Леди-иномирянка

Глава 1

За окном бушевала непогода. Дождь хлестал по мутным от брызг стеклам, перемежаясь с колючей крупой, которая цокала по подоконнику, как мелкие камешки. Ветер выл в трубах и застревал в щелях ставен так, будто хотел сорвать кровлю и унести ее в черную пелену неба. Последние осенние дни, пахнувшие прелой листвой и сырой землей, сменились резкими морозами, и первый снег, хоть и укрыл землю неровным белым саваном, радости никому не принес. Старики в деревнях шептались у огня, что это к долгой и снежной зиме, и в их сдавленных, полных суеверного страха словах, которые до меня доносили слуги, я слышала явную тревогу.

Я грелась у камина, прижимая ладонями теплую фаянсовую чашку с душистым травяным отваром, и смотрела, как тени от языков пламени пляшут по грубо отесанным каменным стенам. Единственное, что меня утешало в этот вечер, — это мысль, что урожай всё же успели собрать, вырвав его у наступающей стужи. Позавчера, в слякоть и пронизывающий ветер, выкопали последнюю картошку из черной, липкой земли, и управляющий Алек, отряхивая грязь с плаща, доложил коротко и по-деловому, что поля чисты. Значит, хоть с этим вопросом покончено. У нас в глубоких каменных подвалах стояли ряды бочек с соленьями, кислым щавелем и хрустящими огурцами, лежали тугие мешки с мукой грубого помола, висели темные, почти черные полосы вяленого мяса, пропитанного дымом и солью. Экономка Эльза, перебирая ключи у пояса, заверяла ровным, будничным голосом, что запасов хватит до самой весны. Мы в замке, за толстыми стенами, скорее всего, не умрем с голоду.

Но на этом хорошие новости и заканчивались.

Главной, изматывающей душу бедой были весенние набеги. Едва сходил снег, обнажая пожухлую, холодную траву, на деревни набрасывались голодные, отощавшие за зиму волки, а порой и медведи-шатуны, и — что было куда страшнее — степные орки на своих низкорослых, выносливых конях. Алек, обычно скупой на слова, говорил, сжимая кулаки, что те хуже любых хищников. Звери, движимые голодом, не вламывались в дома, не крушили утварь и не вытаптывали посевы с такой осмысленной, наслаждающейся разрушением жестокостью. Для орков люди Приграничья были просто дичью, двуногим скотом, и ни слезные уговоры, ни тупые угрозы местных, обедневших дворян на них не действовали. Император же в своей далекой, утопающей в зелени и мраморе столице предпочитал не вмешиваться, оставляя нас на растерзание судьбе, и от этой мысли внутри меня, в самой глубине грудной клетки, клокотала беспомощная, горькая злость.

Разоренные, обугленные деревни восстанавливались годами, если их щадили в следующие весны. Крестьяне, потерявшие кров и родных, бежали куда глаза глядят, бросая даже могилы предков. Их господа, оставшись без рабочих рук и оброков, медленно, год за годом, разорялись, продавая последнее серебро. К оркам прибавлялись болезни — гнилые лихорадки, повальные простуды, косившие стариков и детей, а иногда, словно черная туча, накатывала и чума, против которой у здешних лекарей с их кровопусканиями и сушеными травами не было никакого спасения. Вечными, неотвязными спутниками жизни здесь были долги, неурожаи и леденящий, повседневный страх. Даже короткая поездка за пределы замка, в соседнее поместье, была смертельным риском: в дороге, на размытой колеями или занесенной снегом лесной тропе, можно было запросто угодить в пасть к нежити или иной твари, выползшей из чащобы.

Если бы меня спросили о плюсах жизни в Приграничье, я бы, помолчав и собравшись с мыслями, пожалуй, назвала только чистый, острый, как лезвие, воздух да простую, натуральную пищу. И всё. Недаром самое горькое и обреченное проклятие в этих краях звучало как пожелание: «Чтоб тебе в Приграничье жить!». Наш край был всего лишь буфером, живой, страдающей стеной между сытой Империей и бескрайними, ветреными степями, кишащими орками, а за ними — в черных скалистых горах — и куда более страшными троллями.

Меня отвлек от мрачных дум настойчивый, тяжелый стук в дубовую, окованную железом входную дверь, прозвучавший сквозь вой ветра. Я услышала торопливые, пришлепывающие по каменным плитам шаги служанки, потом скрип массивных петель, заглушённый говор, и вскоре та же служанка, слегка запыхавшись, появилась на пороге моей комнаты, и от нее потянуло сырым холодом.

