«toujours Pur — Всегда чисты»

Пролог

Лондон тонул в сумерках. Августовский воздух, ещё хранивший дневное тепло, медленно остывал, и по мостовой Косого переулка стелился туман — густой, молочный, почти живой. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на брусчатку дрожащие золотые круги.

В маленьком книжном магазине на окраине, там, где магия встречалась с маггловским миром в тесной пыльной комнате, пахло старым пергаментом, кофе и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который появляется только там, где живут настоящие истории.

Сириус Блэк сидел в кресле у камина. Огонь почти погас, угли дышали жаром, и в их багровом свете его лицо казалось высеченным из камня — измождённое, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которых не должно было быть у мужчины его лет. Азкабан оставляет следы, которые не смываются годами.

В руках он держал колдографию.

Женщина на фотографии улыбалась. Тёмные волосы, серебряные глаза — точь-в-точь как у его дочери, которая сейчас спала наверху, в маленькой комнатке под самой крышей. Венеции исполнилось одиннадцать. Через три дня она поедет в Хогвартс. Первая в роду Блэков за многие поколения, кто сядет в поезд на платформе 9¾ не с чувством превосходства, а с чувством… он даже не знал, с чем.

Страхом? Вызовом? Надеждой?

— Ты бы гордилась ей, — сказал он тихо, обращаясь к женщине на фотографии. — Она похожа на тебя. Такая же упрямая. Такая же смелая. Такая же…

Он не договорил. Слова застряли в горле, как комок колючей проволоки.

Женщина на колдографии продолжала улыбаться. Она ушла, когда Венеции было три. Просто собрала вещи и исчезла в маггловском Лондоне. «Я не готова к жизни в бегах, Сириус», — сказала она тогда. И он не смог её винить. Не каждый способен жить, постоянно оглядываясь через плечо. Не каждый способен любить достаточно, чтобы забыть о себе.

Но Венеция осталась. Его звезда. Его единственный свет в долгой ночи, которая, казалось, никогда не закончится.

Наверху скрипнула половица. Сириус поднял голову. В проёме лестницы стояла девочка в длинной ночной рубашке, с растрёпанными тёмными волосами и глазами, которые в темноте казались не серебряными — расплавленным металлом.

— Не спится? — спросил он, пряча колдографию в карман.

— Ты говорил с ней, — сказала Венеция. Не спросила — утвердила. Она всегда знала.

— Иногда я с ней говорю. Думаю, она слышит.

Венеция спустилась по лестнице, села на пол у его ног, прислонилась спиной к его коленям. Он машинально начал перебирать её волосы, распутывая узлы, — привычка, оставшаяся с тех времён, когда она была совсем крохой.

— Я боюсь, пап, — призналась она тихо.

— Чего, звезда моя?

— Хогвартса. Не самого замка, не учёбы. А… людей. Того, что они скажут. Того, что я — твоя дочь. А ты для них…

— Предатель крови, — закончил он спокойно. — Я знаю. И ты знаешь. Но есть кое-что, что они не знают.

— Что?

— Они не знают, насколько ты сильная. Они не знают, что ты пережила восемь лет в бегах и не сломалась. Они не знают, что в тебе течёт кровь Блэков — самая упрямая, самая живучая кровь на свете. И они не знают, что у тебя есть я. А я не дам тебя в обиду. Даже если для этого придётся снова стать беглецом.

Венеция повернула голову, посмотрела на него снизу вверх. В её серебряных глазах плескалось что-то, чему он не знал названия. Вызов? Да. Страх? Тоже. Но ещё — что-то твёрдое, несгибаемое, то самое, что позволяло ей выживать там, где другие ломались.

— Я справлюсь, пап.

— Знаю.

— Я никому не позволю смотреть на меня свысока.

— И не позволишь.

— Я покажу им, кто такая Венеция Блэк.

Он усмехнулся — впервые за долгое время, по-настоящему, той самой мальчишеской улыбкой Бродяги, которую, казалось, навсегда стёр Азкабан.

— Вот это моя девочка.

Они сидели у камина, пока угли не превратились в пепел, а за окном не начал брезжить рассвет. Отец и дочь. Двое против всего мира.

Они ещё не знали, что ждёт их впереди. Не знали о мальчике с белобрысыми волосами и серыми глазами, который станет врагом, а потом — всем. Не знали о семи сферах, о Выручай-комнате, о побеге и битве, о доме на холме и детях, чьи имена будут напоминать о звёздах.

Они не знали, что любовь, которая изменит всё, уже затаилась где-то там, в будущем, ожидая своего часа на платформе 9¾.

Но это случится.

Очень скоро.

Глава 1. Платформа, с которой начинается война

Первый день сентября в Лондоне всегда пахнет озоном и перегаром. Но здесь, между платформами девять и десять вокзала Кингс-Кросс, воздух был другим. Он был густым от магии, совиного помета и предвкушения.

Венеция Блэк стояла, привалившись плечом к холодной кирпичной колонне, и смотрела на барьер. Смотрела не с трепетом магглорожденной, впервые увидевшей чудо, и не с хозяйским спокойствием потомственной чистокровки. Она смотрела с вызовом. Человек, который стоял рядом с ней — высокий, с сединой в длинных черных волосах и печатью Азкабана, въевшейся в поры кожи, — положил тяжелую руку ей на плечо.

