Леди и Констебль: невероятные приключения в Уайтчепеле.

Глава 1. О тумане, трупах и прочих неудобствах, подстерегающих порядочную женщину на пути к карьере.

Лондон, октябрь 1888 года, район Уайтчепел.

Лондон в восемьдесят восьмом не был городом. Он был болезнью. Болезнью хронической и запущенной, с периодическими приступами лихорадки, которые называли то промышленным подъемом, то строительным бумом, а по сути очередной волной горячки, сотрясавшей огромное, распухшее от собственной важности тело. И как любая запущенная болезнь, Лондон имел свои гнойники. Самым зловещим из них считался Уайтчепел.

Осенью тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года Уайтчепел разлагался. Медленно и основательно, как могут только старые районы, видевшие слишком много всего, чтобы хоть чему-то удивляться. Как объяснить его запах? Смесь дешевого угольного дыма, лошадиного навоза, прогорклого жира из дешевых забегаловок и, поверх всего этого, въедливый, сладковатый душок немытых тел, которых здесь было больше, чем крыс. А крыс, надо заметить, было много. Они чувствовали себя полноправными хозяевами, шныряя по сточным канавам и подворотням с деловитостью заправских биржевых маклеров, только цели у них были попроще: еда, тепло и возможность не быть раздавленными колесом проезжающей повозки.

Туман поднимался от Темзы жёлто-серой жижей, которая забивалась в легкие и оседала на стенах доходных домов коркой, напоминающей запекшуюся грязь. Он сочился из щелей, клубился во дворах-колодцах, заползал в каждую подворотню, где ютилась нищета.

Тусклые пятна газовых фонарей, которые должны были освещать улицы, только гуще нагоняли тьму, создавая вокруг себя дрожащие, болезненные ореолы, в которых тени людей искажались до неузнаваемости, превращая прохожих в горбунов, калек и чудовищ.

В этом тумане каждый был сам за себя. И каждый мог оказаться кем угодно.

Этот район жил по своим законам. Здесь кипела своя, параллельная жизнь, о которой приличные обитатели Мэйфера предпочитали не знать, а если и знали, то делали вид, что это где-то далеко, куда не долетают звуки благопристойных экипажей. Здесь торговали чем угодно: телом, душой, краденым товаром, сомнительным зельем в мутных бутылках. Здесь можно было найти ночлег за несколько пенсов, если, конечно, вас не смущала компания из полудюжины таких же оборванцев и запах, от которого у непривычного человека слезились глаза.

Здесь можно было исчезнуть, легко и без следа, как будто вас и не было никогда. Многие исчезали. И никого это особенно не волновало.

Днем улочки еще пытались имитировать жизнь. Торговцы надрывали глотки, расхваливая полусгнивший товар. Полуголые, чумазые дети с криками носились по лужам, перемешанным с угольной пылью. Женщины в грязных фартуках переругивались, выбивая тряпки или выливая помои прямо под ноги прохожим. Но с наступлением сумерек, когда туман сгущался настолько, что собственной руки не было видно, Уайтчепел превращался в трясину, засасывающую всякого, кто имел неосторожность оказаться здесь после заката. Это было царство нищеты, пьянства и темных делишек, где человеческая жизнь ценилась дешевле глотка джина.

С наступлением сумерек город отдавал себя ночи. И ночь здесь была хищницей.

Эта ночь была особенно густой. Туман навалился на город рано, еще до захода солнца, и к полуночи Уайтчепел утонул в нем по самые крыши. Фонарщики зажгли лампы, но свет их едва пробивал желтую взвесь, создавая вокруг себя дрожащие, призрачные пятна, в которых плясали тени.

Она шла по Бакс-Роу, подоткнув юбку, чтобы не мести подолом грязь. Шла она быстро, но без особой цели. Цель у нее была всегда одна — заработать на ночлег и на пинту джина, чтобы забыть, где ты и кто ты, хотя бы на несколько часов.

Обычная, рядовая проститутка каких в Уайтчепеле были сотни. Молодая? Нет. Сорок лет для женщины ее ремесла возраст глубокой старости. Жизнь на панели съедала. Она ещё не была старухой, но молодость давно истаяла в сырых подворотнях, растворилась в дешевом пойле, исчезла под тяжёлыми телами клиентов, которым было плевать на имя и на лицо. Теперь она была единицей товара. И знала это.

Её звали Мэри Энн, но для всех она была просто Полли. Полли, каких много. Полли, которую никто не будет искать. У нее была семья когда-то? Возможно. Но теперь эти воспоминания казались такими же туманными и нереальными, как огни фонарей. Были дети? Может быть. Может быть, нет. Она уже не помнила точно, да и не хотела помнить, память приносила только боль, а боль глушилась спиртным осадком из ближайшей забегаловки.

Той ночью Полли была пьяна. Не в стельку, ведь на работе нельзя совсем терять контроль, иначе обворуют, убьют, либо то и другое вместе. Но ровно настолько, чтобы в голове стоял приятный, ватный звон, чтобы мир вокруг казался не таким отвратительным, а собственное тело не таким изношенным и чужим. Она искала клиента или просто теплое место, где можно переждать проклятую ночь. Денег на ночлег у нее, кажется, не было, последние пенсы ушли пару часов назад. Значит, надо было работать.

Кто-то окликнул ее из тумана. Негромкий и спокойный голос, с какими-то странными интонациями. Может, приезжий? Может, из тех, кто побогаче, забрел в трущобы в поисках дешевых и запретных удовольствий? Такие иногда попадались. С ними было и проще, и опаснее. Проще, потому что они не знали здешних расценок и могли заплатить больше. Опаснее, потому что с ними никогда не знаешь, чего ждать. От отчаяния они могли быть жестоки, а от страха непредсказуемы.

Вглядываясь в желтую муть Полли остановилась. Сначала появилось темное пятно, потом очертания пальто и шляпы. Мужчина. Один. Стоит, прислонившись к стене, как будто ждет кого-то.