— Вас просят в холл, госпожа. Там… гости, — в ее тихом, сдавленном голосе слышалась растерянность, почти испуг.

Я отложила чашку, уже почти остывшую, и, сгладив складки на простом шерстяном платье, вышла.

В просторном, слабо освещенном холле замерла картина, от которой у меня на миг остановилось дыхание.

У порога, на потертом от множества ног ковре, ведущем в глубь холла, стояли трое. Трое молодых мужчин, чей безупречный и ослепительно дорогой вид так явно, почти оскорбительно, контрастировал с моим скромным, опаленным ветрами и бедностью замком, пропахшим дымом, влажным камнем и кислой похлебкой. И они, не обращая ни малейшего внимания на притихшую в тенях прислугу, горячо, возбужденно спорили между собой, и их слова звенели под высокими, закопченными сводами.

Первый был драконьей крови — это читалось в каждом его движении, исполненном древней, неспешной силы. Золотистые переливы мельчайшей чешуи на висках и смуглой шее мерцали в свете факелов, а в узких, вертикальных зрачках, цвета расплавленной меди, плясали настоящие язычки пламени. Его плащ из тяжелого, темно-бордового бархата, отороченный, казалось, настоящим жемчугом и серебряной нитью, стоил, я знала точно, больше, чем весь мой годовой урожай со всех полей.

Второй, высокий и широкоплечий, с хищной, готовой в любой миг сорваться в погоню грацией в движениях, источал диковатую, звериную энергию оборотня. Даже в человеческом облике от него, как волна, веяло сыростью осеннего леса, холодом лунных полян и запахом шерсти. Его богатый камзол из темно-зеленого сукна, стянутый ремнями с массивными пряжками, лишь подчеркивал, а не скрывал эту сдерживаемую необузданную силу; казалось, ткань вот-вот лопнет на его напряженных плечах.

Глава 2

Я, Ирина Викторовна Агартова, тридцативосьмилетняя «старая дева» и бывший мелкий клерк из мира, где самое страшное — это отчет перед кварталом и начальник-самодур, стояла в холле своего замка и смотрела на троих фантастических существ, заявивших с непоколебимой уверенностью, что я — их невеста.

Внутри все просто оцепенело, будто промерзло насквозь вместе с ноябрьским ветром. Где-то на задворках сознания, уже привыкшего за это время к реальности орков и нежити, жалко зашевелился призрак моей прошлой жизни: унылый офис с пыльными мониторами, одинокая квартирка с видом на серые трубы, гложущее ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то далеко-далеко мимо. А теперь — дракон, оборотень и вампир. И все трое, со всем своим могуществом и славой, — за меня, за провинциальную помещицу с пустыми закромами.

Ирония судьбы была настолько чудовищной и плотной, что мне физически захотелось сесть на ближайшую дубовую скамью и закурить, хотя я бросила эту привычку еще на Земле, в попытке начать все «с чистого листа». В том мире меня не замечали, здесь — за меня спорят мифические создания, чей один отутюженный рукав или резная пряжка стоит, я чувствовала это костями, больше, чем все мое нищее имение, вместе с людьми и скотом.

Дракон в бархате и жемчугах говорил о договоре предков, скрепленном на веки вечные. Оборотень с горящими янтарными глазами — о клятве, данной под полной, серебряной луной. Вампир, холодный и прекрасный как ледяная скульптура, — о кровном договоре, чьи чернила, казалось, еще не высохли.

Я слушала этот оглушительный абсурд, и первым чистым, ясным чувством, пробившимся сквозь онемение, стала не растерянность, а глубокая, всепоглощающая усталость и острая, как игла, подозрительность. У меня не было ни родни, ни могущественных покровителей, я была здесь совершенно одна, случайная душа в этом теле. Вся моя сомнительная ценность заключалась лишь в этих бедных, вечно разоряемых, продуваемых всеми ветрами землях на самом краю света. И вдруг — такое ослепительное, невероятное внимание со стороны тех, кто даже здесь, в моем холле, явно смотрел на меня и мой быт с высоты своих веков и богатств.

«Ирина, старушка, — саркастично пронеслось в голове. — Ты на Земле максимум что могла привлечь — это скучающего коллегу на корпоративе, да и то после третьего бокала пунша. А здесь… Здесь явно пахнет не женихами, а большой политикой. Или очень старой, и очень большой аферой».