— Ты готова, звезда моя? — голос Сириуса Блэка звучал хрипло после всех этих лет, но в нем звенела та же бесшабашная веселость, что и на школьных колдографиях.

— Я родилась готовой, пап, — отрезала Венеция, поправляя воротник черной мантии. Она знала, что на спине у нее, под тканью, вышит фамильный герб Блэков — три звезды и надпись «Toujours Pur». Сириус настоял, чтобы она надела старую мантию его матери, перешитую под девчонку-подростка. «Пусть подавятся», — сказал он тогда, сверкая знаменитой улыбкой, за которую его и прозвали Бродягой.

Венеция не была похожа на отца внешне. Она пошла в породу Блэков — острые, словно точеные, скулы, фарфоровая кожа, не тронутая ни единой веснушкой, и глаза. Не такие, как у всех. Сириус говорил, что цветом они напоминают расплавленное серебро — у матери Нарциссы были голубые, у тетки Беллатрисы — карие, а у Венеции они отливали холодной сталью. Волосы она стянула в тугой хвост, чтобы не мешались.

— Напоминаю, — Сириус развернул ее к себе лицом, заглядывая в эти самые стальные глаза. — Там будет куча народу, кто считает меня предателем крови, а тебя — грязью. Особенно семейка Малфоев. Не давай им спуску, но в драку первой не лезь. Хотя... если он сам напросится, двинь ему от души. У тебя левый хук что надо.

— Я справлюсь, — она мягко убрала его руку. Венеция не любила нежности на публике. Она вообще не любила нежности, если честно. Восемь лет жизни в бегах, когда за твоим отцом охотится все Министерство Магии, быстро отучают от сантиментов. Они отучили ее жалеть и научили ждать удара в спину.

Барьер проглотил их с влажным чавкающим звуком. Перед глазами предстал «Хогвартс-экспресс» — алый, пышущий паром дракон, готовый сорваться с цепи рельс. Венеция вдохнула запах сладкой ваты и машинного масла. Она оставила отца на перроне (он обещал не выть и не размахивать носовым платком, но она видела, как предательски заблестели его глаза).

В купе было душно. Она толкнула первую попавшуюся дверь, намереваясь забиться в угол и просидеть всю дорогу, уткнувшись в «Продвинутое зельеварение». В купе уже кто-то сидел. Трое мальчишек. Судя по зеленым галстукам и сытому, ленивому выражению лиц — слизеринцы.

Она их знала. Заочно. Отец показывал ей вырезки из «Пророка» с благотворительных балов чистокровных. Крэбб, Гойл… и в центре, словно король на троне из дешевого плюша, сидел он.

Драко Малфой.

Он развалился, закинув ногу на ногу, и кончиком волшебной палочки лениво гонял по столику шоколадную лягушку. Белобрысые волосы были уложены идеально, даже пар от окна их не брал. Мантия сидела так, будто ее шили гномы Гринготтса по индивидуальному заказу (что, скорее всего, так и было).

Он поднял голову, услышав скрип двери. Взгляд серых глаз (на тон светлее, чем у нее, подумала Венеция с внезапным раздражением) лениво скользнул по ее лицу, задержался на мантии с чужого плеча и остановился на гербе Блэков, выглядывающем из-под воротника.

— Свободных мест нет, — процедил Малфой, не меняя позы. Его голос звучал скучающе, но с отчетливым металлическим звоном монет.

Венеция не двинулась с места. Она знала этот тон. Тон Люциуса Малфоя, когда тот говорил с полукровками. Тон, который означал: ты недостойна дышать тем же воздухом, что и я.

— Я подожду, пока освободится, — ответила она ровно, не отводя взгляда. Пауза затянулась. Крэбб и Гойл напряглись, как два жирных тролля, ожидая команды.

— Ты дочка пса, — не спросил, а констатировал Драко, прищурившись. — Я слышал, твоего папашу наконец-то признали невиновным. Поздравляю. Должно быть, тяжело жить в лачуге, воняющей собачатиной.

Венеция улыбнулась. Это была не улыбка Бродяги — открытая и теплая. Это была улыбка Вальбурги Блэк, которая проклинала собственного сына, не моргнув глазом. Ледяная и вежливая.

— А ты, должно быть, сын Лорда с волосами, как у хорька, — парировала она. — Я слышала, твой папаша все еще вылизывает сапоги Министру, чтобы его не посадили во второй раз. Поздравляю. Должно быть, тяжело ходить с вечно коричневым языком.

Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и вышла в коридор, чувствуя спиной, как воздух в купе буквально закипает от бешенства Малфоя.

Она нашла другое купе в конце вагона, где сидела растрепанная девочка с грязным котом и мальчик в круглых очках. Венеция молча села у двери.

Поезд тронулся.

Венеция Блэк закрыла глаза. Ее первый день в Хогвартсе начался. И она уже нажила врага, который был предсказуем, как заклинание «Люмос», и опасен, как василиск.

Именно так, как она любила.

