Лед Апокалипсиса 2

Глава 1. Чужой дом

Выживает не самый сильный и не самый умный,

а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям.

Ч.Дарвин

На деревяшке двери лукаво поблескивал увесистый навесной замок кислотно-желтого цвета, словно старик Гэндальф со своим «ты не пройдешь».

Ночь. Безумно устал. Безлюдная сельская местность, всё та же средняя полоса России. Одинокий полузанесенный снегами старый пузатый дом. Сентябрь. Мороз около минус сорока. Ну и апокалипсис, куда без него.

Здоровенный топор в моих онемевших руках разворачивается в таран. Стойка боком, плечом вперёд. Замах. Удар всем весом в район замка. Какая-то особо психованная скоба пролетела мимо лица. От усталости даже не моргнул.

Тьма в дверной проеме возвещает «входите», а все тот же замок задорно похлопывает по дереву. Микроаплодисменты.

Скрип, вваливаюсь, дыхание тяжелое. Сразу же захлопываю за собой дверь, рыскаю глазами. Какая-то массивная стойка для обуви. Подойдёт. Приваливаю дверь изнутри, опираю о ручку. Извлекаю руку из рукавицы, сухой шершавой рукой провожу по лицу. Пить. Из внутреннего кармана извлекаю изящную серебристую фляжку с размашистой гравировкой «Пугачёву от пацанов», в ней несколько глотков талого снега. Живём.

По ощущениям если на секунду остановлюсь, то усну. Или умру. Буквально.

Щелчок фонарика. Посмотрим куда меня привели пешеходные странствия. Одновременно сдвигаю шапку чтоб уши могли слышать дом, замираю, изучаю тишину комнат, медленно вдыхаю носом.

Почти два месяца от «старта» конца света. Человек, в том числе и я, стал как зверь, доверяет нюху, слуху, интуиции. Когда в помещении обитают люди - появляются запахи немытого тела, еды, источников огня, ощущение живого тепла. Изгоняется мертвый мороз и легкий привкус плесени во рту.

Мой внутренний следопыт считает, что дом пуст, не обитаем.

Что в наличии? Старый дом, здоровенный. Кирпич, штукатурка, рассохшееся дерево, блеклые обои в цветочек. От усталости голова соображает плохо, не берусь определить год постройки. Многие поверхности облупились и выгорели в серость. Это может быть как двадцать лет, так и сто. Впрочем, это не так уж важно. Вокруг меня длинная узкая «холодная». Входная дверь, к которой я привалился, примерно посередине. Отталкиваюсь от неё как ракета, уходящая к звездам, вхожу прямо. Каждый шаг дается с трудом.

Коридор. Налево - туалет и ванная (обе страшные, но мне как-то без разницы). Справа вместительная кухня, прямо аэродром.

- Ну, цивилизация, принимай блудного сына! – Звук моего собственного голоса в стенах чужого дома жалкий, каркающий, осипший.

Что мне нужно прямо сейчас? Еда, вода, тепло, лежанка. Важней всего тепло.

С домом повезло. В более новых газовые колонки, котлы. А здесь была старенькая металлическая, встроенная прямо в стену печь, которой, впрочем, давно не пользовались.

Разжигать сейчас? Вариант.

Как старый больной полубезумный старик, опираясь на топор, рыскаю по дому. Когда цель – выжить, всё становится ой как просто. Никаких трепыханий, сомнений, метаний. Ты просто делаешь всё, что требуется.

Громадина зала. Ковер на полу, ещё один на стене, висят две кабаньи головы с осуждающими выражениями морд. Кинескопный телевизор «рубин», направление кабанов – на телеэкран, как будто они его смотрят, полупустой сервант, шкаф-стенка, жутко потрепанный кожаный диван, два громоздких кресла, укрытых какими-то пыльными шкурами наподобие козлиных. Нетерпеливо сдергиваю, закидываю на плечо.

Ещё комната, спальня. Две кровати, шкаф, зеркальный потолок родом из девяностых, косметический столик, уставленный флаконами неизвестного содержания. На подоконнике стеклянная ваза с высохшими «в гербарий» цветами. Воды, даже замерзшей, в вазе нет.

Снова коридор. Ага, лестница вверх, под ней здоровенный прямоугольный люк в подвал, захламленный каким-то коробком.