Я сложила руки на груди, чувствуя, как грубоватая, потертая на сгибах шерсть моего простого рабочего платья неприятно трется о мозолистые пальцы. Мой голос, когда я наконец открыла рот, прозвучал тише и более хрипло, чем я ожидала, но, кажется, достаточно твердо, без тени подобострастия:

— Простите, милорды, но вы, должно быть, ошиблись адресом. Я — Ирина Агартова, и только. У меня нет ни живых родственников, ни знатного рода, а в приданое я могу предложить лишь внушительные долги, пару сожженных орками деревень, которые еще предстоит отстроить, и стратегические запасы соленых огурцов в подвале. Скажите на милость, кто из ваших мудрых и могущественных предков был настолько… недальновиден, чтобы пообещать вам это?

Трое мужчин стояли, не двигаясь с места, будто вросли в каменные плиты пола, и их спор, лишь на миг прерванный моими словами, тут же набрал новые обороты. Слова «договор», «судьба», «нерушимая клятва» летали по холлу, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как непослушные, горячие искры из моего камина. Они абсолютно не слышали ни меня, ни моих попыток втолковать им вопиющую абсурдность происходящего. В их глазах — драконьих, звериных, бесстрастно-ледяных — горела одна и та же уверенность фанатиков, наконец-то увидевших долгожданную, почти мифическую цель.

И именно в этот момент у меня окончательно сдали нервы. Не от страха перед их силой, а от бессильной, едкой ярости. У меня и так забот выше крыши, каждая — вопрос выживания: чтобы люди не померли с голоду этой зимой, чтобы орки не вырезали всех под корень весной, чтобы крыша над зерновым складом не протекла до того, как ударят морозы. А тут — этот нелепый, шумный цирк с принцессами на горошине, разыгранный не в том месте и не с теми актерами.

«Ладно, Ирина Викторовна, — мысленно, с тяжелым внутренним вздохом, сказала я себе. — Раз уж не выгоняешь силой — приходится соблюсти жалкие формальности гостеприимства. Хоть бы не сожгли, не разорвали и не разнесли замок до основания от обиды, что их «невеста» в заплатанном платье».

Я резко, почти по-канцелярски, подняла руку, жестом, каким когда-то останавливала болтливых коллег, требуя тишины. К моему собственному удивлению, они на секунду смолкли, уставившись на меня с выражением, в котором смешались нетерпение и легкое недоумение.

— Милорды, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. — Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке — недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас — отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и — самое главное — с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья — это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Глава 3

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной — это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов — густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.

Они представились с ледяной, отточенной вежливостью, от которой по спине побежали мелкие, противные мурашки.

— Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий и смотритель Пламенных архивов, — произнес дракон, и в его вертикальных, узких зрачках, как в крошечных зеркалах, отразилось и заплясало желтое пламя свечи. Его тонкие, изящные пальцы с идеально остриженными бледно-золотистыми ногтями лежали на крае стола, намеренно не прикасаясь к простой, грубой посуде.

— Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины в Соборе Вечной Ночи, — отозвался вампир, делая легкое, почти незаметное движение белой, будто фарфоровой рукой. Его улыбка была холодной, точной и безжизненной, как хирургический надрез.

— Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор, — сказал оборотень, и его голос звучал низко, с хрипотцой, и казалось, будто он чуть рычит на глубоких согласных. Он, в отличие от остальных, с видимым, почти животным аппетитом принялся за еду, не глядя на ее простоту.

Мне дико хотелось спросить, что все эти блестящие, невероятные титулы делают за моим покосившимся столом в этом полуразрушенном замке, но я лишь молча кивала, сохраняя на лице маску невозмутимого, усталого спокойствия. А потом они начали.

Один за другим, с торжественной медлительностью, будто участвуя в изысканном аукционе, они извлекли из складок своей роскошной одежды документы. Не обычные свитки пергамента, а что-то совсем иное, дышащее магией и древностью: у Ричарда — тонкая, почти прозрачная пластина изумрудно-зеленого, мерцающего изнутри камня, испещренная светящимися золотыми письменами, которые плавно перетекали по поверхности. У Дартиса — лист странной, неестественно белой и гладкой кожи, исписанный густыми, чернилами цвета запекшейся крови, которые, казалось, еще не до конца высохли. У Чарльза — сверток из грубой, пахнущей смолой и лесом коры, испещренный глубокими, выжженными углем символами.

