. Она плеснула в чай ложечку коньяка — «исключительно для расширения сосудов и сужения круга воспоминаний».

Устроившись в кресле, она перевернула страницу.

«20 октября. Клятва. Мы с Галкой вскрыли пальцы (было жутко больно, Галка чуть не упала в обморок, слабачка) и смешали кровь. Теперь мы — сестры по духу до самой гробовой доски. Мы поклялись, что у нас не будет тайн, мы выйдем замуж в один день за братьев-близнецов и будем жить в соседних домах с общим забором, чтобы передавать друг другу соль и сплетни через калитку. Галка — самый святой человек на земле. Я за неё в огонь и в воду!»

Елизавета Аркадьевна отхлебнула горячего чаю и громко швырнула ложечку в блюдце.

— Огонь и вода, значит... Святая Галка, — проворчала она, глядя в окно на серый город. —Молодец Лизок, теперь то я понимаю , что детские клятвы — это форма созависимости и отсутствие личных границ. А я-то тогда думала, что это высший пилотаж доверия.

Она вспомнила Галку — тонкогубую девчонку с вечно сбитыми коленками и хитрым прищуром. Та самая «святая», которая через пять лет после этой клятвы первой расскажет всей школе, что Лиза тайно сохнет по Володьке из парралельного класса, а еще через десять...

— «До самой гробовой доски», — передразнила она свой почерк. — В итоге «доска» оказалась паркетом в твоей новой квартире, Галочка, которую ты обставляла на деньги моего несостоявшегося жениха.

Елизавета Аркадьевна почувствовала, как внутри зашевелилась старая, притрушенная временем обида. Это и был тот самый экзистенциальный момент: осознание, что предательство не случается вдруг, оно часто растет из тех самых клятв на крови.

Она взяла ручку и на полях, прямо рядом с восторженным текстом, размашисто приписала: «Лиза, дура ты набитая! Не режь пальцы — занесешь инфекцию. И никогда не доверяй секреты человеку, который боится вида собственной крови. Она тебя сдаст при первом же удобном случае, просто чтобы не было "жутко больно" ей самой».

На следующей странице был вклеен фантик от жвачки и нарисовано пронзенное стрелой сердце.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурилась Елизавета Аркадьевна. — Начинается гормональный шторм.

Она перевернула страницу, и оттуда выпал пожелтевший, хрупкий, как крыло бабочки, цветок сирени. Пять лепестков.

— Надо же, пять, — прошептала она. — Сожрать, что ли, на удачу? Хотя в моем возрасте удача — это если изжоги после чая не будет.

«12 мая. Танцы в Доме Культуры. Мы идем! Мама думает, что мы с Галкой учим физику у неё дома (физика — это скучно, а Галкин брат обещал провести нас через черный ход). Я надела мамину шелковую блузку, заколов её брошью, чтобы не так сильно топорщилась в груди (которой нет, но я подложила вату). Галка сказала, что я выгляжу как королева. Сегодня я обязательно с НИМ заговорю. Если не сегодня, то я просто зря перевела столько ваты!»