Отфутболиваю коробок, ожидаю, что люк окажется заперт и неподъёмен. А нет, вполне себе. Тяну ручку, тут даже некий щелкающий механизм помогающий поднять. Приличная деревянная лестница, любовно покрытая лаком, ведет вниз.

Нюхаю воздух, спускаюсь, свечу фонарем. Отщелкиваю механизм, закрываю люк в подвал. Не люблю оставлять за спиной распахнутые двери (пусть даже и горизонтальные).

Подвал размером в половину дома, заштукатуренные стены, какой-то стол, полностью занятый разнообразным барахлом. Верстак с примитивными инструментами. Прохожу чуть дальше. Ещё одна комната. Газовый котёл, слегка гудит порывами ветра. Значит - труба до крыши. На полке старенький телевизор, пыльный диван, столик, заставленный рыбацкими причиндалами в стадии ремонта, пустые банки из-под пива «халзан», две массивные парафиновые свечи в стаканах, засохшие рыбьи потроха, кости, ошметки шкуры с чешуей.

Так. На остатках мозга пытаюсь подумать. Снега в этой местности метра два навалило. В подвале по ощущениям теплее, значит, грунт не промёрз, опять-таки подвал капитальный, «утоплен» на пару метров.

Поводив глазами, нахожу пустую коробку с надписью «Почта России». Приземляю фонарик на полку. Размашисто сгребаю в коробок барахло со стола, оставляю только свечи. А есть ещё?

На одной из полок помятая упаковка ароматических свечей-таблеток с запахом иланг-иланг. Вытряхиваю. Три штуки. Живём. Расставляю, достаю из кармана зажигалку. Пальцы не слушаются. Упорно пытаюсь разжечь, обжигаю кожу, морщусь, но продолжаю. Разжигаю две большие свечи и три «таблетки». Отодвигаю столик подальше к стене. Проверяю две соседние комнаты. В одной стоит советская стиральная машинка с вертикальной загрузкой, на стене висят две рабочие зимние куртки с надписью ОАО «Дзержинское Оргстекло», которые я немедленно реквизирую. Вторая – склад с хламом. А нет, вот банки с каким-то содержимым. Огурцы, компоты, варенья. Потом посмотрю. Есть запасы, уже повезло, круче, чем в лотерее выиграть.

Глава 2. Лихорадка

Робинзон Крузо заболел лихорадкой на необитаемом острове.

Из лекарств у него были ром, табак и Библия.

И все. Робинзон сделал настойку из табака и рома — лечиться же надо.

И Библию почитал.

И, знаете, даже чудовищная настойка его не убила. Он выжил.

А.Кирьянова

Я не мог проснуться. Выныривал из сна, как утопающий, хватался за край волны, соскальзывал вниз. Руки, ноги, сам разум - не слушались.

После бесконечно долгого барахтанья, сознание всё же вынырнуло на поверхность. Там было нестерпимо холодно.

- Твою мать, - прошипели мои собственные губы.

В раздражении дернулся, соскользнул из объятий раскладушки на адски холодный пол. Всё тело трясло. Встал на четвереньки. Так, сосредоточься, падаль. Руку вперёд. Теперь вторую.

Перед лицом грязная печная заслонка. Открыл. Сколько же я спал? Внутри темнота и пепел.

- Встань, - мой собственный голос, такой дребезжащий, слабый и лишь слегка разгневанный, всё же заставил привстать, оперившись на саму печь. Она была ещё теплой.

С трудом удерживая равновесие, нашел взглядом тапки, вдел в них ноги и совершил смелый безрассудный рейд в туалет. Вернулся, ввинтившись в темноту кухни. Сам же забил окно, вот и темень. Щелкнул фонариком. Светит тускло. Гадство. Добрался до окна (чертовски далеко), сдернул одеяло с одного из угловых гвоздей, что открыло кусочек белого окна, размером в ладонь. И всё же хоть какой-то свет.

Обратно к печке. Она – сердце дома, источник тепла, без неё на кухне станет минус десять, потом минус двадцать, минус сорок. Будет мороз и посреди кухни сизый покойник, обмотанный в одеяла. Кладбище надежд, памятник собственных разочарований.

Щепочки. Газета. От холода трясет. Как же собраться? Что это на кухонном столе? Мартини? Твердым заранее продуманным движением озябшей руки цепляю бутылку, неторопливо открываю, вливаю в горло несколько долгих глотков. Глотку дерёт.