И каждый начал внятно, не торопясь, зачитывать пункты своим чистым, металлическим, глуховатым или ледяным голосом. И в каждом неземном документе, с пугающей точностью, фигурировало мое полное, земное имя. Ирина Викторовна Агартова. Абсолютно точно. Без малейшей ошибки в одной букве или отчестве.

Меня бросило в ледяной, липкий пот, проступивший под грубой тканью платья, а следом, из самой глубины желудка, обдало жаром немой, бессильной ярости. Это было невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно в логике этого мира, куда я попала.

Но последний удар, прозвучавший из их уст, был самым подлым, самым личным и оттого самым болезненным.

— …и, в соответствии с волей сторон, дающих обет, а именно: отца, Артаниэля Вечного, и матери, Лианны из рода Серебряных рос, именуемых также Странниками… — размеренно читал Ричард, водя пальцем по светящимся строчкам.

— …родители невесты, известные как Странники меж берегов, Вель и Ираэль, что подписали сей договор кровью и памятью… — поправил его Дартис, не отрывая своего пронзительного, всевидящего взгляда от моего лица.

— …клятва, данная моему предку, Вольфгару, родителями девицы, сущностями из-за Туманной грани, в ночь двойной луны… — поддержал Чарльз, отломив с хрустом еще один кусок хлеба, и его слова прозвучали так буднично, словно он говорил о погоде.

У меня резко зазвенело в ушах, а комната поплыла перед глазами. Родители. Сущности. Странники. Эти… эти… кто бы они ни были, назвались моими родителями. Моими настоящими, кровными родителями, которых у меня никогда не было и быть не могло. Которые бросили меня, младенца, на холодных ступенях детского дома на Земле, даже не оставив записки.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и живой узел из невыплаканных детских обид, горькой взрослой тоски по чему-то, чего никогда не существовало, и теперь — белой, чистой, всесжигающей ненависти к этим троим незнакомцам, посмевшим вот так, спокойно и деловито, всучить мне фальшивую, купленную и проданную семью в качестве одного из пунктов магического договора. Они купили меня. Или… кто-то, назвавшись моей кровью, продал мое будущее. Трижды. И теперь я должна была расплачиваться.

Я сидела, окаменев, сжимая в коленях под грубой скатертью кулаки так, что короткие ногти впивались в загрубевшие ладони, оставляя полумесяцы следов. Голос, когда я наконец заговорила, звучал чужим, плоским и безжизненным, будто доносился из-за толстого стекла:

— Полагаю, оригиналы… этих документов… при вас? Для детального изучения.

Они переглянулись, и в воздухе между ними снова запахло молчаливым, острым соперничеством, почти слышным треском.

— Разумеется, — первым, не моргнув, ответил Дартис, и его пальцы чуть коснулись края того листа белой кожи. — Копии, заверенные печатью моего Дома, я могу предоставить вам немедленно.

Глава 4

правдой. Чем дольше я вчитывалась в эти странные, самоосвещенные письмена на камне, гибкой коже и шершавой коре, которые чудесным образом складывались в понятные мне слова, тем сильнее сжималась тупая, давящая тяжесть в висках. Ни подчисток, ни помарок, ни двусмысленностей. Четкие, выверенные столетиями формулировки, имена, магические печати, излучавшие едва уловимое, но неоспоримое сияние, от которого в воздухе стояло легкое жужжание. И моё имя. И эти… «родители». Ни одной зацепки, ни одной микроскопической щели, куда можно было бы всунуть лезвие здравого смысла или сомнения.

Когда глаза начали предательски слипаться, а золотые, кровавые и угольные буквы поплыли перед взором, я с глухим раздражением отшвырнула пластину в сторону. Она глухо, с неожиданно тяжелым звуком, стукнула о грубую древесину стола. Бесполезно. Голова была тяжёлой, будто налитой горячим свинцом, а в груди пусто и холодно.

Сон, когда он наконец накатил черной, вязкой волной, был беспокойным и бессвязным. Мне снились обрывки, не связанные нитью: строгое, усталое лицо воспитательницы из детдома, которое вдруг расплывалось и становилось незнакомым, прекрасным лицом с серебряными, бездонными глазами из договора; бесконечные линолеумные коридоры офиса, уплывающие в серый, плотный туман; навязчивый стук голых веток по стеклу, неотличимый от скребущихся о раму тонких, костлявых когтей. Муть, от которой просыпаешься разбитой, ещё более уставшей, чем легла.