Глава 2. Зельеварение и яды

Распределяющая Шляпа коснулась головы Венеции и замолчала ровно на сорок три секунды. Весь Большой зал замер. Сириус Блэк потом будет хохотать, когда получит ее письмо: «Шляпа сказала, что у меня ум Малфоя и сердце Блэка, и спросила, куда я хочу. Я сказала — туда, где меня не будут трогать. Она ответила: „Тогда СЛИЗЕРИН!“».

Зеленый галстук обжег шею холодом змеиной чешуи. Она шла к столу своего факультета под шепот, который волнами расходился по залу: «Блэк? Дочь Сириуса? В Слизерин?»

Малфой сидел во главе стайки второкурсников. Когда она проходила мимо, он не повернул головы, но уголок его губ дернулся в презрительной усмешке. Венеция села на самый край скамьи, подальше от него, и принялась за тыквенный пирог так, будто за соседним столом не было ее отца в юности, кричащего «Гриффиндор!».

Первый месяц прошел в холодной войне. Они сталкивались в коридорах — Малфой демонстративно отворачивался, а его свита ржала, как стадо гиппогрифов. Венеция в ответ задирала подбородок и проходила мимо, не удостаивая взглядом. В гостиной Слизерина они занимали противоположные углы: он у камина, в окружении поклонников, она — у окна, выходящего в черную воду озера, в компании учебников и презрения ко всему живому.

Все изменилось в первый вторник октября. Сдвоенные Зелья. Подземелья.

Профессор Снейп плыл между котлами, словно огромная летучая мышь, и его голос разрезал тишину:

— Сегодня вы работаете в парах. Состав назначаю я. Малфой — Блэк.

Венеция почувствовала, как внутри что-то оборвалось и одновременно взвилось вверх. Драко за соседним столом застыл с таким выражением лица, будто ему приказали варить зелье из лягушачьей икры голыми руками.

— Профессор, — начал он вполголоса, — может быть...

— Вы что-то хотите оспорить, мистер Малфой? — Снейп изогнул бровь. — Или вы считаете, что мисс Блэк недостаточно чистокровна для вашего котла?

Драко стиснул зубы. Венеция молча подвинулась, освобождая место у своего стола. Малфой сел рядом так, будто скамья была утыкана иглами дикобраза. От него пахло мятой, дорогим пергаментом и едва уловимо — зеленым яблоком. Венеция ненавидела запах зеленых яблок с этого самого момента.

— «Напиток живой смерти», — прочитала она вслух задание. — Корень асфоделя, настойка полыни, сок лунного камня.

— Я умею читать, Блэк, — огрызнулся Драко, выхватывая у нее из рук учебник. — Ты режь коренья, а я буду следить за температурой. И, ради Мерлина, не дыши на ингредиенты.

— Боишься, что мое дыхание испортит твой идеальный котел, Малфой? — она взяла нож и одним точным движением отсекла верхушку асфоделя. — Не волнуйся, твоя драгоценная персона и так все отравляет.

Снейп прошел мимо их стола, задержался на секунду, глядя на то, как ловко Венеция крошит корень. В его черных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — или на печаль, кто разберет этого человека.

Зелье должно было кипеть ровно семь минут. Семь минут в обществе друг друга. Для них обоих это была вечность.

— Значит, Блэк в Слизерине, — протянул Драко, помешивая варево серебряной ложкой. Его голос звучал лениво, но в нем звенела сталь. — Интересно, что сказала бы твоя дражайшая тетушка Беллатриса? Племянница-предательница за ее собственным столом.

Венеция сжала ручку ножа так, что побелели костяшки.

— А что сказал бы твой дражайший папаша, если бы узнал, что его сыночек провалил первое же практическое задание, потому что не мог заткнуться на семь минут? — она кивнула на котел. — У тебя перегрев. Сбавь огонь, если не хочешь, чтобы вся твоя семейная гордость взорвалась розовой пеной.

Драко бросил взгляд на котел. Зелье действительно начинало подозрительно бурлить и менять цвет с нежно-голубого на ядовито-лиловый. Он чертыхнулся сквозь зубы и резко убавил пламя.

Оставшиеся четыре минуты они проработали в тишине. Тишине, которая звенела громче любого заклинания. Их локти иногда соприкасались, когда они одновременно тянулись за лунным камнем. Венеция отдергивала руку, как от огня. Драко чуть заметно кривил губы.

Когда прозрачное, как слеза, зелье было разлито по флаконам, Снейп остановился у их стола. Он взял флакон, поднес к свету факела, понюхал. Долго молчал. Весь класс, затаив дыхание, следил за этой сценой.

— Превосходно, — произнес он наконец. Одно слово. Но оно ударило, как хлыст. — Двадцать баллов Слизерину. За... сотрудничество.

Малфой и Блэк переглянулись. В его серых глазах читалось: «Это моя заслуга». В ее серебряных: «Я сделала это вопреки тебе».

— Это не конец, Блэк, — шепнул он, собирая свои вещи.

— Даже не начиналось, Малфой, — ответила она, застегивая сумку.

Они вышли из подземелья в разные стороны. Он — в Большой зал, к своим почитателям. Она — в библиотеку, к книгам, которые никогда не предавали.

Но что-то в воздухе Хогвартса изменилось. Трещина в ледяной стене между ними дала начало. Пока еще тонкая, как паутинка.

