Лавка украшений барышни-попаданки

Глава 1

День не задался. В очередной раз. Еще одно «сегодня» слилось с предыдущими в бесконечный кошмар. Утро началось не с кофе — с громкой ссоры с мужем, притом повода для нее… Не было. Мы, отправив детей в школу, просто кричали друг на друга посреди коридора, а потом муж ушел на работу, громко хлопнув дверью.

А я осталась дома, сжимать руки в кулаки и плакать.

Наша семья уже много лет трещала по швам, но не разваливалась… Если спросить, почему, то я не знаю. Подозреваю, муж тоже не дал бы ответа на вопрос. Какова причина ссор? Почему наша любовь превратилась в уродливую противоположность?

Со временем я стала думать, что мы с мужем привыкли друг к другу, пообтерлись, как детали в старом механизме, который постоянно скрипел и умолял уже разобрать его, но продолжал работать, потому что таково его предназначение. Наше предназначение — тянуть семью, и мы, стиснув зубы, тянули ее ради детей, но разрушали друг друга.

Иногда между нами разворачивалась холодная война, и тогда мы могли несколько дней не говорить ни слова. Иногда мы ругались без остановки — достаточно было столкнуться лицом к лицу, чтобы вспыхнул очередной скандал. Скандалы продолжались, пока мы не уставали от них до такой степени, что сказанное слово могло убить. И сегодня мы опять дошли именно до этой стадии.

В висках стрельнуло, перед глазами замелькали вспышки. Ох, опять мигрень подступает… Удивительно ли, когда такое творится дома изо дня в день?

Я посмотрела на часы. Одиннадцать утра. Скоро уже младший вернется из школы, а я все никак не домою окна. И вещи ему для секции собрать надо. И обед приготовить…

Пока вода из крана наливалась в ведро, я думала, как ничтожна моя жизнь. Развод? Не мой вариант… Двое детей, родственников нет, собственной квартиры нет, работа с плохой оплатой — без мужа я одна едва выживу, не то что с детьми. Но даже такие перспективы становились все более привлекательными. Иногда. На время. А потом я думала, что ждет детей рядом со мной, и отбрасывала эти мысли, начинала искать способ восстановить семью. И не находила его. Замкнутый круг беспросветного отчаяния.

Чтобы сократить наши с мужем пересечения, я вытребовала себе угол в квартире, где обустроила маленькую мастерскую, и с упоением все свободное время посвящала созданию украшений из нитей, бисера, стекляруса, страз — всего, что смогла найти в магазинах рукоделия. Это была моя отдушина, мой способ сохранить себя и то, что еще осталось от семьи.

Я терла окно тряпкой, когда увидела какое-то грязное пятно сверху на раме. Ох, ну что такое! Исчезни, грязь! Но стоило мне потянуться туда, как закружилась голова, мир качнулся, а я поняла, что падаю.

С девятого этажа.

Я что же, так жалко умру?..

Господи, если ты есть, дай мне другую жизнь вместо этой!

Я открыла глаза — темно. Я ослепла? Мне… Должно быть больно? Но почему я ничего не чувствую? Я же падала, точно помню, что падала…

Затхлый пыльный запах не мог стоять на улице, он характерен больше для маленьких и плохо проветриваемых помещений типа чуланов. Я не на улице? Почему ничего не вижу?

Постепенно появились и другие ощущения — тяжести собственного тела. Я на чем-то лежала, твердом и холодном. Пол?

А зрение?

Я подняла руку и не смогла коснуться лица — под пальцами оказалось что-то шероховатое, плотное… Ткань?

Я резко села, и ткань упала с лица. Я правда находилась в чулане — деревянной маленькой комнатке с пылью, стеллажами, паутиной и какими-то тюками. Из узкой щели под потолком падал косой луч света.

Да где же я? Я ведь… Выпала из окна. Девятый этаж — верная смерть. Но почему я не лежу на асфальте у дома? Или в больнице?

Я попробовала встать и охнула: вместо леггинсов и футболки на мне было… Платье? Платье. Как из кино. Длиной в пол, серое, в светло-зеленый ромбик, с множеством пуговиц на лифе, с кружевными манжетами, с воротничком…

А руки?!

Я вытянула их, подставила под луч света. Тонкие, с прозрачными пальцами, светлые и нежные — не мои руки… На моих выступали вены, а кожа была сухая и в трещинах.

Но этими холеными ручками управляла именно я.

Я сошла с ума?

Я еще раз осмотрелась — помещение меньше всего напоминало больницу или любое возможное пространство возле моего дома.

У ног нашелся листок бумаги, мятый. Я подняла его, перевернула и увидела письмо, написанное явно в спешке и гневе — буквы были заострены подобно ножам, сжаты так сильно, что почти сливались в черную неразборчивую вязь.

Ладисса, ты подвела нас и растратила все деньги! Новых тебе не дадим, домой можешь не приезжать — душа и свет наш Николай Артемьевич видеть тебя не желает, окаянную. Подумай о своем поведении и попробуй-ка сама прожить в этом мире!

Марфа Евграфовна.

Ладисса? Какое странное имя, и оно так выделялось среди остальных в письме. А еще удивительно, как оно похоже на мое имя. Меня зовут…

В висках стрельнула знакомая боль, и я зажмурилась. Вместе с тем в голове закрутились, завертелись воспоминания. Чужие. Но как будто… мои?

Глава 2

— Эмиссар по особо важным делам Алексей Игнатьевич Ельский, — значительно произнес мужчина, словно это должно было мне что-то сообщить.

Я моргнула, а потом поспешила ответить:

— Здравствуйте.

И замолчала, глядя на него. Пусть говорит первый, что ему нужно!

— Разрешите пройти? — голосом отставного военного осведомился эмиссар.

Да только откуда такой тон у юноши? Он хотя бы ровесник Ладиссы? Поскольку «эмиссар по особо важным делам» звучало гордо и как-то важно, я впустила его в дом.

Он вошел, закрыв за собой дверь, быстро осмотрел зал, в котором ничего не было, кроме основной мебели, а потом повернулся ко мне, окинул пристальным взглядом, прищурился. Я все это время старалась стоять исключительно лицом к нему.

— Вы еще не открылись?

Я повела плечом — понимайте, как хотите. Откуда мне знать, что делала Ладисса до этого?!

— Странно, странно, — он щелкнул языком; вообще, этот эмиссар начинал раздражать, он как будто пытался что-то разнюхать. — Ладисса Николаевна, вы, конечно, слышали, что недавно ограбили иностранного посла, который направлялся к нашему князю, дабы поднести ему дары от Лотракии?

Я еще раз повела плечом. Разумеется, о подобном я не слышала. Да и как я могу быть связанной с каким-то послом? Кажется, Ладисса не того полета птица, чтобы с такими людьми иметь знакомства. Эмиссар ждал ответа, сверлил меня взглядом.

— Позвольте, а почему вы говорите об этом со мной, господин эмиссар?

У Ладиссы оказался чудесный нежный голос. Наверное, она прекрасно поет… Но пока мне не до этих открытий.

— Вы последняя, с кем посол встречался в тот день. И именно после встречи с вами у него пропали дары Лотракии.

— Я? Встречалась с послом?

Недоумение в моем голосе было совершенно искренним. Ох, Ладисса, ты во что-то ввязалась или это случайность? Первым моим желанием было разрешить эмиссару осмотреть весь мой дом. Я ведь честная женщина, мне скрывать нечего!

Но являлась ли таковой Ладисса? Особенно если у нее закончились деньги?

— Да. Именно вы. Есть свидетели, видевшие, как он заходил сюда. А вышел он отсюда очень и очень поздно.

Немигающий взгляд эмиссара раздражал. Он давил на меня всеми доступными способами: статусом, словами, ростом, взглядом…

— Но разве этого достаточно, чтобы обвинить меня в похищении даров?

Я сжала руки в кулаки и ответила на прямой взгляд эмиссара таким же прямым взглядом. Не он один в гляделки играть умеет!

— Кто говорил, что вас обвиняют? — препротивно ухмыльнулся он. — А вот то, что вы в первую очередь подумали об этом, наводит меня на размышления…

Я аж оторопела. Что же, меня, выходит, допрашивают? И подозревают в преступлении?!

— Если бы вы не подозревали меня, то и не вели бы себя так, — я сделала паузу. — Так, как ведете себя!

И я фыркнула, скрестив руки на груди. Именно так бы повела себя на моем месте обиженная подозрениями девчонка, верно? Нужно избавиться от эмиссара как можно скорее и обыскать дом самой! Нужно убедиться, не спрятано ли здесь то, за что моя жизнь здесь, не начавшись, может закончиться…

— Подозревай я вас, Ладисса Николаевна, вы сидели бы уже в остроге! И говорили бы мы с вами через решетку.

Я вздрогнула от низкого голоса эмиссара. Острог? Тюрьма местная, что ли? Не хочу туда! Я закусила губу. Надо спровадить эмиссара, надо отбиться от его нападок, и чем быстрее, тем лучше!

— Где бы мы с вами ни говорили, а результат будет один, господин эмиссар. Ничего я не знаю об этих ваших дарах! Нет их у меня.

Я уперла руки в бока и посмотрела на эмиссара снизу вверх. Наверное, было не очень убедительно… Но, надеюсь, достаточно доходчиво. Интересно, есть ли здесь законы? И какие? И проводят ли здесь расследования вроде тех, которыми занимается полиция на Земле? Или достаточно одного чьего-то слова, чтобы человек стал виновным? Достаточно ли уверенности и слова эмиссара, чтобы объявить человека преступником?

От последнего предположения мурашки толпой прошлись по телу. Да кто вообще мог выбрать эмиссаром такого молодого человека?! И если у него действительно есть власть… Ох, чувствую, беда будет!

Что-то не внушало мне доверия в облике эмиссара помимо его слишком малого для подобной должности возраста. Он выглядел так, словно и сам не знал, что нужно делать, словно пытался играть чью-то роль. Роль человека, которого хорошо знал, но не мог до конца убедительно скопировать — так подростки подражают своим кумирам.

А эмиссар ли он? Но, пожалуй, не стоит пока задавать такой неосторожный вопрос…

— Что ж, пока поверю вам на слово, Ладисса Николаевна, — он отвел взгляд и кашлянул в кулак. — Но я вернусь к вам за более подробной историей произошедшего. И, надеюсь, тогда вы подобающе примете меня.