Я открыла глаза. Серый, водянистый утренний свет едва пробивался сквозь мутноватую слюду оконного переплета. Голова гудела и пульсировала в висках, словно после плохой, дешевой выпивки, а на душе скреблись ледяными когтями кошки. То самое знакомое, мерзкое чувство, когда просыпаешься и первым делом, еще даже не пошевелившись, вспоминаешь всё самое худшее, что есть в жизни. А сегодня к обычному, привычному набору в виде долгов, тревожных сводок и вечной угрозы орков прибавились три магических аристократа, претендующих на мою руку и, по сути, на всё мое существование, на основании этих безупречных, чудовищных фальшивок.

С трудом оторвав тяжелую, ватную голову от жесткой, набитой сеном подушки, я села на кровати. Во рту был противный, горько-медный привкус, а тело, кажется, за всю ночь не отдохнуло ни секунды, будто я таскала камни. Я потянулась к глиняному кувшину с ночной водой, сделала несколько тепловатых, безвкусных глотков, но это мало помогло. Настроение было отвратительным, чёрным и липким, как свежий дёготь, обволакивающим изнутри.

Где-то внизу, в глубине замка, уже начинала шевелиться приглушенная жизнь: отдаленный лязг засова, скрип двери, сдержанные шаги. А мне нужно было заставить себя встать, умыться, натянуть на лицо маску спокойной и уверенной хозяйки и снова, на свежую голову, встречаться со своими «гостями». От одной этой мысли голова заболела ещё сильнее, сдавив виски обручем.

Мыться при помощи служанки в большом железном чане, в небольшой ванной комнате рядом — это та часть здешней жизни, к которой я так и не смогла привыкнуть до конца. Особенно сегодня, когда хотелось лишь закутаться в одеяло и не видеть никого. Вода была горячей, пар разгонял тяжесть в голове, но не мог смыть внутреннее, засевшее глубоко в костях напряжение. Лита, моя тихая служанка, молча и аккуратно помогала, видя мой угрюмый, отрешенный вид и избегая встретиться взглядом. Я чувствовала себя не хозяйкой, а безвольной куклой, которую наряжают и готовят к очередному нелепому и опасному представлению.

Я выбрала самое простое и прочное из относительно приличных домашних платьев — темно-зеленое, плотное шерстяное, без кружев, вышивки и прочих лишних украшений. Оно не требовало тугого корсета, сидело свободно и позволяло дышать полной грудью. Сегодня нужно было хоть какое-то, даже иллюзорное, ощущение брони, хоть тень физического контроля и удобства.

Спускаясь по скрипучей, знакомой до последней ступеньки лестнице, я уже издалека слышала приглушенные, но оттого не менее отчетливые голоса, доносившиеся из-за двери столовой. Они уже были там. Все трое. Их присутствие ощущалось даже сквозь толщу двери.

Я остановилась в дверном проеме на какой-то миг, ловя их на мгновенной, непринужденной сцене, пока они меня не заметили. Они сидели за длинным столом, накрытым к завтраку более чем скромно: грубый хлеб, тонко нарезанная домашняя ветчина и так же покромсанный сыр, простая овсяная каша в глиняной миске. Мои «женихи» выглядели так, будто сошли со страниц дорогого иллюстрированного романа, попав в грязную черно-белую гравюру. Их одежда — даже в этом, казалось бы, скромном утреннем варианте — была безупречного, бесшовного кроя. Она была сшита из тканей, которые, казалось, сами излучали мягкий свет: матовый шелк, тончайшая шерсть, бархат, поглощающий тени. Они резко, болезненно для глаза контрастировали с потертым, исчерченным ножами деревом стола, побелевшими от времени и сырости штукатурными стенами и тусклым оловом посуды.

Ричард сидел с прямой, почти церемониальной осанкой, его спина не касалась спинки простого стула. Он не прикасался к еде, лишь медленно, с едва слышным скрежетом, помешивал серебряной ложкой в полупустой фаянсовой чашке, будто размышляя о процессе как о сложном ритуале. Его взгляд, устремленный в окно, был рассеянным и тяжелым.

Дартис отломил крошечный, идеально ровный кусочек хлеба кончиками белых, изящных пальцев и изучал его с видом ученого-естествоиспытателя, разглядывающего под лупой неизвестный биологический образец. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра и лишенными всякой суеты.

Чарльз был единственным, кто завтракал с неподдельным, почти животным аппетитом, накладывая себе щедрую, дымящуюся порцию каши и смачно откусывая от ломтя хлеба с ветчиной. Он выглядел наиболее «домашним» из них, если не считать той дикой, первозданной энергии, которая исходила от него волнами и которую он, казалось, с большим трудом сдерживал, сидя за столом, — будто хищник, притворяющийся ручным.