Алкоголь не помощник, но он чуть-чуть разгонит кровь, даст небольшой импульс.

Снова печь. Дрожащими руками собираю шалашик из наколотых вчера щепок и лучин, вокруг смятого ядра газеты. Осторожно дышу носом, чтобы не сдуть, морда практически воткнута в печь. Мне бы сейчас угля пару вёдер. Отмахиваюсь от воспоминаний о Базе с её запасами «всего», в том числе топлива и человеческой поддержки.

«Сконцентрируйся на той проблеме, без решения которой быстро умрешь» - приказал я себе. Моей пещере нужен огонь. Где зажигалка? Потерял? Глаза слезятся, не видно нихера. Где чертово огниво? Ах да, она же в кармане.

Разжигаю, игнорируя то, что тело трясёт, а пальцы жжёт коротким пламенем. Похрену.

Разгорается. Ёкарный бабай. Надо ещё дров. Со вчера осталось много, всё аккуратно и экономично сожгу. Спать особо нельзя.

Поставил чайник, после чего увалился на раскладушку, приходить в себя. От совершённых усилий болело всё тело. Трясло. Инстинкт и привычка говорили о том, что нужно отдохнуть, ничего не делать, устроить себе постельный режим. Вот только чай с малиновым вареньем мне никто не принесёт.

Сон отступал, а слабость и спутанность сознания оставались как многослойная паутина, намотанная на лицо.

Через двадцать минут собрался с силами, снова встал, заварил чай с иероглифами, отыскал ртутный градусник, засунул под мышку, глянул заодно, что на кухне по температуре. Плюс семнадцать. Неплохо, не очень-то и холодно, больше от своего жара корёжит. Надо больше пить жидкости.

Пробовал холодный чай, вспомнил про ртутный градусник под мышкой. Тридцать восемь и девять. Ну, не сорок два, уже хорошо. Вряд ли я вирус цапнул, скорее это расплата за безбожную нагрузку последний дней.

Засыпал, просыпался, шаркал в туалет, подкладывал дровишки покрупнее. Кушать не хотелось совершенно, хотя осталось много каши. Собрался с силами, совершил рейд в мёрзлый зал, притащил оттуда три книги про любовь (если что, буду жечь их и да простят меня покойные авторы этой пульпы) и коробок с лекарствами.

Как старый мудрый ворон, копошащийся в пепелище после сражения, перебрал фармацевтику. Что мы имеем? Из понятного мне: аспирин, просроченный тетрациклин, активированный уголь, спазмалгон, но-шпа. Два пакетика «антигриппина». Знаю такое, у него основное действующее вещество это горячая вода. Остановлюсь на нём.

Заварил один пакетик, растолок туда же таблетку аспирина. Отковырял банку мёда (она плотно присохла) с полки, поскрёб по дну, набрал столовую ложку бледной субстанции сомнительного состояния и происхождения. Да брось, мёд не пропадает.

Смешал этой же ложкой «заварившийся» антигриппин и мёд. Стал неторопливо пить. Кисленько. Были бы лекари, они меня бы за такое самолечение прибили бы. Вот только их нет, а жить хочется. Время половина второго. Как там печь?

Сижу, завернувшись в козьи шкуры и два одеяла. Сознание «сфокусировалось», стало подташнивать. Потрогал ноги. Пальцы на ногах распухли и болели. Красные с тёмным отливом, но - пока на месте.

Где там моя книженция? Чтобы скоротать время, читал дальше «Затерянный мир». Местами до тошноты медленно, но терпимо. Снова дремал, подкладывал дрова, ходил в туалет, грел чай. Жаль, грелки нет. Дрова кончаются. Перед сном заложил самые крупные, почти все, укутался, улегся.

Глава 3. Чехарда

Мертвому, конечно, спокойней, да уж больно скучно.

из к/фильма «Белое солнце пустыни»

Что может быть забавнее гроба? Только таскать его с собой. А если волочь по ледяной апокалиптической пустоши, так вообще огонь.

Гроб был деревянным, уютный, изящный, любовно покрыт светлым лаком и я ни за что бы не взял его, если б он не оказался моего размера.

Откуда, собственно, в подсобке лесопилки тщательно отполированные, блестящие разным лаком, изумительного качества гробы в количестве четыре штуки?