Сказав это, эмиссар круто развернулся и ушел.

Глава 2.1

Я осталась с миллионом вопросов и сильным чувством голода, из-за которого пришлось отложить осмотр остального дома и вернуться на кухоньку. Что тут есть? Найдется ли чем перекусить?

Тонкий дымоход из стены спускался к низкой чугунной печке высотой мне самое большее до колена. Возле печки лежали поленья, кочерга и стояло ведро с золой. Недавно на ней явно не готовили — печка стояла холодная.

Стол в кухне тоже был — большой, весь в трещинах от ножа и пятнах после продуктов. У стола стояло деревянное ведро с водой и ковшиком. Зачерпнув воды, я напилась. Стало легче, в голове прошел гул.

Рациональнее всего было сейчас же приступить к обыску дома, но силы закончились. Разговор с эмиссаром дался очень тяжело... Может быть, он энергетический вампир? Иначе почему мне так плохо? В животе заурчало. Или все намного проще, и я ослабела от голода? Если Ладисса давно не ела, то она могла потерять сознание, что в свою очередь и привело к трагическим событиям…

В животе заурчало еще сильнее — тело явно требовало хоть чего-нибудь и, желательно, сытнее воды.

В простом деревянном буфете у стены я нашла какое-то черствое печенье, которым только гвозди забивать, и несколько яблок. Печенье отложила — зубы сломаю! — а яблоки съела. Там же на полках стояли мешочки с крупами, среди которых я узнала гречку. Надеюсь, это была именно она, а не иномирная отрава под видом знакомой мне гречки… С другой стороны, в буфете не стали бы хранить яд, не так ли? Ладно, рискну и сварю.

В углу за буфетом нашлась целая пирамида разнообразных котелков. Я взяла тот, что с плоским дном, небольшой, налила воды, поставила на печь. Огниво нашлось возле дров. Немного помучившись, я смогла развести огонь в печке, когда повалил черный дым.

Ох! Я подскочила к дымоходу, той его части, из которого торчала тонкая ручка, повернула ее, и заслонка открылась. Вскоре дым покинул кухню.

В дымоходе гудело, пламя бросало отсветы на грязный пол с темными пятнами. Я порой кочергой шевелила поленья, подбрасывала новые. Вода закипела, я насыпала крупу, и вскоре моя гречка сварилась.

В том же буфете, но на другой полке нашла я и тарелку, и ложку. Под столом прятались табуретки, все с разной длины ножками. Пришлось выбирать ту, что качалась меньше всех. Я села за стол и скривилась, попробовав первую ложку гречки — это несомненно была она, да только вот о соли я позабыла. Да я ее и не нашла здесь… Придется потерпеть пресную кашу.

Кое-как поев, я залила тарелку водой, а котелок с остатками каши переместила в темный угол и прикрыла какой-то доской — а вдруг здесь есть мыши или крысы? Я как следует закрыла заслонку у печки там, куда подбрасывала дрова — не хватало еще пожар устроить от случайно вылетевшей искры.

Кухня оставила впечатление чего-то неухоженного, заброшенного. Интересно, принадлежит ли этот дом Ладиссе? Или я могу в любой момент остаться без жилья?

Неосмотренным оставался второй этаж, и я поспешила туда. Первое и главное, что я поняла — удобства все же во дворе. На втором этаже не нашлось ни ванной, ни привычного туалета. Там были несколько довольно пустых комнат, пыльных, с паутиной в углах. Здесь как будто и не жили.

Одна из комнат при этом была немного прибрана, словно кто-то сюда все же приходил. Здесь стояло несколько узких столов у окна с мутным стеклом, на столах — ленты, полоски тканей, ножницы разных размеров, иголки, нитки… Все было навалено и перемешано, так что взгляд с трудом определял знакомые предметы.

Мастерская? Ладисса владела ей или работала? Хотя, судя по вопросу эмиссара, скорее первое?

Я не успела до конца все обдумать, как вновь раздался стук в дверь. Помедлив, я все же решилась спуститься и открыть. Одного гостя выдержала, а значит, выдержу и второго!

Стоило мне распахнуть дверь, как внутрь ввалилась огромная мужеподобная женщина средних лет, с тугой темной косой и рябым лицом. На ней было какое-то несуразное платье болотного оттенка. Увидев меня, она сверкнула глазами и громоподобным голосом известила:

— Я больше на вас не работаю! Вы не платите! — и, содрогнув стены и меня этим заявлением, она ушла.

Тихо закрылась дверь, а я выдохнула. И кем она работала? Кухаркой? Уборщицей? Поверить, что именно данная внушительная женщина занималась тканями и лентами на втором этаже, я не могла.

А насколько плохо все у меня с деньгами? Найдется ли хоть одна монетка? Без денег ведь я быстро умру с голода…

Страх подстегнул скорее пройти в спальню и пристальнее осмотреть содержимое сундуков.

Одежда в них была удивительной! Разнообразные сорочки, чулки, подъюбники… Все платья — длинные, явно в пол. Обувь — старинная, в основном полуботиночки на низком и устойчивом каблучке. Один сундук целиком занимала бурая шуба, в которую были завернуты из того же меха муфта и шапка.

В муфте оказались спрятаны два тощих кошеля с монетками. Медными? Бронзовыми? Не знаю. Цвета они были рыже-розового, весили немного. Среди них нашлось и несколько серебряных. Полагаю, запас на черный день. Но надолго ли его хватит?

Не нашла я и того, что можно назвать дарами Лотракии. Вещей, которые хотя бы с натяжкой можно было бы назвать ценными, я здесь вообще не встретила. Не шубу же посол собирался подарить от имени какой-то Лотракии! Значит, я ничего не крала? Или надо простучать полы и стены?..

Глава 3

Я трясущейся рукой открыла дверь. Если это очередной человек с требованием заплатить…

Однако за порогом оказалась невысокая, крепко сбитая пожилая женщина с покрытой цветастым платком головой и корзиной в натруженных руках.

— Ох, да что ж это, барышня, вы в темноте стоите? Неужто и свечки-то у вас вышли, и лучины? — она заговорила тем приятным, нежным голосом, каким родители общаются с любимыми детьми.

В моей голове пронеслись две мысли, словно вспышка.

Акулина.

Няня.

— Идемте на кухню, барышня, идемте…

И я хвостиком последовала за ней. На кухне Акулина поставила корзину на стол, зажгла на стене лучину — я днем и не заметила подобное — потом повернулась к печке и всплеснула руками:

— Барышня, да вы никак печь истопили?

Потом ее взгляд нашел котелок, она в него заглянула.

— Барышня, взрослеете! Гречку сварили! Ох, и оголодали вы, поди… — тяжело вздохнула она.

Акулина быстро и ловко заново растопила печь, достала из угла еще один котелок, повернулась к корзине. Из корзины появились два горшка, прикрытые тканями, и из одного Акулина в котелок переложила крупную вареную картошку, а из другого — сочный кусок мяса, невероятно пахший травами. Котелок немедленно был воздвигнут на печь, а я смотрела на него взглядом оголодавшего волка.

— Сейчас поедите, барышня, сейчас-сейчас! — бормотала Акулина и металась по кухне.

Из буфета она достала еще один горшок, переложила в него мою гречку, потом собрала грязную посуду и бросилась куда-то прочь. Впрочем, я не успела даже задуматься, нужно ли добавить воды в котелок на печи или подбросить поленьев, чтобы поддержать огонь, когда Акулина вернулась с отмытой посудой, а потом сбегала и принесла еще наколотых чурок.

Она хлопотала на кухне, делала все так ладно и споро, что я залюбовалась и не заметила, как передо мной оказалась ароматная картошка, исходившая паром на тарелке, и мясо, аппетитно блестевшее. Акулина, глядя на меня, как на дитя, протянула ложку.

— Кушайте, кушайте, барышня. А я-то Глашку попросила завтра пораньше встать, хлеб спечь для вас. Так я к вам с утра приду еще, хлебушка принесу, любимого вашего, пшеничного. И щей я вам завтра принесу, они за ночь настоятся, вкусны будут — не оторваться!

Под утешения Акулины я ела горячую, невероятно вкусную еду. Нежное мясо таяло на языке, а картошка, словно играючи, сначала обжигала губы, а потом рассыпалась на кусочки во рту.

— Не торопитесь, барышня, не торопитесь, не отнимет никто еду у вас, — приговаривала Акулина.

Потом она встала, сменила лучину — первая уже догорала. Я машинально отметила, что тонкие палочки в буфете, оказывается, были предназначены для освещения, а я-то думала, что их выкинуть надо.

— Ну, барышня, попали вы на этот раз в переплет, — вздохнула Акулина и села напротив меня, подперла круглую голову руками.

Платок она так и не сняла, и я видела лишь несколько седых прядей, выбившихся из-под него. Платье на ней было иное, не как у меня. Скорее это был даже сарафан — пышный от груди, на двух лямках, с вышитой рубахой под ним.

Я тяжело вздохнула, так как наелась, а Акулина восприняла это на свой счет.

— Ух, не хотела я вас расстроить, барышня. Да подождать вам надо немного, свет наш, батюшка ваш Николай Артемьевич человек отходчивый. Гневается шумно, да всегда недолго — что летняя гроза. Тучка набежала, посверкала-погремела, а потом ушла. Вот и вам, барышня, немного потерпеть осталось. Через седмицу-другую сменит гнев на милость барин наш.

— Ты в это сама не веришь, — ответила я, прищурившись. — Врешь ведь.

Акулина тяжело вздохнула.

— Да чего ж мне врать, барышня? Отходчивый человек ваш батюшка, то правда. А вот Марфа Евграфовна, барыня наша… Та на вас злобу затаила большую с того дня, как в дом вошла. Ох, не знаю, что наплетет она Николаю Артемьевичу… Но я все ж надеюсь, что вас он любит сильно и горячо, что не послушает ее наветы.

Я закусила губу. Вот как бы мне узнать, в чем дело, почему Ладисса с отцом поругалась? Ведь не в пропавших же у посла вещах дело?

— Не знаю я, Акулина. Не думаю, что в этот раз простит меня отец. Я ведь чего натворила-то…

И я из-под ресниц посмотрела на няню. Ведь поддержит она разговор, раз такая словоохотливая? Должна будет что-то упомянуть?