Но Венеция Блэк знала: даже самая тонкая трещина способна разрушить самую крепкую крепость.

Она не знала только, чья крепость рухнет первой — его или ее.

Глава 3. Полночь в Выручай-комнате

Октябрь сменился ноябрем. Хогвартс укутался в промозглую сырость, а вражда между Венецией Блэк и Драко Малфоем расцвела пышным ядовитым цветком.

Они препирались на каждом совместном уроке. На Трансфигурации МакГонагалл была вынуждена рассадить их за разные концы класса после того, как иголка Венеции превратилась в живую змею и поползла в сторону Малфоя. (Венеция клялась, что это случайность. Драко клялся, что она пыталась его убить. Змея, к слову, была неядовитой и очень симпатичной).

На Истории магии они устроили безмолвную войну записками. Его: «У тебя чернила воняют, как троллья моча». Ее: «У тебя почерк, как у первокурсника с мозгошмыгом».

Профессор Бинс ничего не заметил. Он вообще редко что замечал, кроме восстаний гоблинов.

Но настоящая беда случилась в середине ноября, глубокой ночью.

Венеция не спала. Сон не шел к ней с детства — слишком много ночей они с отцом провели, вздрагивая от каждого шороха за дверью временных убежищ. Вместо того чтобы ворочаться в зеленоватом полумраке спальни Слизерина, она накинула мантию поверх пижамы и выскользнула в коридор. Карта Мародеров, подарок отца на одиннадцатилетие, лежала в кармане теплой тяжестью. Сириус научил ее пользоваться ею еще до Хогвартса: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость».

Она не искала приключений. Просто хотела пройтись. Подышать. Побыть одной там, где стены не давят фамильными портретами, шипящими «предательница крови».

Ноги сами принесли ее на восьмой этаж. Она прошла мимо гобелена с идиотом Барнабасом три раза, думая о своем — о письме отца, которое пришло утром («Люпин передает привет, у него опять полнолуние, бедняга»), о предстоящем матче по квиддичу, о том, почему ей так трудно завести друзей, хотя за столом Слизерина сидит шестьдесят человек...

Стена дрогнула. Проступила дверь.

Венеция замерла. Она слышала об этом месте от старшекурсников шепотом. Выручай-комната. Комната, которая дает то, что тебе нужно.

Она толкнула дверь.

И застыла на пороге.

Внутри был не просто зал. Это был огромный тренировочный полигон. Манекены для отработки заклинаний, подушки для падения, стеллажи с защитными жилетами и — о Мерлин — целая стена, увешанная дуэльными перчатками разных эпох. Венеция вдохнула запах кожи, пыли и старой магии. Ее пальцы зачесались. Дома Сириус учил ее защитным чарам вместо сказок на ночь. «Экспеллиармус» она освоила раньше, чем научилась завязывать шнурки.

Она скинула мантию на ближайший манекен, выхватила палочку и встала в боевую стойку.

— Ступефай!

Красный луч сорвался с кончика палочки и врезался в манекен. Тот отлетел на три фута и с грохотом рухнул.

— Неплохо. Для дочки пса.

Венеция развернулась на пятках, палочка взметнулась к горлу говорившего раньше, чем она осознала, кто это.

В дверях стоял Драко Малфой. Без мантии, в расстегнутой белой рубашке и брюках, босой. Белобрысые волосы взъерошены — впервые на ее памяти. Он выглядел так, будто его выдернули из постели и швырнули сюда. Но палочка в его руке была направлена ей прямо в грудь.

— Что ты здесь делаешь, Блэк? — процедил он, не опуская оружия.

— Могу спросить то же самое, Малфой, — она не опускала палочку тоже. — Следишь за мной? Решил порадовать папашу компроматом на дочь предателя?

— Не льсти себе, — он шагнул внутрь, дверь за его спиной исчезла, слившись со стеной. — Я прихожу сюда каждую среду. Тренироваться. Один.

— Какая досада, — Венеция криво усмехнулась. — Придется тебе нарушить традицию.

Они стояли друг напротив друга в полумраке Выручай-комнаты. Между ними было футов десять напряженного воздуха. Свечи в канделябрах дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Знаешь, что я думаю? — голос Драко стал тише, опаснее. — Ты пришла сюда, потому что тебе не место в Слизерине. Ты чужая. Ты играешь роль, которую тебе навязал папаша-бунтарь. Но внутри ты... пустота.

Что-то щелкнуло в груди Венеции. Холодное, темное, блэковское.

— А знаешь, что думаю я? — ее голос стал шелковым, почти ласковым. — Ты боишься. Боишься, что девчонка, дочь человека, которого твой отец называет грязнокровкой, окажется сильнее тебя. Сильнее во всем.

— Докажи, — выплюнул Драко.

— Что? — она моргнула.

— Докажи, что ты сильнее. Дуэль. Здесь и сейчас. Без свидетелей, без правил, без профессоров, которые спасут твою шкуру. Просто ты и я.

Венеция смотрела в его серые глаза. В них горел не просто гнев. Там было что-то еще. Что-то голодное. Что-то, что она не могла — или не хотела — назвать.

— Принимаю, — сказала она.

Они разошлись на десять шагов. Повернулись лицом друг к другу. Подняли палочки.