Конец света – странное такое время. Увидел, задумался, открыл, пощупал, примерил. Изнутри на меня смотрит тёмная бахрома. Одиночество – это когда никто не смотрит, когда ты без внятного объяснения лежишь в гробу, будучи живым и не под веществами. Размер мой, прям как под меня (только значительно потолстевшего) делали. Просторно, здорово. Попробовал в двойном спальном мешке. Всё ещё помещаюсь. А если с парой одеял? Нормалдос. Никаких шансов уйти без гроба.

Чёртов гроб был лёгким, как небольшая деревянная лодочка.

А ещё – в результате тщательных поисков по всей округе, нашёл только две штуки советских саночек, чьей «вместительности» категорически не хватает для моих целей.

Прикрутил довольно мощный крючок, чтобы запираться в гробу изнутри. Небольшие щели обеспечивают вентиляцию. Неторопливо присобачил к гробу дюралюминиевые полозья от советских саней. На пробу прокатил по снегу. Неплохо. Смазал. Из оранжевого автомобильного троса соорудил себе упряжку, чтобы раздавала нагрузку на плечи и грудь, а руки были свободны. В одной топор, в другой лыжная палка. Накидал внутрь гантелей, для веса. Пробую. Всё ещё можно ташить.

Был такой старый пыльный голливудский фильм – Джанго, там этот самый Джанго таскал по пустыне гроб, а в нём пулемёт. В моем случае – килограмм сто продовольствия и всяких вещей, который я определил как необходимые в путешествии.

Продолжал готовиться, отъедаться, отсыпаться, таскать гантели до изнеможения (понимаю, что за пару дней физическую форму не восстановить, но лучше два дня тренировок чем ноль). В последний день занёс с утра в дом краску, чтобы оттаяла. До заката, при поддержке колченогой лестницы написал на фасаде «своего» дома красным - «убежище». Написал пару строк на тетрадном листе, оставил записку на столе. Здесь был Странник-один, не поминайте лихом, домом пользоваться так-то и так-то, дрова здесь, продукты в подвале.

Проверил, почистил кремом обувь, всю одежду, снаряжение до последнего шнурка, продумал, что понесу в рюкзаке (по минимуму), что будет путешествовать в гробу. Пулемёта, к сожалению, не было.

Ранним утром следующего дня плотно позавтракал, сделал последние приготовления, попил тёплый чай, зашёл в туалет, двинулся в путь. Провожала меня только хитроглазая ворона, которой я напоследок кинул несколько кусков тушеной волчатины.

* * *

Не разгонялся. Тянуть гроб-сани сравнительно легко и всё же скорость это сильно замедляло. Тут нужен темп, чтобы не устать.

Бреду. В морду лица дует мерзкий ветерок. Внутренний голос шепчет, что в доме всё ещё теплая печь.

Сверяюсь по часам. Идти скучно, с непривычки слегка устаю. Берегу дыхание, немного замедляюсь, но не останавливаюсь. Лес слева кончился, начались неровные поля. Ветер со снегопадом усилился. Желудок напоминает, что недурно было бы пообедать. Рано. Надо топать.

После полудня. С очередного пригорка видно, что где-то в километре прямоугольный объект, сквозь снегопад не рассмотреть. Тем не менее сам факт его существования здорово прибавил оптимизма, дошагал на одном дыхании.

Впрочем, ничего, бляха-муха, особенного. Это укрытый снегом до середины массивный передвижной вагончик, вроде строительного. Может, остальная стройплощадка занесена к хренам собачьим. Не суть.

Высаживаю дверь, щелкаю фонарём.

Действительно, четыре пустые двухэтажные кровати, два стола, множество деревянных коробов с инструментами, в углу недорогой телевизор, висит рабочая одежда, на столе замерзшая бутылка «буратино». Пошарил по углам. Кроме запаса сигарет и чая, большого и не до конца севшего фонаря, ничего ценного.

Было довольно много инструмента, взял только лом-карандаш, поместил в гроб. И то не знаю, пригодится ли.

До заката не меньше четырех часов и всё же решил сделать тут привал. Есть небольшой запас дров, но по возможности использовал найденные, в данном случае – безжалостно разгромил два инструментальных ящика.