— Натворили, барышня. Если б вы только замуж выходить отказались, Николай Артемьевич не осерчал бы так. А вы денег у него стащили да дом энтот купили и сказали, что сами по себе жить будете. И то ведь знаю я, что он вам денег уже высылал на все ваши нужды! Значит, простит скоро.

Я закусила губу, вспомнив содержание письма. Видимо, на этот раз ошиблась Акулина… Но разве могла я теперь вернуться в дом, где меня собирались выдать замуж?

Вот куда-куда, а замуж не хочу! Спасибо, наелась этого замужа на Земле, полной ложкой! А значит, жить буду здесь и домом займусь. Узнать бы еще, ради чего его Ладисса купила…

Акулина, помыв за мной посуду, сказала:

— Идите, барышня, спать, пока тепло будет. Я печь дотоплю, а потом уж уйду. Мне еще утром возвращаться к вам. А послезавтра днем приду, баньку истопим, искупаетесь.

Глава 3.1

Во сне я увидела жизнь Ладиссы — обрывки воспоминаний калейдоскопом раскинулись передо мной, а я будто бы выхватывала осколки и изучала.

Ладисса родилась в семье генерала, за доблестную службу которому князь подарил поместье с хорошими, плодородными землями. Земли Николаю Артемьевичу достались после Первой лотракийской кампании. Он, недолго побыв дома, вскоре отправился на новую войну. В поместье же остались его жена и кроха-дочка.

Жена, слабая здоровьем, не справилась с возложенными на нее обязанностями, заболела, слегла и умерла. Николай Артемьевич, как узнал, приехал с войны с женщиной с ребенком и назвал ее новой женой. Обвенчались они в храме быстро и скромно, после чего Николай Артемьевич опять уехал.

Ладисса же осталась наедине с мачехой и ее сыном. Ладиссе было всего девять, и для нее рухнул мир. Два года они с мачехой кое-как просуществовали бок о бок, а потом с затянувшейся войны вернулся Николай Артемьевич, звеневший новыми орденами и хромавший на правую ногу. Он вышел в отставку, осел в собственном поместье и принялся вести хозяйство с помощью Марфы Евграфовны. Землями своими он заправлял круто, по-армейски строго, как привык. В доме тоже царил армейский порядок, и нарушал его лишь один человек.

Ладисса.

Неутомимая мечтательница, наивная и глуповатая девочка, затаившая обиду и привыкшая, что мир вращается вокруг нее, она плевала на все порядки и обычаи. Николай Артемьевич терпел все ее выходки, поскольку считал себя виноватым в том, что девочка рано лишилась матери. Он много раз пытался объяснить дочери, что спешно женился второй раз, так как дому нужна была хозяйка, но Ладисса не желала слушать.

Ладисса не воспринимала слов и лишь еще больше чудила: убегала из дома, жила в деревне с няней, уезжала без предупреждения к друзьям в дальние поместья, бродила лесами, когда там шатались медведи и приходили волчьи стаи, отказывалась есть за одним столом с семьей, утаскивала еду к себе в комнату или вовсе столовалась со слугами…

Выходки эти осуждала Марфа Евграфовна, чей сын, напротив, вел себя идеально. Она превозносила его, противопоставляла Ладиссе. И, наконец, она уговорила Николая Артемьевича «выдать егозу замуж, чтоб приструнили ее». Ладисса это подслушала, подслушала она и то, кого ей прочили в женихи.

Первым в списке Марфы Евграфовны шел старый друг Николая Артемьевича, вторым — сынок градоначальника, говорят, строгий мужчина. Оба они были готовы преподнести щедрый дар генеральской семье в обмен на Ладиссу.

Ладисса этого не вынесла, украла отцовские деньги и сбежала в город, оставила записку: «Я не хочу иметь ничего общего с семьей, которая продает меня, как корову».

Я проснулась с тяжелой головой и с трудом села. Ох, такое ощущение, словно меня заставили всю ночь учиться! Однако удивительным образом в голове упорядочились воспоминания о жизни Ладиссы.

Моей жизни. Воспринимать чем-то чужеродным яркие картинки, в которых я была главным действующим лицом, не получалось.

Я — Ладисса.

Ладисса.

И тут мне жить, а не на Земле…

Я не успела погрузиться в печальные мысли, как опять пришла Акулина. Она принесла не только два горшочка щей и хлеб, но и пышные оладьи, и горшочек с липовым медом, и мешочек с чаем.

— Да что же вы такая растрепанная? — всплеснула она руками после завтрака.

Акулина взялась за меня, заставила сменить платье.

— Вот, барышня, так подобает вам выглядеть, а то что вы все в сером да в сером… — поправила она пышный подол светло-голубого платья с объемными рукавами и узкими манжетами.

Тяжелое платье с подъюбниками сковывало движения, это не привычные мне джинсы и толстовки… Пока я привыкала к одежде, на голове быстро появился колосок, подобающий барышне.

— Чудо, как вы хороши! — улыбнулась мне Акулина, и смотрела она с неподдельным восхищением. — Загляденье! Ну, я постираю пойду…

Она собрала вещи, ушла из комнаты, а, постирав все у колодца и развесив там же на веревках, натянутых между двумя деревьями, Акулина ушла.

И вот что дальше делать? Я была в какой-то совершенной растерянности. Чужая жизнь, к которой надо приспособиться… Раз Акулина собрала меня, я решила выйти из дома и пройтись по городу. Надо же знать, где я оказалась?

На платье не было карманов, а в доме — ни одной сумочки, поэтому я взяла с собой лишь несколько медных монеток (буду считать их медными для простоты), которые смогла спрятать за манжетой.

Так! Раз я ухожу, надо дом закрыть. Черный ход в кухне я закрыла на засов изнутри. А видела ли я где-нибудь ключи от главного входа?.. Поиски увенчались успехом — ключ оказался на гвоздике у входной двери, что было максимально странно и безалаберно. Его ведь могли украсть!

Снаружи на двери висел тяжелый замок. Ключ с трудом и скрежетом повернулся в нем, а потом передо мной встала новая проблема. Не могла же я идти по улице с ключом в руке? Быстро оглянувшись и убедившись, что вокруг нет никого, я наклонилась, подняла юбку и сунула ключ за голенище ботиночка. Головка чуть торчала, но вроде бы потерять его я не должна.

Город меня изумил и напугал. Мой дом снаружи оказался похож на купеческие дома девятнадцатого века: у него был каменный, покрашенный в зеленый первый этаж, а над ним — второй деревянный. Над дверью — сломанный колокольчик, которому не хватало язычка. От двери начиналась дорожка, поросшая сорняками, и упиралась она в мостовую.

Глава 4

— Ладисса Николаевна, как хорошо, что вы так своевременно вернулись! Я к вам, — услышала я голос и, повернувшись, увидела господина эмиссара, хмурого, с прищуром, словно его недавно разбудили и заставили бежать сюда. — Идемте со мной. Да, и ключи от дома передайте.

Он протянул мне руку, а я от удивления отдала ключ. Как он столь незаметно оказался рядом? Когда вообще подошел? Впрочем, неприятности всегда приходят сами, без уведомления. Эмиссар ловко подбросил переданный мной ключ, взял его за головку осторожно и даже как-то… Шутливо, словно сам не понимал, зачем.

— Пока вас не будет, дом осмотрят. Мы должны проверить, не соврали ли вы нам.

И только после этого я заметила пришедших с эмиссаром людей в серых сюртуках, с лицами типичных госслужащих, которые ото всего устали. То есть меня хотят куда-то увести? И осмотреть дом?!

— Э, нет! — и я выхватила ключ из руки эмиссара. — Вы, Алексей Игнатьевич, и не думайте дом без меня осматривать! И не только без меня, да еще без пары человек, которых я найду. Откуда мне знать, что они тут делать будут? — я невоспитанно махнула рукой в сторону мужчин в сером. — А вдруг подбросят мне чего, и я виноватой стану? Нетушки! Без меня в дом никто не войдет! — и я закрыла дверь на замок, скрестила руки на груди и грозно посмотрела на мужчин.

А они явно удивились. Те, что были похожи на госслужащих, даже переглянулись между собой. Эмиссар зло прищурился:

— Противитесь эмиссару?!

— Противлюсь беспределу! — и я гордо выпрямилась.

У меня не было никакого оружия против них — ни знаний, ни поддержки влиятельных людей, а значит, оставалось лишь действовать наглостью. Ох, получилось бы! Я постаралась принять серьезный и оскорбленный вид, набрала полную грудь воздуха и громко-громко продолжила:

— Я на всю улицу скандал устрою! Все будут знать, что вы, толпой мужчин, хотите забраться в дом незамужней девушки, барышни, дочери генерала Левецкого, лишь на основании каких-то туманных подозрений! Да еще забраться хотите тайно, словно замышляете что-то против меня!

Эмиссар втянул голову в плечи, болезненно поморщился и быстро осмотрелся. В окнах появились заинтересованные скандалом свидетели. Прохожие замерли, затаив дыхание, в ожидании зрелища.

— Не шумите, Ладисса Николаевна, — сменил тон на умоляющий эмиссар. — Миром ведь все решить хочу. Хорошо, воля ваша! Идемте со мной, а дом мы осмотрим после, в вашем присутствии. Такой расклад вас устроит?

— Устроит. Идемте.

Я кивнула и, гордо подняв голову, проследовала за эмиссаром, так и не отдав ему ключ… Под их взглядами я спрятала его за манжету. Не посмеют же они его оттуда доставать?..

Шли мы долго, часто поворачивали, все хуже и хуже становились вокруг дома — основательные сооружения сменились покосившимися избами, над которыми вился дымок.

Я то и дело спотыкалась на укатанной телегами дороге, похожей на проселочную — мостовой тут не было. Меня взяли под локти двое мужчин в сером, вроде бы желали помочь.

Куда же мы идем? Город уже закончился на пригорке, мы подошли к спуску, и внизу я увидела серое казенное здание с решетками на окнах, обнесенное частоколом. Оно даже при ярком свете солнца выглядело мрачно! И пахло оттуда сыростью и неволей. И вели меня туда, придерживая под локти, чтобы не сбежала. Не это ли тот самый острог, о котором эмиссар говорил в первую встречу?