Глава 5

После невыносимой, затянувшейся паузы за завтраком я с почти физическим облегчением отодвинула тяжелый дубовый стул, и его ножки с противным скрежетом прошлись по каменному полу.

— Прошу простить меня, милорды, — сказала я, вставая. Голос звучал нарочито деловито, почти канцелярски. — Зима на пороге, и дела в имении, как вы понимаете, не ждут. Располагайтесь, пожалуйста, в библиотеке или в зале, как вам будет угодно. Если потребуется что-либо — служанки к вашим услугам.

Я не стала ждать их ответов, не стала ловить их взгляды, просто коротко кивнула и вышла из столовой, чувствуя, как три пары глаз — пламенных, пронзительных, звериных — прилипли к моей спине и провожали до самого дверного проема. В холле, где уже гулял утренний сквозняк, принесший запах мокрого снега снаружи, ждал Алек, мой управляющий, в своем вечном потертом кафтане. В руках он сжимал знакомую кипу потрепанных, засаленных бумаг и вощеных табличек. Он молча, понимающе кивнул мне в сторону кабинета, и мы двинулись туда, не обменявшись ни словом.

Кабинет был моей настоящей, нерушимой крепостью. Небольшая комната с толстыми, пусть и немного кривыми стенами, заставленная грубыми дубовыми полками, доверху забитыми конторскими книгами, и массивным столом, заваленным потрепанными картами, отчетами о сборе, образцами зерна в холщовых мешочках и засохшими перьями. Здесь устойчиво пахло пылью старых фолиантов, кисловатым пергаментом, воском от оплывших свечей и сухими травами, разложенными против моли — знакомый, успокаивающий, простой запах неоспоримой реальности.

Я с глухим стоном присела в свое кожаное кресло, протёртое до блеска, жестом пригласив Алека. Он, кряхтя, опустился на низкий табурет напротив, аккуратно раскладывая перед собой на столе свитки и таблички, испещренные его твердым, угловатым почерком.

— Ну? — спросила я, с почти чувственным наслаждением чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец расслабляются, а позвоночник принимает удобное, ссутуленное положение. Здесь не нужно было держать церемонную осанку или прятать усталость под маской вежливости.

— Проблемы, госпожа, как всегда, сами нас находят. Мельничное колесо треснуло по старому шву, нужно менять центральный вал, пока река совсем не встала и можно подогнать плот. Плотники говорят, надо срочно выписывать железную оковку из города, своих кузнецов на все не хватает, да и уголь нынче дорог.

— Выписывай. Считай точно, сколько надо, и прикинь, сколько зерна или шкур можем отдать в уплату, если свободного серебра в сундуке опять не хватит.

Он кивнул, делая резкую пометку углем на краю таблички. Мы погрузились в привычный, почти медитативный ритм: обсуждение ремонта просевшего угла в дальнем амбаре, проверка состояния санного полоза и запасных оглобель к зиме, скрупулезный учет последних подвод с сеном, пригнанных с дальних лугов. Алек докладывал монотонным голосом о запасах дров в поленницах, о том, что в деревне у стариков Шмидтов снова протекает соломенная крыша, и о необходимости срочно закупить еще несколько мешков соли для засолки будущей зимней дичи и свинины.

Я слушала, кивала, делала короткие распоряжения, и понемногу тягучая, свинцовая тяжесть в голове отступала, сменяясь привычной собранностью. Здесь все было понятно. Конкретно. Ломается — чинится. Не хватает — считаем, выкручиваемся, ищем замену. Здесь не было магических договоров на светящемся камне и загадочных «родителей»-странников, только приближающийся ледяной ветер зимы и простая, жесткая необходимость ее всем вместе пережить.

— И последнее, госпожа, — Алек негромко кашлянул и понизил свой хрипловатый голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. — С этими… вашими гостями. Люди в кухне и на конюшне шепчутся, как осиные рои. Девчонки-служанки от страха и любопытства чуть со стола посуду не роняют, когда мимо проходят. Надолго они к нам пожаловали?

Я глубоко вздохнула, откинувшись на жесткую спинку кресла и уставившись в потолок с паутиной в дальнем углу.

— Не знаю, Алек. Искренне не знаю. Пока они здесь — обеспечь им всё необходимое по минимуму: еду, дрова, горячую воду. Но без всяких излишеств, ты меня понял. И пусть экономка Эльза присмотрит за девками повнимательней, чтобы лишнего не болтали и под стол от страха не прятались. Это, увы, тоже наша новая хозяйственная проблема. Как нашествие полевых мышей, только покрасивее.