— На счет три, — сказал Драко. — Раз.

Сердце Венеции билось где-то в горле.

— Два.

Она видела, как вздымается и опускается его грудь. Как блестят в свете свечей его глаза.

Глава 4. Трещина в броне

Следующая среда наступила и прошла. За ней еще одна. И еще.

Выручай-комната стала их территорией. Ничейной землей, где не действовали законы факультетов, чистота крови и фамильные проклятия. Здесь были только двое, палочки и магия, хлещущая через край.

К декабрю их дуэли превратились в ритуал. Они приходили ровно в полночь, расходились на десять шагов и бились до изнеможения. Иногда побеждала она — метким Экспеллиармусом выбивая палочку из его пальцев. Иногда он — прижимая ее к стене щитовыми чарами, из-под которых она не могла вырваться.

Они не разговаривали о том, что происходит за пределами комнаты. Днем в Большом зале Драко все так же кривил губы при виде нее, а его свита хихикала. Венеция отвечала ледяным презрением и демонстративно садилась рядом с Дафной Гринграсс — единственной слизеринкой, которая решалась с ней заговаривать без яда в голосе.

Но что-то менялось.

Венеция стала замечать то, чего не видела раньше. Как напрягаются жилы на его шее, когда он колдует. Как он прикусывает нижнюю губу, промахиваясь. Как у него дрожат пальцы после особо сложного заклинания — не от страха, от выброса силы.

Она ненавидела, что замечает это.

В середине декабря случилось первое нарушение их негласного протокола.

Венеция опоздала. Задержал Снейп, назначив отработку за то, что она (по мнению Малфоя, который настучал) испортила его котел с Оборотным зельем. Она была зла, взвинчена и готова рвать и метать.

Когда она влетела в Выручай-комнату, Драко уже был там. Он стоял спиной к двери, глядя в огромное окно, которое комната создала по его желанию. За окном падал снег — не настоящий, магический, но все равно завораживающий.

Он обернулся на звук ее шагов. И Венеция замерла.

У него было разбито лицо. Тонкая струйка крови текла из рассеченной брови, скула вспухла багровым. Рубашка порвана на плече, под тканью — кровоподтек.

— Что случилось? — вырвалось у нее раньше, чем она успела прикусить язык.

— Не твое дело, Блэк, — огрызнулся он, отворачиваясь. — Готова драться или будешь задавать глупые вопросы?

Венеция подошла ближе. Медленно, как к раненому зверю. Он напрягся, но не отшатнулся.

— Кто это сделал?

Драко молчал. В окне кружился снег. Тишина звенела.

— Поттер, — выдавил он наконец, не глядя на нее. — И его дружок Уизли. Заступились за гряз... за грейнджеровскую девчонку. Я сказал кое-что лишнее. Они ответили.

Венеция знала, что должна чувствовать. Злорадство. Удовлетворение. Так тебе и надо, Малфой. Но вместо этого внутри поднялась волна холодной, темной ярости. Совсем как тогда, в детстве, когда кто-то пытался обидеть ее отца.

— Сядь, — сказала она.

— Что?

— Сядь, говорю.

Она толкнула его на скамью, которую комната услужливо создала рядом. Достала палочку. Драко дернулся.

— Не бойся, я не собираюсь добивать лежачего. Я умею лечить. Отец научил.

Она коснулась палочкой его виска и прошептала заклинание. Рана на брови затянулась, оставив тонкий розовый шрам. Кровь исчезла. Синяк на скуле побледнел до желтизны.

Драко сидел неподвижно, глядя на нее снизу вверх. Его серые глаза были совсем близко. В них плескалось что-то, чему Венеция не знала названия.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он хрипло. — Я твой враг. Я оскорблял твоего отца. Я...

— Заткнись, Малфой, — перебила она, убирая палочку. — Просто заткнись.

Она села рядом. Не напротив, как обычно перед дуэлью, а рядом. Их плечи почти соприкасались.

Они просидели так, молча, глядя на падающий снег, до самого рассвета.

Никто не произнес ни слова. Но когда они расходились, Драко на секунду задержал ее за рукав.

— Спасибо, — прошептал он, не глядя в глаза.

И исчез за дверью.

Венеция прижала ладонь к груди. Сердце билось так, будто она только что пробежала десять лестничных пролетов.

Это ничего не значит, — сказала она себе. Это просто жалость.

Но где-то глубоко внутри она знала, что лжет.

Глава 5. Рождество, которое все меняет

Рождественские каникулы опустели Хогвартс. Большинство студентов разъехалось по домам. Слизеринская гостиная осиротела — в ней остались только Венеция, Драко и пара младшекурсников, чьи родители уехали по делам Министерства.

Сириус звал ее в Лондон. Они могли бы провести праздник вдвоем в маленькой квартире над книжным магазином, которую он снимал теперь, когда его имя очистили. Но Венеция отказалась. Сказала, что нужно готовиться к экзаменам. Солгала.

На самом деле она просто не могла уехать, зная, что Драко остается. Родители прислали ему письмо — она случайно увидела, как он читал его за завтраком. Его лицо стало серым, как пепел. Люциус и Нарцисса уезжали во Францию. Сына с собой не звали. «У твоего отца важные встречи. Не путайся под ногами».