От испуга я лишилась голоса и даже ничего не смогла спросить. Нет, не может быть! Я могу ведь ошибаться? Откуда бы мне знать, как выглядит острог!

Но вот предчувствие…

Да неужели меня посадят в тюрьму?! Вот так, без суда и следствия? Ни за что?! Ведь не нашли же у меня этих проклятых даров! Да ведь еще и с конвоем по городу провели, как арестанта! А что люди подумают?!

Я решительно уперлась каблуками в землю, и мужчины были вынуждены остановиться — пихать барышню в спину и пониже поясницы они все-таки постеснялись. А у меня перед глазами потемнело, дыхание перехватило, в пот бросило…

В общем, случился обморок. Возвращалась я из него тяжело. Солнце ударило по глазам, потом я почувствовала, что держат меня чьи-то сильные руки, ощутила, как обмахивают чем-то — волны воздуха набегали на лицо то слева, то справа.

— Ладисса Николаевна! — звали меня. — Очнитесь!

А какая я Ладисса? Не Ладисса я… Вот и не думала отзываться, плавала где-то между светом и тьмой. Но все же сознание вернулось, распахнулись глаза, и из туманной мути проступила яркая картинка. Я увидела лицо самого господина эмиссара, который с тревогой смотрел на меня и все звал, звал по имени. Звуки доносились как сквозь вату, обрывками, перед глазами все покачивалось.

А потом резко, словно ничего не было, все прошло. Остался лишь липкий пот да ощущение холода на коже.

— Пришли в себя? — уже тише спросил эмиссар, заметив мой осмысленный взгляд. — Стоять сможете?

Я кивнула. Однако, стоило мужчине меня отпустить, как зашатало, повело, и я вцепилась в его руку. Меня вежливо поддержали за талию. Именно за талию и именно поддержали — не притиснули к себе, не облапили за все, что подвернулось. А воспитание эмиссару не чуждо…

— Вообще-то, — начала я дрогнувшим голосом, — я очень испугалась. Я не понимаю, куда и зачем вы меня ведете… Неужели в острог?! — на глаза сами собой навернулись слезы, и я жалобно, снизу вверх, посмотрела на эмиссара. — Да разве можно так? Ничего ведь не нашли, а меня уже в тюрьму хотите посадить?! — плаксиво вопрошала я, цепляясь за отвороты на сюртуке Ельского.

Глава 4.1

Акулина привела меня на кухню, усадила за стол.

— Вы, барышня, умом повредились? Что ж они, окаянные, с вами сделали у острога? — она посмотрела на меня с подозрением. — Я ж здесь была, когда посол вас донимать пришел. Он все настаивал, что вы страсть как похожи на его родственницу, о семье вашей допытывался, а я туточки, на кухне, пряталась. Потом вы отошли за бумагой какой-то, а я в это время на задний двор вышла да дверь до конца не закрыла. Уж когда возвращалась, я в щелочку увидела, как гость на кухню зашел да сбросил что-то за буфет и поспешил вернуться в зал. А я за буфетом ожерелье красоты невиданной нашла.

Я слушала Акулину и не верила. Это что же получается, посол нарочно здесь драгоценность оставил? Да почему?! Зачем?!

— Мы с вами уговорились, что я украшение-то заберу да попытаюсь послу вернуть тайком, — продолжала Акулина. — Как чуяли вы, барышня, что беда будет, коли у вас оно останется.

Я сидела с открытым ртом и ничего не понимала. Зачем, почему это все произошло? В чем была замешана Ладисса, что ее решили сделать преступницей?!

— Спасибо тебе, Акулина, за помощь. Как видишь, беду ты предотвратила. Дом ведь осмотреть хотели… Не знаю, что было бы, если бы они нашли это ожерелье. Точно бы в остроге оказалась, виноватой бы стала.

— Верно, барышня! Но да теперь все позади, а в городе говорят, я слышала, завтра посол с княжичем уедет наконец-то отсюда, и все спокойно станет.

Мы еще поговорили с Акулиной о случившемся, потом поужинали, и она стала собираться.

— Акулина, тебе ведь далеко идти?

— Так до дома вашего батюшки от города верст пятнадцать. Я на телеге приезжаю с мельником или его сыном, а отсюда еду уж с кем придется. Пойду я, барышня. Если Марфа Евграфовна меня долго видеть не будет, заподозрит. А я хочу еще к вам приходить и помогать.

Мне пришлось отпустить няню, хотя и было стыдно, что человек в ее годах каждый день проделывал такой длинный путь, чтобы увидеть меня и накормить… Она заботилась обо мне так, как никто и никогда!

— Спасибо, — от всего сердца поблагодарила я еще раз.

— Не за что, барышня, кому мне еще помогать, как не вам? — ответила она застенчиво и ушла.

А я осталась одна в своем большом доме, оказывается, вполне опасном.

Никого больше не пущу сюда дальше торгового зала! Ну, кроме Акулины, конечно. Не хочу больше подобных сюрпризов! Вряд ли я что пока узнаю о выходке посла, а потому, наверное, лучше будет задуматься о собственной дальнейшей жизни и о том, как ее не испортить. Нужно придумать, чем я смогу зарабатывать на жизнь.

С такими мыслями я умылась у колодца холодной водой, вернулась в дом, разделась и легла спать.

И как будто через мгновение меня разбудили шаги.

Темнота, поздняя ночь, и… шаги. В доме. Который я закрыла перед сном. Закрыла на засовы изнутри.

Я села и прижала руку к тяжело бившемуся сердцу.

Я вслушивалась.

Это не было похоже на то, как бегают мыши или крысы — я слышала отчетливый топот ног. Нескольких пар ног. Одни бегали, вторые медленно ходили, третьи уверенно шагали. Топот раздавался за стеной, надо мной, и казалось, что дом заполнен незнакомцами.

Страшно! Страшно до чертиков! Кто здесь? Зачем они пришли? И что ищут?

И… Что они сделают со мной?

В спальне не было ничего, что я могла бы использовать как оружие. Да и как я справлюсь с таким количеством чужаков?

Вскоре вместе с топотом стал раздаваться стук, потом звуки, будто кто-то что-то двигает, потом шорохи — я вздрагивала от каждого нового звука, ничего не понимая.

Неужели мой дом все-таки пришли обыскивать? Но как они попали внутрь? Неужели я все-таки не закрыла одну из дверей? Или мне разбили окно?

Я закрыла уши руками — с ума сойти можно от этого шума и страха! Но безопасно ли и дальше сидеть в комнатке? Ведь рано или поздно неведомые гости зайдут и сюда…

Может, мне удастся сбежать, выскользнуть из дома? На улице можно закричать, разбудить соседей!

Точно. Отсюда совсем недалеко до кухни, а с кухни — выход на задний двор. Если я буду достаточно осторожной…

Я встала и решила не обуваться, только накинула на себя платье — иначе моя светлая сорочка будет сиять в темноте, как луна на небе.

Дверь спальни, к счастью, не скрипела. Мне показалось, что все шорохи и шум переместились на второй этаж, а значит, есть шанс ускользнуть…

Я просочилась в коридор и на носочках по холодному полу поспешила к кухне. Дыхание перехватывало, а сердце билось в горле. Тише, надо быть тише и осторожнее…

Дверь на кухне была закрыта на засов. Значит, не через этот вход пробрались… Неужели правда мне разбили окно? Я напряглась и вспотела от напряжения — открыть засов нужно бесшумно, без шороха и стука…

И у меня не получилось. Тихий стук детали о деталь показался мне оглушительным, и — что страшнее — его услышали.

На втором этаже все стихло, а потом раздались шаги по лестнице — торопливые.

Не время скрываться и таиться! Я откинула засов, распахнула дверь и уже собиралась выбежать за порог, когда в кухне вспыхнула лучина. Зажмурившись от неожиданности, я запнулась о порог и, потеряв равновесие, свалилась на землю, больно ударилась локтями и коленями налетела на какие-то камни.

Глава 5

Я перевернулась, села, потерла глаза, но видение не исчезло. Свет лучины выделил силуэты на пороге, удивительные и фантастичные. Впереди всех стоял мужичок — ростом в полметра самое большее, заросший, лохматый, в каких-то обносках; к нему прижималась женщина — тоже лохматая, в просторной рубахе до пят, а вокруг них собрались как будто детки — ростом по грудь мужичку и женщине.

— Вы… Кто? — севшим голосом спросила я.

— Как — кто? Домовой, — указал мужичок на себя, — домовуха, — жест в сторону женщины, — и домовята наши, — обвел он широким жестом детей. — Ты чего, хозяйка, не спишь? Ночь-полночь! Да еще и поранилась! Иди-ка в дом, хозяйка!

— Иди, иди, — закивала женщина, — я тебе раны подлечу…

Я смотрела на них и чувствовала, что скоро мои глаза выпадут — так широко их открыла. И таращилась я на них совсем нелюбезно. Однако холодный ветер и влажная от росы земля намекали, что лучше войти в дом. И, похоже, ничего плохого не случилось?..

Охнув, я поднялась, вошла на кухню, села на табурет… И заметила, что он не качнулся. Каким-то мистическим образом ножки все стали одной длины. Потом я осмотрелась и неприлично открыла рот.

Кухня сверкала! Пол был отмыт до первозданного светло-орехового цвета, отчищенный от пятен стол лишился украшений в виде царапин. Сверкали и стекла буфета, и он сам, словно отполировали! Даже стены с потолком были как будто почищены.

Пока я разглядывала помещение, домовуха приложила к моим ранам какие-то крупные темно-зеленые листы, похожие на подорожник, и боль прошла. Потом она провела рукой над грязью на ночной рубашке, и та исчезла. Чудеса!

— Так… Откуда вы здесь? — робко и неуверенно спросила я.

Не могла же я не заметить раньше таких необычных жильцов?

— Шутишь, хозяйка? Ты сама нас с пожарища забрала да сюда пригласила на житье-бытье! — мужичок встал передо мной, скрестил руки на груди и нахмурился. — Что, теперь прогнать хочешь? А не выйдет! Мы тебе весь дом тогда перепортим!

Домовята закивали в поддержку, а я сумела их пересчитать — пятеро.

Я? Забрала их? Я вспомнила плач, который слышала у пепелища, и преследовавшие меня шаги… Так это, выходит, их я привела? Вот чудеса!