Можно развести огонь на крыше. Или откопать площадку перед вагончиком. Время есть, выбрал второе. Отбивал крупные кубики, аккуратно помещал на сугробе в виде примитивной стены от ветра. Когда окопался вниз на метр, перестал заморачиваться, просто кидал подальше. До черноты грунты с мёртвой травкой порядка двух метров. Зато ветер не дует.

Есть практическая причина, почему я ночевал в вагончике. И дело не только в том, что он дает небольшую защиту.

Существует такое выражение «вторая природа». Первая родилась «сама», это первозданная природа планеты Земля. Вторая это то, что понастроили и понасоздавали мы, человечество. Бескрайние поля и аккуратные клумбы с бычками, огороды и теплицы, наши города, дороги, гидроэлектростанции и мелиорация, осушенные болота и так далее. Банальный асфальт от горизонта и до горизонта. И, поскольку первая природа совершила решительный блицкриг на вторую, вместе с её создателями, отдаю себе отчет, что мне вообще-то нравилась вторая. Я являюсь её детищем. Люблю асфальт. Люблю здания из бетона, стекла и железа. Полимеры и механизмы. Я не чёртов эльф, который весёлой белочкой прыгает с веточки на веточку, поёт трагические песни и пьет водичку из волшебного ручья без риска подцепить холеру и кишечную палочку. Не орк с гномом, который живет в туннелях, пещерах и прочих метро. Я мать его, человек и мне критически нужны города. Ну, в крайнем случае, скособоченный строительный вагончик.

Глава 4. Ленинская комната

Судьба швыряет тебя из стороны в сторону,

как кусок пробки в вине, откупоренной официантом,

которому ты не дал на чай.

О.Генри

Прежде чем покинуть славный поселок Чехарда, мы похоронили отца и мать Дарины. Да, для неё это было трудно.

Девочка как экскурсовод. Пока шли, рассказывала без умолка, где торговали цветами и как звали хозяйку, про цвет её глаз, а вот тут стоял газетный киоск, здесь магазин зоотоваров, ДОСААФ, автомастерская, биллиардный клуб, отдел полиции.

Сережу таскали с собой. Он пришёл в себя, явно понимал, чего от него хотят, помогал по мере сил, но всё так же молчал. Девочка рассказала, что он сопротивлялся Алевтине, пытался напасть, но она была не так и слаба, к тому же решительна и уверена в себе. Ударила его трубой по гениталиям, потом, пока он корчился, несколько раз по голове. Приковала полицейскими наручниками, которые для чего-то носила в карманах.

Пацан ещё долго ругался, кричал, звал на помощь. Она иногда била его по лицу, по животу, в пах, но он не замолкал два с половиной дня. А потом – перестал говорить. Дарина думала, что он навсегда порвал себе голосовые связки или охрип. Теперь всюду ходил за нами и помогал.

Поскольку большая часть квартир «моего» подъезда уже вскрыты (мной же), провел поиски, стащил всю одежду и обувь примерно их размера. Дарина одела себя и Сережу. Как гигантскую куклу.

Потом сходили к ней домой (там было открыто и, кажется, слегка ограблено). Одели её отца и мать в верхнюю одежду, причесали, привели в порядок. Пока ребенок осталась собирать свои вещи, заодно прощаясь с прошлой жизнью, я вышел, сходил по её указанию в похоронное бюро (она и про это рассказала), нашел там два гроба, волоком притащил, потом в одиночку раскопал сугроб над клумбой у дома, выдолбил широкую яму в самой клумбе.

На всё это я потратил практически весь день.

Поднялся, вместе с Сережей переложили и поправили тела. Спустить аккуратно совсем уж не удавалось, но мы старались. Дарину несколько раз пробивало на слёзы.

И всё же это нужно. Нужна завершенность, нужно чтобы не было стыдно перед мертвыми и ощущения что даже проститься с ними не смог. Что не отправил на покой «как следует».

Я сказал скупые слова. Дарина плакала навзрыд, потом выдавила «прощайте, папочка и мамочка».

Ворона была при нас, только довольно высоко. Тоже молчала.

На следующий день мы вломились в единственный местный спортивный магазин на первом этаже бывшего Дома Быта, где я, наконец, нашел разные варианты компасов, в том числе «наручный». А ещё приличную брезентовую палатку и некоторый приблуды для путешествий, лыжные палки, спортивные сани (открутил оттуда шикарные композитные полозья, переставил на свой гроб), атлас автодорог (дорог как таковых нет, но местность-то осталась), снаряжение для детей. Мелькнула мысль оставить их в Чехарде, но я её отбросил. Надо их куда-то пристроить.