Венеция знала этот холод. Знала, каково это — быть ненужным собственным родителям. Ее мать, женщина, которую Сириус любил когда-то, исчезла из их жизни, когда Венеции было три года. Просто ушла в маггловский Лондон и не вернулась. «Она не была готова к жизни в бегах, звезда моя», — говорил Сириус, и в его голосе не было упрека, только грусть.

Рождественское утро она встретила в гостиной Слизерина. У камина стояла маленькая елка, украшенная серебряными змеями и живыми свечами. Венеция сидела на ковре, поджав ноги, и смотрела на огонь. Подарков было два: от отца (новая книга по защитным чарам с пометкой «Пригодится, когда будешь надирать задницы Малфоям») и от Люпина (теплый шарф ручной вязки цвета гриффиндорского золота, который она никогда не наденет публично, но будет хранить под подушкой).

— Не помешаю?

Она обернулась. В дверях стоял Драко. В домашней мантии из темно-зеленого бархата, с растрепанными волосами и странным выражением лица — растерянным, почти детским.

— Здесь всем хватит места, — она пожала плечами, отворачиваясь к огню.

Он сел рядом. Не напротив, а рядом. Как тогда, в Выручай-комнате. Венеция напряглась, но ничего не сказала.

— С Рождеством, Блэк, — произнес он тихо.

— И тебя, Малфой.

Молчание. Треск поленьев. Тени пляшут на стенах.

— У меня есть подарок, — вдруг сказал он. — Для тебя.

Венеция резко повернула голову.

— Что?

Он полез в карман мантии и вытащил маленький бархатный мешочек. Протянул ей, не глядя в глаза.

Она развязала тесемки. Внутри лежал кулон — серебряная звезда на тонкой цепочке. Не герб Блэков, а просто звезда. Простая, изящная, светящаяся мягким голубоватым светом.

— Это артефакт, — пояснил Драко, все так же глядя в сторону. — Моя бабка по материнской линии была из Розье. У них была традиция дарить такие дочерям. Звезда загорается ярче, когда рядом тот... в общем, когда рядом кто-то важный. Не спрашивай, почему я дарю это тебе. Я сам не знаю.

Венеция смотрела на звезду. Та мерцала в ее ладони — ровно, спокойно, не ярче и не тусклее обычного.

— Спасибо, — выдохнула она. — У меня... у меня ничего нет для тебя.

— Ты лечила мое лицо, — он усмехнулся уголком губ. — Будем считать, что мы в расчете.

Она надела цепочку. Звезда легла в ямочку между ключицами, теплая, как живая.

— С Рождеством, Драко, — сказала она впервые назвав его по имени.

Он вздрогнул. Медленно повернул голову, встречаясь с ней взглядом.

— С Рождеством, Венеция.

Весь оставшийся день они просидели у камина. Не прикасаясь друг к другу. Почти не разговаривая. Просто вдвоем.

А звезда на ее груди горела ровным, мягким светом.

Пока что.

Глава 6. Слухи и тени

Январь принес с собой не только снег и новые уроки, но и перемены. Те, кто вернулся с каникул, сразу почуяли неладное.

— Что у тебя на шее, Венеция? — спросила Дафна Гринграсс, присаживаясь рядом за слизеринским столом.

Венеция машинально коснулась звезды. С каникул она не снимала ее ни на минуту.

— Подарок отца, — соврала она, не моргнув глазом.

Дафна прищурилась, но промолчала. Дафна вообще была умной — умнее, чем хотела казаться. И Венеция подозревала, что подруга догадывается о большем, чем говорит.

Драко держался на расстоянии. Днем — идеальный Малфой: холодный, надменный, окруженный свитой. Он больше не цеплял ее на уроках, но и не смотрел в ее сторону. Будто Рождества никогда не было.

Венеция понимала. Она сама вела себя так же.

Их встречи в Выручай-комнате продолжались, но стали... другими. Они все еще дрались на дуэлях, но теперь после боя не расходились сразу. Сидели, пили чай (комната научилась создавать отличный чай), говорили. О ерунде — о квиддиче, о зельях, о том, что Филч, кажется, завел себе кошку-шпиона. Ни слова о семьях. Ни слова о войне, которая когда-то развела их родителей по разные стороны баррикад.

Но однажды в середине января Драко пришел мрачнее тучи.

— Мой отец пишет, — сказал он, швыряя на стол смятый пергамент. — Спрашивает, почему я не сообщаю ему о «дочери предателя Блэка». Кто-то донес, что нас видели вместе.

Венеция похолодела.

— Что ты ответил?

— Что собираю информацию. Что она может быть полезна. — Он криво усмехнулся. — Поздравляю, Блэк. Теперь ты мой «информационный проект».

— Какая честь, — она закатила глаза, но внутри все сжалось.

Они оба знали: если Люциус Малфой узнает правду — что его сын проводит ночи с дочерью Сириуса Блэка, и не для того, чтобы мучить ее, а чтобы... чтобы что? — Драко не поздоровится.

— Нам нужно быть осторожнее, — сказала Венеция.

— Знаю, — он потер переносицу. — Но я не хочу прекращать... это.

«Это». У их встреч до сих пор не было названия.