И, выходит, домовые, которые на Земле были персонажами фольклора, тут существуют? И теперь у меня не только домовой, а целое семейство?

— Я просто… Удивлена. Никогда домовых не видела раньше. А так, конечно, живите здесь…

— Ох, спасибо, хозяйка! Спасибо! — заплакала домовуха, сжала мою руку. — Нам-то каково было, представь! Одна ночь, и ни кола, ни двора, ни хозяев — погибли они в пожаре! А за нами никто не пришел, забрать никто не хотел… Совсем уж мы отчаялись, видишь, совсем плохи стали! Да теперь-то, при хорошей хозяйке, и мы хороши станем, — закончила она с придыханием. — И дом мы тебе поддерживать будем, и вообще за всем-всем-всем присмотрим.

Я что-то смутно вспомнила о том, что домовым следовало подносить угощение.

— Здесь где-то еда была. Угощайтесь, — сказала я, и семья домовых расцвела.

Неведомо откуда у них в руках появились тарелки и ложки им по размеру, после чего они, наложив себе еды, принялись за нее — только за ушами трещало!

Я смотрела и не могла поверить в происходящее.

— А вы только кухню почистили?

— В таком грязном доме никому не следует жить. Весь дом мы почистили, разве что наверху немного не успели, ну да завтра доделаем, — ответил домовой и облизал ложку, которая от этого действия стала чистой, словно ее вымыли.

Вот это удача мне подвернулась! Надеюсь, уживусь я с семейством домовых… И платить им не придется чем-нибудь вроде крови или жертв. На этой мысли я замерла, застыла.

— Ты смотри, милый мой, никак в себя хозяйка не придет, — вздохнула домовуха и пихнула домового в бок. — Что-то уж больно впечатлительная она.

— Так, милая моя, душа-то она пришлая, что, не заметила еще? Поди, никогда о нас и не слышала. Напугали мы хозяйку, вона бледная какая сидит и трясется… Да кто ж знал? Прежде не видно было, что не наша она, то ж присмотреться надобно было, а мы за ней рванули по первому слову, чтоб спастись… Некогда смотреть было.

Я зацепилась за сказанное.

— Что ты говоришь? О душе?

Домой вздохнул, погладил меня по колену, успокаивая.

— Говорю, душа ты пришлая. Абиус тебя привел в наш мир. Бог.

Мне потребовалось больше минуты, чтобы переварить такое заявление. Зачем бы богу этого мира приводить меня сюда? Но взволновало и другое, отчего сердце тревожно забилось.

— И что же, это все так легко увидеть смогут? — шепотом спросила я. — Ну, что я не здешняя? Не настоящая?.. — я запуталась в словах и замолчала.

А если кто-то уже понял, что я не Ладисса? Вдруг меня казнят? Или еще что хуже сделают? Например, на опыты отдадут кому-нибудь! Я сглотнула и, кажется, побелела еще сильнее. Запричитала, успокаивая меня, домовуха.

— Хозяйка, не трясись, как лист осиновый, и ты, милая моя, успокойся, замолчи, — приказал нам домовой, показавшийся каким-то величественным. — Никто из людей, хозяйка, не увидит суть твою. А нам вот видно, да и то потому что совсем недавно ты здесь очутилась. Верно же? — я кивнула. — Вот. Подобные тебе со временем забывают прошлое, а потом живут, как и все вокруг, словно и не случилось перехода между мирами. Тогда уж ни люди, ни подобные нам ничего не могут заметить. Здесь про подобных тебе говорят, что вам вторая жизнь дана за какие-то прежние страдания, так что живи и радуйся, хозяйка. Счастливой будешь.

Глава 5.1

Я проснулась со слезами на глазах. То были не мои чувства, а оставшаяся от Ладиссы в подарок память — жгучая ненависть, терзавшая сердце. Ненависть к тем, кто отобрал у нее отца и положение единственного, всеми любимого ребенка. Даже дворне ведь пришлось разделить внимание между ней и Юлием Левецким, взявшимся из ниоткуда вместе с противной Марфой Евграфовной.

Я потерла лицо и помотала головой — да уж, девчонкой Ладисса была темпераментной… Боюсь, если встречу кого из ее знакомых, то не смогу вести себя так же. Никто не должен меня разоблачить! Не хочу я, чтобы кто-то знал о моем попадании в тело Ладиссы.

Но и вести себя как она я точно не смогу. Я другая… Я ведь всю жизнь под семью и окружающих подстраивалась, подчинялась, слова против не говорила. А кому противиться? Мужу, который всех кормил и содержал? Детям, которых любила, а потому угождала?

Я повернула голову к окну, через которое струился бледный утренний свет.

Может, потому я и попала сюда, в тело Ладиссы, что всю жизнь вела себя неправильно, ничего своего не отстаивала? Ведь нельзя сказать, что я была счастлива в той, прошлой жизни.

Сердце закололо, и я сжала на груди сорочку.

Нет, здесь я точно буду счастлива. И буду собой, не Ладиссой. А все изменения характера спишем на самостоятельную жизнь и взросление!

— Утречка доброго, хозяйка, — открылась дверь, и ко мне зашла домовуха.

С ночи она изменилась — космы превратились в косы, обвившие маленькую голову, вместо рубахи на ней уже был вышитый сарафан, а на чистом лице с алыми губами сверкали светлые глаза.

— Доброе утро, — кивнула я.

— Давай собираться, хозяйка, негоже весь день в кровати провести будет!

— Хозяйка, вставать пора! Петухи уж давно пропели, а нас дела ждут! — раздался откуда-то из коридора голос домового, а потом и он заглянул в спальню.

Домовой тоже изменился — волосы и борода его пригладились, распутались, белую рубаху сменила алая, появились черные жилет и штаны, а на ногах у него были самые настоящие лапти.

— Встаю, — ответила я и стала выбираться из постели.

Домовуха помогла надеть платье с пуговицами на спине, заплела мне косу, а потом позвала на кухню, где на краю стола, болтая ногами, сидел недовольный домовой, а домовята все разом толклись на буфете, свешивались с него и о чем-то шушукались.

Я позавтракала тем, что осталось.

— Хозяйка, что ж ты не следишь за припасами? Готовой еды кот наплакал, в шкапчике что сгнило, что с жучками, ведро для воды колодезной с дыркой. А еще вот чего мы нашли!

Он шлепнул рукой по столу, и под его ладонью появилась стопка бумаг. Я взяла их и прочитала — то были счета. Зато, наконец, стало ясно, куда же Ладисса потратила деньги. На одежду, обувь и ткани с лентами, судя по всему. И, судя по суммам, тратила вообще бездумно.

— Ты что ж, хозяйка, делаешь? Так скоро ты себя по миру пустишь!

Я закусила губу.

— Не ворчи. Не я это все растратила, а та, что была здесь до моего появления, — покачала я головой. — Еду мне раз в день Акулина приносит, а на покупки новые у меня денег нет сейчас. Я тут нашла лишь немного монет.

Домовой слушал меня, качая головой.

— Ну, положим, поверю тебе, хозяйка. Но я тебе все равно не дам средства проматывать. Бережливой мы тебя сделаем, и дом будет — полная чаша!

Домовой насупился, почесал бороду, о чем-то размышляя.

— Чтоб это все было, мне придумать надо, как и чем зарабатывать, — вздохнула я. — Так что не наседайте, дайте подумать, на что я способна.

— Так в наставницы для детишек иди! — предложила домовуха, протиравшая полотенцем вымытую посуду. — Все барышни в нужде этим занимаются.

— Боюсь, я пока не в силах чему-либо учить детей. Я сама имею смутное представление о вашем мире.

— Ах ты, точно!.. — вздохнула домовуха и села на стол рядом с мужем, подперла голову руками. — А как ж нам быть тогда?

Вот и мне бы хотелось знать — как…

— Для начала я посмотрю, что там в мастерской на втором этаже.

Дом и правда стал намного чище — домовые отмыли его на совесть, убрали пыль, паутину, прогнали пауков, и дышать как-то стало легче, даже появилась надежда, что получится у меня тут закрепиться, жить…

В комнате-мастерской тоже образовался порядок: теперь материалы и вещи не валялись абы как, а лежали. Ножницы с ножницами, иголки — с иголками, ткани — с тканями.

Теперь оказалось намного легче оценить, что же здесь было! Я осмотрелась.

— Да ты, похоже, хотела делать украшения? — спросила я вслух, зная, что никакого ответа не получу. — Или что-то подобное?..

Неужели Ладисса тоже, как и я, была рукодельницей? Или ей все-таки ей работала та огромная женщина, что уволилась? В мастерской нашлась однотонная белая ткань, явно основа для вышивок, нашлись разнообразные иголки и нити. Некоторые нити оказались жесткие, словно вощеные, и таких были целые бобины — черные, белые, бежевые. Тканей немного, все лоскутки или небольшие, до метра, узкие отрезы.

Глава 6

Идея так захватила меня, что я чуть не рассыпала бисер. Вернув его в ларец, я закрыла крышку и выдохнула. Нельзя спешить, сначала нужно все обдумать. Украшения делаются долго, это кропотливая многочасовая и подчас многодневная работа.

Не продавать же мне простые разноцветные нанизки? Не думаю, что за таким люди пойдут — всем нужно что-то красивое, что-то уникальное. А тот же браслет из бисера с узором сделать — это несколько часов труда, а на ожерелья времени и того больше уйдет.

Одна я и за год достаточно украшений не сделаю, чтобы при их продаже на жизнь хватило! Значит, делать нужно что-то простое, но эффектное.

Однако какие украшения здесь купят? Я ведь ничего не знаю о местной моде. Положим, изготовлю много брошек, а их тут никто не носит… Или, скажем, они устарели, потому что их носили поколение или два назад. Тогда мое дело прогорит, не начавшись.

Но был ли иной вариант? Закупить что-либо для другой деятельности не могу, а из имеющегося только украшения и остается создавать. Или что-то подобное? На что еще сгодятся имеющиеся материалы?

Ладно, глаза боятся — руки делают! Но прежде всего надо присмотреться, носят ли здесь украшения вообще, а если да, то какие, и уже от этого я буду отталкиваться в собственном творчестве.

— Пойду прогуляюсь, осмотрю город! — крикнула я, когда спускалась по лестнице.