Он фыркнул, проводя рукой по щетине на щеках, но кивнул с пониманием. Для него степные орки были предсказуемой, сезонной напастью, как град, а вот визит трех сверкающих иноплеменных аристократов — событие из ряда вон, сродни падению огненного метеорита прямиком на огород с капустой.

Когда он, собрав свои бумаги, вышел, притворив за собой плотную дверь, я еще некоторое время сидела в полной тишине, лишь изредка потрескивали угли в камине. Я водила пальцем по потрескавшейся, местами заштопанной воском, самодельной карте своих земель, висевшей на стене. Эти чернильные линии, извивы речушек и точки, обозначавшие деревни, были настоящими. Кровно своими. Выстраданными. И никакой дракон в жемчугах, вампир в бархате или оборотень с титулом не могли просто так, по мановению пера, вписать себя в эту карту, в эти поля и леса, без моего на то согласия. Эта мысль, упрямая, простая и твердая, как вбитый в дубовую плаху гвоздь, наконец прогнала последние остатки ночного кошмара. Пусть себе спорят у камина в гостиной о древних договорах и клятвах. А мне надо было думать о цене на соль на ярмарке в городке и о треснувшем дубовом вале для мельницы. Это было хоть и тяжело, до седьмого пота, но честно и понятно.

Глава 6

В гостиной повисло тягучее молчание после моих слов, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Его нарушил Дартис. Он плавно отложил книгу на резной столик, сложил бледные, тонкие пальцы изящным домиком и устремил на меня тот самый пронзительный взгляд, который, казалось, физически ощущался на коже, словно легкое прикосновение лезвия.

— Ваша житейская прагматичность, несомненно, достойна восхищения, миледи, — начал он, и его бархатный, глуховатый голос таил в себе отчетливую стальную нить нетерпения. — Однако время, как известно, самый неумолимый кредитор. Неопределенность… вредит любым, даже самым прочным делам. Было бы разумно с вашей стороны обозначить свои предпочтения. Хотя бы в общих чертах, чтобы мы понимали вектор дальнейших… действий.

Ричард медленно, словно с некоторым усилием, кивнул, и его золотистые, узкие зрачки сузились до тонких щелочек, отражая язычки пламени.

— Герцог, как всегда, точен в формулировках. Затягивание решения редко идет на пользу ни одной из сторон. Мы выполнили свою часть обязательств, явившись сюда согласно букве и духу договора. Теперь, миледи, ваш ход. Шахматная терминология, полагаю, вам знакома.

Чарльз с силой оттолкнулся от каменного косяка камина, прислонившись к нему всем телом, и скрестил мощные, покрытые тонкой тканью рубахи руки на широкой груди. Его поза дышала скрытой силой и нетерпением хищника в загоне.

— Да чего тут до бесконечности думать? Дело-то простое, как дубина. Выбирай кого-то из нас, да и концы в воду. А то тут сидеть, в четырех стенах твоих — только зря время, которого и так в обрез, терять.

Внутри у меня все резко и болезненно сжалось в тугой, горячий комок глухого раздражения. Их коллективное давление было почти осязаемым, оно висело в воздухе тяжелым, пряным запахом чуждой магии и непоколебимой уверенности. Они искренне считали, что я должна немедленно, как на ярмарке, выбрать одного из них, как отборный товар на полке, и всё лишь потому, что так было начертано в их безупречных старых бумагах. Желание послать их всех куда подальше, в их драконьи ущелья, вампирские замки и оборотничьи лощины, было таким острым и внезапным, что я чуть не поперхнулась собственным дыханием.

Я сделала глубокий, почти шумный вдох, собирая в кулак всю свою накопленную за годы сдержанность и волю.

— Милорды, — сказала я тише, но заставила каждый звук прозвучать четко и ясно, как удар молотка по наковальне. — Вы предлагаете мне выбрать мужа. Пожизненного спутника и, согласно духу ваших документов, повелителя этих земель, основываясь исключительно на договорах, подписанных кем-то, кого я не знаю, от моего имени, которого я никогда не давала и дать не могла.

Я медленно, преодолевая внутренний трепет, посмотрела на каждого по очереди: на холодную мраморную маску вампира, на надменное, чешуйчатое лицо дракона, на диковатую, ожидающую морду оборотня.