— Я тоже, — призналась она.

Их глаза встретились. Звезда на ее груди потеплела — совсем чуть-чуть, но она почувствовала.

Драко опустил взгляд первым.

Глава 7. Валентинов день и волчьи ягоды

Четырнадцатое февраля в Хогвартсе было невыносимым. Розовые сердечки, летающие под потолком. Гномы-купидоны, распевающие дурацкие серенады. Профессор Локонс (чтоб его пикси покусали) разгуливал в лиловой мантии и раздавал автографы.

Венеция ненавидела этот день всеми фибрами души.

Она сидела в библиотеке, спрятавшись за стопкой книг, когда перед ней приземлился бумажный самолетик. Она развернула его.

«Жду в теплице №3 в полночь. Не опаздывай. Д.М.»

Сердце пропустило удар. Теплица №3 — владения профессора Стебль, где росли опасные магические растения. Что он задумал?

В полночь она, кутаясь в мантию, пробиралась через заснеженный двор. Теплица встретила ее влажным теплом и запахом земли. Драко стоял у дальнего стеллажа, освещенный мягким светом люмосов.

— Ты пришла, — сказал он с облегчением, которое попытался скрыть.

— Ты сомневался?

Он протянул ей цветок. Не розу — это было бы слишком банально. Это была Волчья ягода, Aconitum, редкий магический цветок с темно-синими лепестками и серебристой пыльцой.

— Он ядовитый, — заметила Венеция, принимая стебель. — Для большинства людей.

— Для большинства, — согласился Драко. — Но не для Блэков. Я читал. У вас иммунитет к половине растительных ядов. Фамильная черта.

Она уставилась на него. Он читал. О ее семье. О ней.

— Зачем? — прошептала она.

Драко шагнул ближе.

— Потому что сегодня Валентинов день. И потому что я устал притворяться, что ненавижу тебя.

Венеция не дышала.

— И что теперь?

— Не знаю, — он провел рукой по волосам, взъерошивая их. — Я ничего не знаю, Венеция. Знаю только, что когда тебя нет рядом, мне хочется, чтобы ты была. А когда ты есть — мне хочется, чтобы ты была еще ближе. Это ненормально. Это неправильно. Но это так.

Звезда на ее груди вспыхнула. Ярко. Ослепительно.

Драко смотрел на нее расширенными глазами.

— Она... светится, — выдохнул он.

— Я знаю, — Венеция коснулась кулона дрожащими пальцами. — Она светится только когда рядом...

— Кто-то важный, — закончил он.

Между ними повисла тишина. Густая, звенящая, полная невысказанного.

— Я не знаю, что с этим делать, — призналась Венеция. — Мой отец... твой отец... все, что между нашими семьями...

— К черту семьи, — перебил Драко с неожиданной яростью. — К черту отцов, к черту войну, к черту всех, кто говорит нам, кого ненавидеть. Я устал ненавидеть, Венеция. Я хочу... что-то другое.

Он протянул руку. Коснулся ее щеки — легко, почти невесомо.

Она не отшатнулась.

— Драко... — ее голос дрогнул.

— Просто скажи, что я не один это чувствую. Пожалуйста. Скажи, что эта звезда зажглась не просто так.

Венеция закрыла глаза. Все ее инстинкты кричали: Беги. Это ловушка. Он Малфой. Ты Блэк. Это невозможно.

Но правда была сильнее инстинктов.

— Ты не один, — прошептала она. — Эта звезда зажглась не просто так.

Он выдохнул — будто держал в легких воздух целую вечность.

Их лбы соприкоснулись. Они стояли так, в теплице, среди ядовитых растений и магических цветов. Волчья ягода в ее руке источала серебристое сияние. Звезда на груди горела, как маленькое солнце.

Они не поцеловались. Не в этот раз. Это было слишком... серьезно. Слишком хрупко.

Но когда они расходились на рассвете, Венеция знала: что-то началось. Что-то, что уже не остановить.

И впервые в жизни ей было все равно, правильно это или нет.

Глава 8. Трещины на фасаде

Февраль перетек в март. Снег начал таять, обнажая жухлую траву и грязь. В Хогвартсе запахло весной — сыростью, землей и чем-то неуловимо тревожным.

Венеция и Драко балансировали на лезвии ножа.

Днем они были врагами. Играли свои роли с пугающей убедительностью. Драко отпускал колкости в ее адрес, она отвечала ледяным презрением. Их перепалки стали еще жестче, еще ядовитее — словно оба пытались компенсировать то, что происходило по ночам.

Но ночью... Ночью в Выручай-комнате они становились другими людьми. Они все еще дрались на дуэлях — это было в их крови, эта жажда сражения. Но после боя, запыхавшиеся, покрытые синяками и царапинами, они сидели на подушках, которые комната создавала по их молчаливому запросу, и говорили.

Он рассказывал о детстве в Малфой-мэноре. О холодной, выверенной любви матери и о подавляющей тени отца. О том, как в шесть лет его заставили выучить наизусть генеалогическое древо всех чистокровных семей, а когда он перепутал какого-то прапрадеда, его заперли в темной комнате на три часа.