Почему-то мне показалось важным предупредить домовых. Они недавно потеряли хозяев — вдруг испугаются, если я молча уйду, и решат, что я сбежала и бросила их?

Я спустилась к двери, взяла ключ с гвоздика, и рядом появился домовой.

— Держи, хозяйка, — он протянул мне серый клубок. — Сюда приведет, если чего. С ним не заплутаешь.

— Спасибо, но мне некуда его положить…

Мигом передо мной появилась небольшая корзинка, которую удобно было бы повесить на локоть, а корзинку ту прикрывал отрез льняной ткани. Домовой положил под ткань клубок.

— Здорово… — пробормотала я, забирая корзинку. Почти как сумка. — А дом запирать?

— Запирать, конечно! — топнул домовой. — На нас надейся, а сама не плошай!

Я кивнула и вышла из дома, закрыла его на замок. Ключ положила в корзинку, под клубок, как следует подоткнула и ткань, а потом застыла в растерянности. Куда же идти? Где искать торговцев украшениями?

Улица выглядела сонной: недалеко на бочке у дома сидел с кувшином в обнимку какой-то мужик и спал, похрапывая; никто не ехал, никто не шел… И спросить некого. Дома с распахнутыми ставнями на окнах, казалось, наблюдали и с любопытством ждали, что же я придумаю и стану делать.

— Ладисса! Как ты могла так со мной поступить! — услышала я тонкий голосок, обернулась.

От угла соседнего дома, где к улице примыкала другая, ко мне семенила девушка, по виду — ровесница Ладиссы, вся ухоженная, светлая, в кремовом платье и с кружевным зонтиком. Машинально я отметила, что из украшений на ней были две нити жемчуга — одна на шее, вторая на руке.

— Как я поступила? — спросила я от удивления.

Девушка встала передо мной, посмотрела снизу вверх, прищурила серые глазищи, цокнула языком, а потом отвернулась.

— Совсем ты зазналась! — с неприкрытой обидой в голосе всхлипнула она. — Раз с княжичем пообщаться и пообжиматься довелось, то и до подруги дела нет?

Где это я успела пообниматься с княжичем? И когда? Или речь о самой Ладиссе? Я молчала. Девушка, представившаяся мне подругой, тоже молчала. Я пыталась вспомнить, кто она, но память не желала подсказать мне хотя бы ее имя.

— Извини, я не думала, что так выйдет… — на пробу сказала мягким тоном.

— Не думала? Ну, да… — плечи девушки опустились, словно она сдалась. — Такого и ты придумать не могла. Даже для тебя слишком уж было бы стащить дары Лотракии у посла.

Девушка вздохнула и, наконец, вновь повернулась ко мне лицом.

— Почему ты сегодня не пришла смотреть, как княжич с послом уезжает?! Мы же договаривались, Ладисса! Мы же собирались!

Вот же… Лучше бы вместо старых воспоминаний мне от Ладиссы перешли бы более свежие, например, о назначенной встрече.

— Ох… Прости, но столько всего навалилось… Ты же сама слышала, в чем меня обвинили. Страшно мне было из дома выйти до отъезда посла, — я постаралась сделать жалобное лицо.

— Ты что, княжичу на глаза показаться боялась? — она подозрительно прищурилась. — А весь город судачит о том, как вы перед острогом радостно обжимались, когда вам сказали, где дары нашлись.

У меня закружилась голова.

— Эмиссар — княжич?!

Девушка кивнула:

— Ты, похоже, совсем умом тронулась из-за случившегося. Как ты княжича не узнала-то? Породу Ельских издалека видно!

— Но… Он назвался эмиссаром…

Я совершенно растерялась. Так это что выходит? Я дерзила и нагло вела себя не просто с молодым мужчиной, а с сыном какого-то князя? Мне жутко захотелось сесть куда-нибудь — ноги ослабели.

— Так и что с того? То, что князь его эмиссаром отправил, не меняет того, что он-то князю сын! Да и кому посла встречать было у границы, как не сыну княжескому? Ой, Ладисса, ты чего такая бледная?

Глава 6.1

Мы в самом деле обошли весь город, заглянули, казалось, в каждый второй дом! Мы были в лавках, где торговали тканями, домашней утварью, шляпами и перчатками, обувью…

Я, скрывая удивление, рассматривала вообще все. Так, посуду здесь предлагали деревянную или глиняную, я такую только в музеях видела. Всякие плошки, миски, кувшины, горшки словно сошли с полотен старинных художников. На отдельной полке выставлялись изделия из стекла — кубки, графины, стаканы.

Шляпы предлагалось носить широкополые, но однотонные. Торговка, румяная и дородная, уговаривала примерить товар, который ей привезли «с самову стольнову Рийску». К каждой шляпе шли и перчатки: то из тонкой кожи, то из прекрасного кружева. Елень перемерила половину лавки, купила две шляпы, которые упаковали в картонные коробки, и мне еще полчаса пришлось хвалить ее выбор — она буквально напрашивалась на комплименты.

У торговца обувью Елень морщилась, кривилась, пока разглядывала ботиночки, туфельки, какую-то домашнюю обувь, напоминавшую сложные и избыточно украшенные тапочки.

— Нет, пойдем отсюда, — сказала она и вывела меня за руку на улицу. — Ну и цену он хочет за моду прошлого века! Такое моя прабабка носила! Не ходи сюда, Ладисса…

И Елень потянула меня дальше. Зашли мы в лавку с картинами и лубками, которые были словно противопоставлены друг другу. По левой стороне, где деревянную стену покрасили в белый известью, висели незатейливые пейзажи: леса, поля, луга, какая-то речка, пруд с травой.

Справа же, как раз фоне дерева, которое будто нарочно сделали на вид погрубее, висели маленькие яркие картинки, совсем примитивно нарисованные, но забавные. Елень пошла налево, я — направо.

На одном лубке на траве со схематичными деревьями вдалеке сидел мужчина в красной одежке. На одно колено ему голову положил пес, а на другое — кот. Картинка была подписана: «Богат тот, у кого ест пес да кот!»

На следующем лубке изображалось гуляние: на переднем плане танцевала пара, на заднем — играли трое мужчин на балалайках. Яркость лубка поражала: здесь синий соседствовал с красным, оранжевый — с зеленым, желтый — с фиолетовым. Казалось, неизвестный художник задался целью использовать всю палитру за раз.

— Что, барышня, потешные картинки вам нравятся? — подошел ко мне низенький мужичок с хитро прищуренными глазами и волосами, которые закрывали уши, но забавно на кончиках завивались от лица наружу.

— Да, забавные, — улыбнулась я и обернулась.

Елень ждала меня у выхода и нетерпеливо стучала носком ботиночка. Я поспешила к ней, так как покупать ничего не собиралась, а торговец явно намеревался меня уговорить.

И среди всего этого богатства, увиденного сегодня, была лишь одна лавка, где продавали украшения — ювелирные, а значит, очень дорогие. Были там простые кольца и металлические серьги, но среди блеска драгоценностей они терялись и выглядели совершенно невзрачно. Да даже сами по себе полоски металла с геометрическими чеканными узорами не вызывали какого-то восторга, а тем более — желания купить.

Елень лишь повздыхала над прилавком с дорогими изделиями, а сонный упитанный торговец даже не подошел к нам, видимо, понимал, что ничего не купим.

— Как-то не очень здесь с украшениями, — осторожно заметила я, когда мы вышли из лавки на улицу.

Солнце тут же прижгло лучами, и захотелось пить. А еще после долгой прогулки гудели ноги.

— Тут тебе не стольный Рийск, где все есть, а вот это вот, — тяжело-тяжело вздохнула Елень. — С нетерпением жду, когда мой жених приедет в наше захолустье. Мы свадебку сыграем, да и заберет он меня отсюда!

— А как ты думаешь, покупали бы здесь украшения из, например, бисера?.. — на пробу решила спросить я.

— Опять ты об этом? Опять твои чудные идеи? — закатила глаза Елень. — Ты, вон, уже месяц как свою лавку все не откроешь, только болтаешь о том, что скоро откроешь. Не понимаю я, чего тебе неймется? Вышла бы замуж, сидела бы за спиной мужа, а он бы всеми делами занимался. Видано ли барышне трудиться? Люди засмеют.

Я остановилась и сжала в руках корзинку. Елень не заметила этого и продолжила идти; мерно покачивался зонтик, прикрывавший спину. Нет, я не должна на нее злиться. Для нее ведь я — Ладисса, сбежавшая из дома, а не попаданка с неудачным браком.

— Желаю тебе, Елень, — сказала я, догнав ее, — чтобы твой жених стал замечательным мужем и чтобы ты никогда не узнала, каково жить с плохим.

— Ты чего? Ладисса, что это ты такое говоришь? — удивилась она.

Теперь остановилась Елень, а я продолжила идти.

— Всего доброго, Елень. Мне пора домой, — проговорила я и почти убежала от нее.

Домой не шла — летела. Законы, общественные порядки — ничто не остановит меня. Ни за что больше не выйду замуж! Нет, я поднимусь и твердо встану на свои собственные ноги. Я больше не буду зависеть от кого-то!

И хорошо, наверное, что я оказалась в теле Ладиссы во время ее ссоры с семьей. К лучшему. У меня сразу самостоятельная жизнь, не надо никому и ничего доказывать.

Дома меня уже ждала Акулина. Она растопила баню на заднем дворе, принесла еды.

— Только, барышня, дровишки-то у вас заканчиваются, — тяжело вздохнула она.

Глава 7

Выход я нашла — отрезала кусочек толстой вощеной нити. Чем не линейка, если натянуть? Разве что отсутствие привычных делений неудобно. Но, в конце концов, я не собираюсь шить что-то очень сложное.

Однако даже с простым возникли трудности. Я собиралась сделать брошь в виде лотоса, потому мне нужно было много-много лепестков в форме домика, каким его обычно рисуют дети, то есть прямоугольника с треугольником наверху.

А значит, мне без угольника и линейки одной нитью надо как-то получить прямой угол. Как? Я положила перед собой клочок бумаги, постучала по нему карандашом, и в уголке остались черные точки.

Точно! Я ведь недавно проходила с сыном теорему Пифагора! В учебнике как частный случай приводился пример египетского треугольника, где обязательно получался прямой угол за счет соотношения его сторон.