День не окончен, время есть. Оставил детей отдыхать и играть в нашем «гнезде». Вышел. Снег не валит, бросил птице несколько кусков вареной волчатины. На пробу «раскопал» отделение полиции. Взломал оббитую жестью дверь. А что, у них тут уютно, по-домашнему. Почему-то возникло ощущение, что коллектив был дружный и не злой. Постеры висят, стенгазета, окаменевшие цветы на подоконниках, какие-то картины.

Оружейка в дальнем конце коридора. При помощи лома-карандаша смог отжать язычок замка внешней двери, потом с огромным трудом погнуть металл рамы внутренней запорной решетки. Весь взмок. Ушло, по меньшей мере, сорок минут.

Внутри темно. Осветил фонарём. Не так и плохо. Большая часть автоматов АКСУ отсутствовали. Но. Две штуки оставили. Плюс дюжина ПМ, один ПЯ, три короткоствольных ПП-91 «Кедр» и довольно много патронов к ним. У дальней стены оружейки стояла, прислоненная к стене, с какой-то неразборчивой биркой ржавая дурень противотанкового ружья. Надо думать материал уголовного дела, а не действующий экземпляр на вооружении полиции. Хотя кто их знает, сельских полицейских…

В столах много припрятанного барахла вроде пакета семечек, грязных носков, чемоданчика с оторванной ручкой, набитого почему-то тарелками и вилками, каких-то непонятных записей, женской пуховой куртки, погнутого автомобильного бампера. Зачем он тут?

В поисках по самому отделению полиции нашёл неплохой запас кофе и внезапно, тревожный чемоданчик. Странно, его же вроде положено дома держать. Внешне «чемоданчик» представлял собой скорее вертикальную спортивную сумку небольшого размера. Внутри крошечная аптечка, ложка, вилка, расческа, грязный складной нож, почтовые конверты, спички, фонарик (не работает), зубная паста, щетка, три одноразовые бритвы неизвестной марки, швейные принадлежности, черный крем для обуви, одна банка тушеной говядины, труселямбы с замысловатый узором, пустая упаковка от носков, атлас Ленинградской области (нафига он тут?), компас с оторванной стрелочкой, курвиметр, блокнот (на первой же странице синей шариковой ручкой бесталанно нарисована голая женщина).

Были ещё броники, в кабинете начальник бутылка водки «Ельцин», в одном из столов – пять килограммовых пачек соли «Илецкая». Люди странные существа. Но, соль взял. Пригодится.

Действующее оружие и чемоданчик тоже забрал и тихонечко поместил на дно гроба, предварительно упаковав в спортивную сумку «пума» черно-розовой расцветки.

Глава 5. Тьма

- Когда я сказал отцу, что меня напугало

существо в моем шкафу,

он дал мне пистолет 45-ого калибра.

- А что он должен был сделать?

- Мне было девять лет. Он мог просто сказать «Не бойся темноты».

- Шутишь? Её надо бояться!

из сериала «Сверхъестественное»

Вечер.

Мы определенно достигли старинного городка Родимов, но не наблюдали в нём не единого источника света.

За весь день перекинулись дюжиной дежурных фраз, почти всё время молча и остервенело пёрли к цели, ориентируясь по карте и компасам. Он меня называл «сталкером», сказал, что играл в игру, смысл ему вполне понятен. Я его – Соколом.

Сидя в кустах, созерцали старинную брошенную пожарную каланчу или водонапорную башню из обветренного красного кирпича дореволюционной постройки, потому что Кюра решил, что там может быть наблюдательный пункт противника. Ну что, предположение логичное.

Заложив огромную петлю, прошли через лесочек, подобрались вплотную, пролезли внутрь, в один из её темных боковых провалов, поняли, что тут никого, тем не менее поднялись повыше по обледенелым балкам, уселись поглубже от окон, устроили привал с видом на то место, где должен находиться город.

Кюра достал из бокового кармана компактный армейский бинокль с линзами «анти-блик», принялся неторопливо осматривать местность, потом передал окуляр мне.

- Расскажу, что знаю, потом ты. Так и сработаемся, - весомо предложил чеченец и, не дожидаясь ответа, негромко продолжил.

