Леденец

1. Леденец

Я ненавидел этого пацана с того самого дня, когда он впервые прошел мимо моего крыльца.

Обычный ребенок. Лет десять, может, одиннадцать. Худой, светлые волосы торчат в разные стороны, на локтях вечно свежие ссадины. Глаза серые, смотрят сквозь тебя, как будто ты — пустое место. Он постоянно ковырял пальцем во рту, вытаскивал оттуда красный леденец на палочке, разглядывал его на свет и снова засовывал. «Петушок» или «Чупа-чупс» — я не разбираюсь в этой детской дряни.

Но дело было не в леденце.

Дело было в запахе.

Когда он прошел мимо, ветер дунул в мою сторону, и я чуть не рухнул с крыльца. Сладкий запах. Приторный, густой, как сироп, который варят из гнилых яблок. Он залез в нос, растекся по языку, и у меня мгновенно засосало под ложечкой. Потекли слюни, и я чуть не блеванул от этого — потому что сладость была мертвой, трупной, как если бы рай провонял моргом.

Я стоял и смотрел, как он удаляется по пыльной улице, сосет свою конфету, и думал: откуда у ребенка такой запах?

А потом меня вывернуло прямо под ноги.

Жена выскочила на крыльцо, увидела лужу и заорала: «Опять напился с утра!» Я не стал объяснять. Я сам не понимал.

В городе все друг про друга знают. Лёша, сын Виталика-зэка и Надьки-выцветшей. Живут на окраине, дом разваливается, зато забор новый — Виталик спилил горбыль на зоне, теперь ставит. Люди говорят, пацан у них странный. Молчит все время, с соседскими детьми не играет, сидит в своей комнате или трется у церкви.

Церковь у нас старая, купола облезли, золото слезло, видна зеленая медь. Поп — отец Александр — мужик толстый, с одышкой, пахнет от него всегда портвейном и потом. Бабки его любят, но я видел, как он после службы за угол сворачивает и в магазин заходит.

Лёша к церкви ходил не как все. Я как-то проезжал мимо на велосипеде, вижу: сидит пацан на паперти, леденец сосет, смотрит на дверь. И не заходит. Сидит и ждет.

Тогда я еще не знал, что он ждет ответа.

Потом, когда всё случилось, я вспомнил один день. Лёше тогда было лет семь. Он сидел на крыльце своего дома и ревел. Громко, на всю улицу. Я проходил мимо, спросил:

— Чего ревешь?

Он поднял голову. Глаза красные, сопли пузырями.

— Мамка сказала, что я не такой, как все. Что меня Бог отметил. А я не хочу!

Я тогда рассмеялся. Детские глупости. Потом Надька выскочила, схватила его за шкирку и утащила в дом. Дверь захлопнулась.

Я забыл об этом. А теперь вспомнил.

2. Жижа

Вениамин Степаныч жил через три дома от меня. Пропойца последней степени. Цирроз у него был в такой стадии, что врачи сказали: готовь вёсла. Желтый, как подсолнечное масло, живот раздуло — он сам его «барабаном» называл. Кожа на животе натянулась до прозрачности, вены синие, как карта реки Волги. Кашлял он так, что из мокроты черные нитки летели. Я заходил к нему как-то бутылку занять, так он меня на пороге чуть не заблевал. Я ушел. Бутылка мне дороже была, чем его компания.

И вот в четверг, числа не помню, сижу я у себя, пью чай с хлебом. Слышу — шум. Выглядываю: к дому Вениамина народ бежит. Я тоже поплелся.

А там Лёша стоит на крыльце, бледный, как мел, и его рвет черной жижей. Прямо на ступеньки. А Вениамин выходит из дома… розовый. Живот плоский, глаза ясные, руки не трясутся. Он выходит, крестится на церковь и говорит: «Чудо! Господь послал!»

А пацан все блюет и блюет. Черное, густое, с комками. И пахнет от этой блевотины так, как пахло от Вениамина, когда он кашлял. И еще чем-то сладким. Тем самым яблочным сиропом.

Я смотрел на Лёшу и видел, что он меняется. Глаза у него стали старые. Уставшие, как у того же Вениамина. И он сунул в рот леденец. Достал откуда-то из кармана, сунул и засосал. Щека вздулась.

Тут до меня дошло: он забрал болезнь. Проглотил ее. А теперь заедает.

В тот же день к Лёше пришли первые люди. Те, кто видел Вениамина своими глазами. Они стояли у калитки и просили. Лёша сидел в доме и молчал.

А на следующий день пришел отец Александр.