Я долго примерялась, но в итоге сделала и связала между собой нити, длины которых были в три моих ногтя, четыре ногтя и пять ногтей. Расправив эту конструкцию на бумаге в виде знаменитого треугольника, я увидела заветный прямой угол. Но вот беда — обе руки заняты. Как обвести?

В этот момент вернулись домовята с какой-то дощечкой, но я уже издалека увидела, что линейку она не заменит — слишком толстая, к тому же кривоватая. Зато домовята охотно согласились подержать нити, и я по ним нарисовала прямой угол.

Дальше дело пошло легче — определившись с примерным размером нижних лепестков лотоса, я отметила длины обеих сторон, сложила листок по меткам, обвела, сильно нажимая, нарисованные линии, а потом по их отпечатку нарисовала вторую сторону квадрата. Получилась перевернутая буква «П». А дорисовать треугольную крышу было уже совсем просто — я провела бледную линию по сгибу, а потом с помощью нити провела линии к той точке, высота которой меня устроила. Подумав немного, я скруглила прямые углы для красоты. Вышло симпатично.

Ох, подумать только, сколько времени я потратила на простой шаблон!

Зато дальше дело пошло веселее. Нарисовав таким образом шаблоны еще трех размеров, я вырезала их из бумаги. Домовята с любопытством наблюдали за моими действиями.

— Это шаблоны лепестков, — пояснила я им. — А теперь их надо будет много-много раз обвести на тканях.

И я увидела протянутые ручки.

— Хотите помочь?

И домовята закивали. Как мило!

— Так, подождите, я выберу ткани…

Какого бы цвета лотосы смотрелись лучше всего? Не хочется делать очень броские, но и совсем бледные будут некстати… Поискав среди тканей, я нашла несколько отрезов разного оттенка розового. Разломав мел на маленькие кусочки, удобные домовятам, я показала им, как нужно обвести шаблоны.

И мы начали работать. Конечно, надолго внимания домовят не хватило. Какое-то время они сосредоточенно обводили шаблоны на тканях, которые я выдала, а потом устали. Один из них нашел где-то на столе небольшие деревянные пяльцы, поднял перед собой и стал строить рожицы другим, будто живая картина. Остальные тоже забросили дело, засмеялись, строили рожицы в ответ. Я засмотрелась на несколько минут, а потом вернулась к работе.

— Вы что тут сидите? Ночь-полночь! — появился на пороге домовой, когда я встала, чтобы сменить очередную лучину. — Спать всем пора! Спать, я сказал!

Спорить с грозным домовым я не решилась, и мы разошлись. А утром, только позавтракав, я вернулась в мастерскую. Так и потянулись наши однообразные, но восхитительно спокойные дни.

Несколько дней я с упоением работала, домовята помогали, а домовой или домовуха звали на обед; вечером приходила Акулина, и мы вместе ужинали, потом я опять возвращалась к работе, пока домовые не прогоняли спать, причитая, что я себе спину искривлю и глаза все сломаю таким трудом.

Но домовые были правы — работать днем при тусклом свете из окна было сложно, да и вечером при лучине — не лучше. Однако электричества здесь не открыли, потому и выбора не было.

Домовята шили так хорошо, словно умели это от рождения. К тому же им легче, чем мне, давалось сшивание маленьких лепестков, которые потом еще и вывернуть требовалось. Я сначала задумалась. как они сладят с иглами, которые казались крупноватыми для них, но все решилось просто: домовята взмахнули руками, иглы уменьшились и стали им по размеру. И они все делали так споро и ловко, словно колдовали.

А я мучилась, поскольку шить только на руках не привыкла. Как же не хватало швейной машинки! Есть ли они вообще здесь? Задумавшись, я поднесла к глазам руку, пригляделась к наружным швам моей одежды. Нет, края обрабатывали вручную, манжеты пришивали тоже руками, шов ровный, мастерски сделанный, но все равно видны погрешности, которых при машинной строчке не может быть.

Я вернулась к работе. Вскоре готовы оказались все лепестки, и я принялась собирать их в цветы, сшивать меду собой. Я сопела и полностью сосредоточилась на деле — швы требовалось класть аккуратно, подшивать так, чтобы ни одна ниточка нигде не торчала, да еще и узелки нужно прятать! Чтобы придать лотосам объем, я аккуратно продевала нитку в крае и чуть-чуть стягивала ее — достаточно, чтобы острый краешек лепестка приподнимался, но не морщился.

Вскоре на столе лежали три готовых пышных лотоса, сердцевины которых я украсила разноцветным бисером. К одному я пришила булавку — вышла симпатичная брошь.

Глава 7.1

Я пошла в мастерскую. На край стола домовята вытащили ленты, разные, узкие, широкие, но все — однотонные. Некоторые были на ощупь как атласные, гладкие, скользящие.

Солнце косыми лучами проходило через окно, ложилось на пол бледно-желтым пятном. На деревянном стуле с высокой спинкой появилась подушка — домовой принес, чтобы мне было удобнее.

Не угол в квартире, а целый дом и мастерская… Я ощутила прилив какого-то радостного, светлого чувства: мое место, мое дело! Теперь у меня есть не только собственные руки да узелок с одеждой в чужом жилище… Надо сделать все, чтобы не лишиться этого!

Я подошла к столу, провела ладонями по теплой поверхности. Слева лежали сделанные лотосы, сверкали сердцевинами. Кто-то приоткрыл окно, подпер его дощечкой, чтобы не распахнулось, и легкий ветерок колыхал лепестки сделанных цветов — они качались как живые.

Но я не могу продавать одни лотосы, нужно разнообразие в ассортименте лавки. С застежками беда — их нет, проволоки я не нашла, значит, примитивные серьги и кольца пока изготавливать не получится. Браслеты тоже…

Или получится?..

Я взяла широкую ленту, приложила к руке, потом к шее. Точно! Я же когда-то видела великолепное старинное нижегородское ожерелье! Там широкая алая лента была сплошь расшита металлизированной нитью, а в середине этой вышивки шел ряд цветов из бусин — совершенно простой, десять-двенадцать штук по кругу, а в центре то ли камень большой, то ли крупная бусина. Кажется, там было что-то еще. То ли нити серебряные, то ли нанизки с бисером, но точно помню, что снизу они были пришиты, красивыми дугами, которые должны ложиться на грудь. А самая прелесть — ожерелье то завязывалось сзади на шее бантом или узлом, лента была длинной!

Вот и идея. Упрощу, рисунки придумаю, и будут красивые расшитые украшения из лент! Это можно сделать и ожерелья, и браслеты, и пояса… А еще ленту на голову вместо ободка!

Я перебрала ленты и выбрала из них самые широкие. Атласные ленты слишком тонкие и не держали форму… И расшить будет их сложно. Совмещу! Вернее, сошью. Чтобы форма держалась и чтобы расшивать было удобнее, подошью к лентам подкладку из льна. Кажется, я здесь видела подходящую ткань… Поиски быстро увенчались успехом — передо мной теперь лежали ленты и однотонная ткань.

Я нашла несколько листов бумаги, чтобы набросать эскизы.

На одном эскизе появились цветы из бусин по ленте, расположенные зигзагом, по другому ожерелью я придумала пустить по две линии вышивки бисером — сверху и снизу. На третьем ожерелье вышьем нитями узор в виде схематичных волн… Рука порхала над бумагой, и эскизы появлялись один за другим.

Заходили домовой с домовухой, забегали домовята, а я все рисовала, озаренная вдохновением и желанием творить. Солнце перебежало по полу. Я остановилась, когда оно ушло совсем, и в мастерской стало темнее.

Я потерла глаза, отложила карандаш.

— Хозяйка, идем ужинать, — позвала домовуха.

— Идем, — кивнула я.

Со следующего дня мы с домовятами занимались новыми украшениями. Они вырезали из однотонных плотных тканей полосы, а потом подшивали к лентам. Я же мелком осторожно намечала на ткани точки, где надо пришивать бусины, объясняла, куда и какие нужны. Иногда я сама расшивала начало ленты и говорила им продолжать узор. Неожиданно вышивка увлекла их больше всяких игр: они сидели и прилежно работали, и получалось у них споро, ловко, а главное — красиво.

— Какие вы молодцы, — хвалила я их каждым вечером, когда рассматривала сделанное.

Домовята, которые, видимо, еще не умели говорить, от радости розовели и хлопали в ладоши.

Так мы и работали — день за днем.

— Барышня, да выйдите вы на свет божий! — заявила Акулина, неожиданно пришедшая ко мне днем. — Вы уже как крот щуритесь. И спина, спина-то! Согнулись вы, барышня, от трудов…

Спина и руки в самом деле болели, еще глаза пересохли от постоянной напряженной работы, и я послушалась Акулину, вышла на задний двор. Дул теплый, приятный ветерок, и солнце ласково грело — я подставила ему лицо.

— Что дома? — спросила я Акулину, когда она позвала на обед. — Как… отец?

— Не гневается, но весь задумчивый, серьезный, даже Марфу Евграфовну к себе не пущает! — мигом отозвалась Акулина. — Думается мне, не верит он, что вы можете так долго вдалеке от дома жить.

Тут Акулина замялась:

— Честно признаться, Николай Артемьевич просил выспросить у вас, не желаете ли вы на обед в отчий дом прийти, барышня.

Я посмотрела на густой грибной суп в моей тарелке. Кусочки белых грибов плавали в темном бульоне, сталкивались с кусочками картошки и лапши, и все это закручивалось загадочными медленными водоворотами. Я съела еще ложку супа, смакуя насыщенный вкус, а потом вздохнула:

— Не с чем мне еще домой возвращаться, Акулина. Вот как выйдет что у меня, так и приеду.

Пожалуй, это был лучший ответ. Рвать связь с семьей — даже такой — мне не хотелось. Мало ли? Но и не представляла я, как поеду туда, где Ладиссу отлично знали. Не готова я еще была к встрече с родней…

Акулина кивнула, собралась и ушла. Тогда появились домовые и принесли мне грубо сколоченный лоток.

Глава 8

Я встала рано утром, чтобы раздать домовятам указания и подготовить все материалы — пока меня не будет дома, они сделают простые бисерные нанизки, вырежут и сошьют между собой ленты с основой — будут заготовки для дальнейшей работы.