Она рассказывала о жизни в бегах. О том, как они с отцом ночевали в заброшенных домах, питались консервами и вздрагивали от каждого хлопка аппарации. О том, как однажды их почти поймали дементоры, и Сириус прижимал ее к груди, шепча: «Не дыши, звезда моя, просто не дыши».

— Мы оба выросли в клетках, — сказал однажды Драко, глядя в огонь камина, который комната зажгла для них. — Просто твоя клетка двигалась, а моя стояла на месте.

— Клетка есть клетка, — ответила Венеция.

Он повернулся к ней. В свете камина его лицо казалось мягче, моложе, уязвимее.

— Когда я с тобой, — произнес он медленно, — я не чувствую прутьев.

Звезда на ее груди потеплела. Она уже привыкла к этому ощущению.

Венеция ничего не ответила. Просто положила голову ему на плечо.

Они просидели так до утра.

Впервые за долгое время она чувствовала себя... дома.

Глава 9. Пэнси и подозрения

Пэнси Паркинсон была не просто глупой девицей с острым языком. Она была наблюдательной. И опасной.

— Ты стала рассеянной, Венеция, — заметила она однажды за завтраком, намазывая тост джемом. — Мечтаешь о ком-то?

Венеция оторвала взгляд от тарелки. Она действительно смотрела в сторону стола Когтеврана — точнее, сквозь него, думая о вчерашнем разговоре с Драко.

— О дополнительных баллах по Зельям, — ответила она холодно. — Снейп обещал премию за лучшее Оборотное.

Пэнси хмыкнула, но, кажется, не поверила.

Хуже было другое. Пэнси крутилась вокруг Драко, как мотылек вокруг пламени. Она была влюблена в него с первого курса, и все об этом знали. Включая самого Драко, который ловко держал ее на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы пользоваться ее преданностью, достаточно далеко, чтобы не давать надежды.

— Ты заметила, что Драко изменился? — спросила Пэнси как-то вечером в гостиной. Они сидели у камина: Венеция с книгой, Пэнси с журналом «Ведьмополитен». — Он стал... тише. Задумчивее. Раньше он всегда был в центре внимания, а теперь часто исчезает по ночам.

У Венеции екнуло сердце, но лицо осталось непроницаемым.

— Может, у него появилась девушка в другом факультете, — предположила она равнодушно. — Или он просто взрослеет.

— Драко Малфой и девушка не из Слизерина? — Пэнси фыркнула. — Его отец скорее проклянет его, чем позволит такое.

Ты даже не представляешь, насколько ты права, — подумала Венеция.

В ту ночь в Выручай-комнате она рассказала Драко о разговоре.

— Пэнси подозревает, — сказала она, расхаживая перед камином. — Она следит за тобой. Если она узнает...

— Не узнает, — перебил Драко. — Я буду осторожнее.

— Мы оба должны быть осторожнее. Может быть... может, нам стоит прекратить встречи на время?

Он встал. Подошел к ней. Взял за плечи, заставляя остановиться.

— Ты этого хочешь?

Венеция посмотрела в его глаза — серые, как грозовое небо.

— Нет, — выдохнула она. — Не хочу.

— Тогда мы найдем способ. Мы умнее Пэнси Паркинсон.

Она слабо улыбнулась.

— Ты самоуверенный павлин, Малфой.

— А ты колючая гиппогрифша, Блэк. — Он улыбнулся в ответ. — Мы идеальная пара.

Слово «пара» повисло в воздухе. Они оба замерли.

Драко кашлянул и отпустил ее плечи.

— Я имел в виду... дуэльная пара. Противники. Враги.

— Конечно, — сказала Венеция. — Что же еще.

Но звезда на ее груди горела ярко-ярко, и оба знали, что это ложь.

Глава 10. Записка

В середине марта Венеция нашла записку в своем учебнике по Трансфигурации. Она была написана незнакомым почерком — острым, летящим, с нажимом.

«Я знаю, кто ты. Я знаю, с кем ты встречаешься по ночам. Хочешь сохранить это в тайне — приходи сегодня в полночь в заброшенный туалет на пятом этаже. Одна. Иначе об этом узнает весь Хогвартс. И твой отец».

Кровь застыла в жилах.

Первой мыслью было: Драко. Но она тут же отмела ее. Он не стал бы писать такое. Да и почерк был не его.

Второй мыслью: Пэнси.

Весь день Венеция ходила как в тумане. На Зельях она едва не испортила котел, и Снейп снял с факультета пять баллов, пристально глядя на нее черными глазами.

Драко почувствовал неладное. Он поймал ее в коридоре после обеда, когда никого не было рядом.

— Что случилось? Ты сама не своя.

— Ничего, — отрезала она. — Все в порядке.

— Венеция...

— Я сказала, все в порядке.

Она ушла, оставив его стоять с растерянным и злым лицом.

В полночь она стояла перед дверью заброшенного туалета на пятом этаже. Плакса Миртл тихо всхлипывала где-то в глубине. Венеция сжала палочку в кармане и толкнула дверь.

Внутри горела одинокая свеча. И у окна, спиной к ней, стояла фигура в черной мантии.

— Ты пришла, — произнес голос. — Я знала, что придешь.

Фигура обернулась.

Это была не Пэнси.

Это была Дафна Гринграсс.