- Разведка это несколько правил. Рассказывай командиру только то, что своими глазами видел, слышал, твердо знаешь. Не надо ничего придумывать, додумывать, предполагать, фантазировать, выдавать желаемое за действительное. Дальше. Не считай противника тупее себя. Это многих погубило. Если враг в пределах досягаемости, то и ты тоже. Можешь обнаружить его, значит и тебя могут. Думаешь, ты охотник, а можешь оказаться и дичью. Недооценивать нельзя. Когда идешь в разведку, ничего не должно звенеть, греметь. Именно поэтому мы прыгали на твердом полу до выхода в рейд. Дальше. Когда крадешься, всё время держишь в голове пути отхода, причем нельзя быть уверенным, что там уже нет засады. Двигаемся скрытно, следов по минимуму, если убьем кого-то, труп прячем, следы заметаем. Лучшее время разведки ночью ближе к рассвету. Понятно тебе? Что ты мне скажешь?

Я осматривал неровности на горизонте, которые должны являться городом, внимательно слушал, одновременно стараясь переварить смысл.

- Сокол, скажу так. Снег и лёд оставляют следы, как ни старайся. Для разведки ночь лучше всего, тут не поспоришь. Если ночью холодно, если нет ветра, звуки распространяются очень далеко и громко. Кашлянул, на несколько километров слышно. Почему, я и сам не знаю. Колдовство. Сейчас легкий ветер и снегопад, они, наоборот, скрывают звук. От мороза все прячутся в норы, кроме волков. Эти заметят, нападут. Хорошо, что у тебя глушитель.

- Сталкер, это не кино, звук выстрела всё равно будет.

- Лучше, чем без него. Если что, я действую топором, ты прикрывай.

- Посмотрим, - хмуро ответил он.

Родимов городишко древний, население, как сказали местные, примерно двадцать тысяч. Дома в основном частные, в один, реже пару этажей. Два прямоугольника центральных улиц - пятиэтажки. Есть и три двенадцатиэтажки, построенные в девяностые. Но почти весь город, это частные домики, некоторые – построены пару сотен лет назад. Это всё нам Дядя Адам рассказал, пока снаряжались. Опросил всех местных. Среди них не было ни одного «родимовца», то есть для них это – соседний город, где «иногда бывали».

Нам бы толковый план или карту города. Но, где её возьмешь? Впрочем, Кюра человек очень упрямый. Достал толстую тетрадь, выдернул оттуда двойной листок и прямо на обледенелой доске стал рисовать то, что мы видим на закате. Посматривая на его художества, продолжил.

- Ладно. Что ещё? Там, где есть живые люди, снег и сугробы дышат. От печей, костров, примусов, даже от свечек идёт дым. Он протапливает щели в любых сугробах и этот дым виден на просвет дрожанием воздуха. Ещё запахи. Дым пахнет. Дрова, бензин, солярка, уголь, горящий пластик, обшивка сжигаемой мебель, краска, всё воняет, когда горит. Немытое живое тело пахнет. А сейчас люди моются редко. Пахнет еда. Если варить кофе, запах будет за километр.

- То есть, - задумался он, - если подойдём к зданию, где окопались зэки, поймём?

- Ночью, в тишине, когда обостряется нюх? Почти наверняка.

- Разведка по запаху. У меня такое впервые. Хорошо, сталкер. Сейчас половина шестого, предлагаю пару часов вздремнуть. Отдохнём и врагам дадим расслабиться.

* * *

Я не уснул. Кюра спал беззвучно, иногда еле заметно сопел, не переставая приобнимать свой автомат. Через два с лишним часа проснулся сам, без будильника, уселся, недовольно и недоверчиво зыркнул на меня.

- Знаешь, Сокол, что для меня самое страшное теперь?

- Что?

- Тьма. Тьма поглотила мир. Там, где раньше мигали поворотники, светили кухонные окна, полыхали мачты освещения, мигали диоды приборов, теперь ничего нет. Любой город, это миллионы огней. Человек буквально создавал вокруг себя созвездия источников света. А теперь тьма пришла, топнула ногой и вместо города Родимов громадная неоднородная мёртвая черная клякса. И эта тьма дышит опасностью, наши предки об этом знали, поэтому у нас инстинктивный страх темноты.