Потом я уложила светлую ткань в лоток, разложила в нем украшения и ленты. Все они получились разные, на любой вкус: и темные, и светлые. И с вышивкой нитями, и с вышивкой бисером. Где-то было и то, и другое. Узоры я подобрала разные: там был и крест-ромб, и зигзаги, и простые цветы. Выглядело все красиво, но будут ли покупать? Подумав, я добавила и сделанную накануне игрушку. Вдруг ребенку какому приглянется?

Домовуха помогла мне собраться — вместе мы выбрали платье попроще, неброское, серо-голубое. На голове я завязала одну из своих лент, потом домовуха заплела мне обычную косу. Еще одну ленту я надела браслетом. Что называется, покажем товар лицом!

А потом в дверь постучали. Я открыла — на пороге был незнакомый мужчина. Он поклонился мне и сказал:

— Ладисса Николаевна, доброго утра вам. Марфа Евграфовна обнаружила отлучки Акулины и ходить запретила к вам. Прощения Акулина просит у вас. И вот, передала, что смогла собрать.

Мужчина отошел в сторону и вернулся ко мне на порог с двумя тяжелыми мешками. В одном я увидела картошку…

— Спасибо, — кивнула я, затаскивая мешки в дом, а мужчина ушел к телеге, стоявшей в стороне. — Беда!

— Что такое, что случилось, хозяйка? — мигом возникли рядом со мной домовые, и их блестящие глаза посмотрели на меня снизу вверх с испугом.

— Не сможет Акулина ко мне больше ходить. А значит, еду приносить некому… Пока вот, все что есть, — и я показала на мешки.

— Ну так ты, хозяйка, торговать идешь. Уж, думаю, на еду наторгуешь, — весомо сказал домовой, но вот я не услышала в его голосе привычной уверенности.

— Тогда я пойду. Чего дело откладывать в долгий ящик?

— Иди, хозяйка, иди!

Я надела ремень на шею, подняла тяжелый лоток, подхватила его одной рукой снизу и вышла на улицу. Погожий солнечный день словно поддерживал мое начинание, и вскоре я успокоилась.

На соседней улице я остановилась. А куда, собственно, идти?

Я пошла просто вперед, вслед за телегами с мешками — наверняка ведь на торг они приехали? Но чем дальше я шла, тем больше странного замечала. На меня косились. Недобро. А потом сразу начинали перешептываться. Неужели здесь не принято так ходить? Нет, я видела торговца калачами с таким лотком, когда мы с Еленью гуляли!

Но что тогда не так? Шепотки заставили меня нервничать. А еще то, что ко мне никто не подходил, никто не интересовался украшениями… Но, наверное, дело в месте? Ведь просто улица, не торговая же…

Я сама чувствовала, что это слабое оправдание, но стиснула зубы и упрямо шла вперед. Где-то же должен быть здесь рынок? Или ярмарочная площадь?

Город показался мне каким-то глупым — улицы кривились и гнулись, как хотели. Здесь каменные дома внезапно сменялись избами, а за теми неизменно оказывался тупик, так что мне приходилось возвращаться обратно.

Но я была упорна и все же добралась до площади, где стояли обыкновенные деревянные прилавки и шла бойкая утренняя торговля.

— Птица, скотина! Подходи, покупай!

— Молоко, сметанка, творог!

— Яйца, яйца свежие! Только из-под курочки!

— Щуку, щуку берите, на рассвете поймана!

— Ай, красавица, купи зеркало да гребешок!

— Эй, парень, не проходи мимо! Нож как для тебя!

— Подковы! Гвозди!

Голоса звенели, гудели, рокотали, переливались, и все смешивалось в невообразимый шум, в котором запросто можно было потеряться. Площадь кишела людьми, как муравейник — муравьями, и толкучка была несусветная! Присмотревшись, я определила две точки, где чаще всего проходили люди, только приходящие на рынок, и встала в одной, возле прилавка с щуками. Рыбой пахло страшно, даже тошнотворно, и сомнения в ее свежести могли не побеспокоить только крайне простуженного человека.

Подумав, я перешла в другое место: пропитаются мои украшения такой вонью — никто не возьмет!

На втором месте я оказалась соседкой рыхлой, противного вида бабы, торговавшей тощими курицами.

— А ты чего ко мне жмешься? Пошла прочь. Пошла! Мое место! — замахала она руками, и я предпочла уйти.

Люди толкались, задевали и меня, и лоток, и мне с трудом удалось ничего не потерять и не упасть.

А еще все проходили мимо меня, словно не видели.

Что же это, мне тоже кричать надо? Так, ладно. Я справлюсь.

Я набрала воздуха в грудь.

— Покупайте украшения! Для девушек, для дочерей, для матерей! На праздник и на каждый день! Покупайте!

Мой голос потонул в общем шуме, а эффекта не было решительно никакого, лишь в горле пересохло. Я замолчала, чтобы набрать слюны и сглотнуть ее. Воды с собой я не взяла…

— Ты погляди, там разве не барышня Левецкая?

— Похожа, похожа… Ох, и позор для ее отца! Барышня — и торгует. Да еще и неудачно! — и двое мужиков, обсуждавших меня, загоготали.

Глава 8.1

Ладно, это только первый день. Может быть, я встала в неудачном месте. Может быть, сегодня здесь никому не нужны были украшения. Я пошла прочь от площади, опустив голову. А если и дальше дни будут такие неудачные?

Нет, рано еще сдаваться, рано. Я ведь не хочу уезжать из города в поместье Николая Артемьевича. Не хочу!

Я вздохнула, подняла голову и увидела собиравшиеся на горизонте сизые тучи. Кажется, лучше вернуться домой как можно скорее…

— Хнык!

Ощущение дежавю заставило остановиться.

— Хнык, хнык!

Однако в этот раз, оглядевшись, я увидела маленькую напуганную девочку в светлом платьице и очаровательной шляпке с узкими полями. Она стояла в тени от дома, у самой стены, и дрожала.

— Почему ты плачешь? — спросила я ее. — Ты потерялась?

Она, отойдя от меня на несколько шагов, всхлипнула и ответила:

— Это няня потерялась! Хнык…

Ну, как пройти мимо ребенка в беде? Сначала надо ее успокоить. Тут мне и пригодился сшитый зайчонок. Я протянула его девочке.

— Держи, он поможет нам найти няню, поэтому успокойся, не плачь.

Девочка осторожно взяла игрушку, перестала дрожать и слабо улыбнулась. Сама я стала оглядываться.

— Где вы с няней разошлись?

— На пло-о-о-ощади!

— Хорошо, я знаю, где это. Пойдешь за мной? Я отведу тебя туда.

Девочка задумалась, потом прижала к себе игрушку и кивнула. Я протянула ей руку, но она отказалась взяться за нее.

— Хорошо, тогда иди за мной и не отставай, ладно?

Девочка кивнула и последовала за мной — осторожно, позади, держала дистанцию шагов в пять, а я порой оглядывалась, чтобы убедиться, что она не пропала и не потерялась. На опустевшей площади мы легко нашли няню — высокую, тощую девушку с испуганным лицом меловой бледности, которая подходила к людям и спрашивала высоким дребезжащим голосом, не видели ли они девочку. Наконец, она повернулась к нам лицом, заметила ребенка.

— Ох, где же вы были! — подбежала она к нам, наклонилась к девочке, взяла ее за руку.

— Гуляла… — буркнула девочка, прижимая к себе игрушку. — С красивой птичкой.

— Спасибо, что привели ее, — повернулась ко мне няня, чье лицо быстро порозовело. — Как мне вас отблагодарить?

— Достаточно слов, — пожала я плечами, а потом подхватила с лотка брошку-лотос и приколола на платье девочки.

— Вот, это тебе на память. Больше не убегай от няни ни за какими птичками.

И, развернувшись, я поспешила уйти, пока не начались ненужные вопросы. Я едва успела вернуться домой до дождя — стоило зайти в дом и закрыть дверь, как снаружи заморосило.

— Хозяйка, беда у нас. В колодце вода ушла, — огорошил меня домовой, как только я сняла лоток. Шея там, где ее касался ремень, горела: видимо, натерла.

— Это как? — удивилась я.

— А не видно там воды, ведром только воздух черпаем, — пояснил он. — Засуха слишком долго стояла. Ну, если дождик добрый будет, то, может, вода и вернется…

— Есть ли городские колодцы?

— Есть водоразборные будки, но там вода за деньги, и ведра нужны большие или бочки. С одним ведром туда не набегаешься.

Я закусила губу. Что за день! Все неприятности словно ждали, чтобы напасть на меня. С утра новости об Акулине, потом мой неудачный день, а теперь еще и вечер отсыпал щедрой рукой невзгод! Если уж есть можно по чуть-чуть, то без воды долго не протянуть… Похоже, те гроши, что у меня были, я потрачу именно на воду.

— А как вы выходите из дома? Разве домовые не привязаны к месту? А вы и во двор, и к колодцу ходите спокойно.

Мозг, словно защищаясь, искал вопросы, от ответов на которые мне не станет хуже.

— Так мы ненадолго выбегаем. На чуть-чуть выходить получается. И недалеко. Мы к дому привязаны, да, со двора точно выйти не сможем.

— Ясно…

Следом нас позвали к столу — сегодня мы доедали грибной суп, а к нему домовуха сварила по большой картошке на каждого.

— Завтра крупу весь день есть будем, — объявила она в конце ужина, видимо, чтобы мы все к этому морально подготовились. — И дрова станем беречь.

О торговле не спрашивали, кажется, домовые все поняли по моему виду. Я была благодарна им, что не приставали ни с вопросами, ни с утешениями. Поев, я ушла в мастерскую — лучше работать, чем сидеть и грустить!

Домовые принесли лучины, зажгли, а дождь снаружи разошелся, зашумел, загрохотал. Кажется, я услышала и раскаты грома. Резко и похолодало — стылая сырость обняла меня, но я продолжала упорно работать, нанизывать бисер на нити.

— Вот, хозяйка, укройся. Я в чулане нашла, — и на плечи мне лег теплый пуховый платок.

Домовуха ушла, и я осталась в мастерской одна. Бледный свет лучины, шум дождя, мое поражение… Нет, я не сдамся!

Я выпрямилась.

Кап-кап-кап…