— Я не знаю вас. Вы не знаете меня. Вы видите перед собой лишь хозяйку бедного, захолустного поместья в поношенном платье, озабоченную ценами на соль и запасами дров. А я вижу трех могущественных, древних и совершенно чужих мне незнакомцев, чьи истинные мотивы и цели для меня — дремучий, темный лес. Браки по расчету — дело в ваших кругах, полагаю, обычное. Я это понимаю. Но даже в самом холодном расчете обычно присутствует минимальная личная симпатия. Или, на худой конец, абсолютно понятная и прозрачная взаимная выгода. Пока что я не вижу здесь ни того, ни другого. Поэтому я настаиваю и прошу время. Хотя бы одну неделю. Чтобы спокойно подумать. И чтобы вы… — я намеренно сделала небольшую паузу, — имели возможность присмотреться к той, кого вам, по вашим же словам, суждено вскоре назвать своей женой.

Последнюю фразу я добавила нарочито сухо, с легким вызовом. Пусть и они почувствуют хоть тень неуверенности, пусть тоже немного понервничают, оказавшись в роли ожидающих.

Они переглянулись быстрыми взглядами, в которых пробежала целая буря безмолвных споров и оценок. Для существ их уровня, привыкших к мгновенному исполнению воли и решению судеб за один вечер, неделя, вероятно, казалась вечностью, дурной шуткой.

— Одна неделя, — наконец отчеканил Дартис, и это прозвучало не как согласие, а как холодная, минимальная уступка, вырванная с боем. — Не больше.

— Невероятно щедрый срок для размышлений, — с легкой, но отчетливой саркастической ноткой проворчал Ричард, поправляя складку на своем безупречном рукаве.

— Ладно уж, неделя так неделя, — буркнул Чарльз, отходя от камина и снова начиная мерять комнату шагами. — Только вот интересно, что мы тут целую неделю, как затворники, делать-то будем? Снег с крыши счищать или за сводками по хозяйству следить?

— Вам, разумеется, будут предоставлены все необходимые условия: комнаты, питание и относительная свобода в пределах замка и прилегающего парка, — парировала я, поднимаясь с кресла, чувствуя, как дело сделано. Я выиграла крошечную, но важную неделю передышки. — Вы можете изучать мою скромную библиотеку, гулять в парке, если не боитесь слякоти и ветра. А я, с вашего позволения, вернусь к своим неотложным делам. Управление имением, как вы могли заметить, не терпит праздности.

Я не стала ждать их ответа или возражений, просто слегка, по-деловому кивнула и вышла из гостиной, оставив их в кольце света от камина и в облаке неразрешенных вопросов. За спиной я буквально физически чувствовала их тяжелые, пристальные, оценивающие взгляды, впивающиеся мне в спину до самого коридора. Неделя. Всего семь коротких дней, чтобы попытаться понять, что этим могущественным существам на самом деле нужно в этом богом забытом углу. И найти способ — либо обратить эту безумную ситуацию себе на пользу, либо дать всем троим вежливый, но абсолютно недвусмысленный и окончательный отказ

Глава 7

Ночной вой за стенами был долгим, тоскливым и пронизывающим. Он не пугал меня — за это время я привыкла к подобным леденящим душу звукам, — но заставлял непроизвольно ежиться под грубым шерстяным одеялом, кутаться в него плотнее и мысленно благодарить судьбу за довольно удачную толщину булыжных стен и крепкие, дубовые, окованные железом ставни, которые я лично проверяла осенью. Ни один хищник, сколь бы голоден или могуч он ни был, сюда не проникнет. Это знание, выстраданное за многие тревожные ночи, было одним из немногих незыблемых утешений в жизни Приграничья.

Утром, за скудным завтраком в промозглой столовой, гости поразили меня своим неожиданно бодрым, почти праздничным видом. Вместо ожидаемого томления у камина или напряженного молчания, Ричард отодвинул свою почти нетронутую фаянсовую тарелку и заявил с легкой, самодовольной улыбкой, играющей на губах:

— Мы решили, сударыня, немного поразмяться и развеять скуку ваших стен. Отправляемся на охоту.

Я невольно перевела взгляд на заледеневшее, покрытое причудливыми узорами окно, за которым клубился серый, низкий, словно вата, туман, скрывающий деревья дальше ста шагов. Сырость, казалось, физически просачивалась сквозь штукатурку, наполняя воздух запахом мокрого камня и гниющей листвы.

— На кого? — вырвалось у меня искреннее, почти профессиональное недоумение хозяйки, знающей каждую тропинку в своих угодьях. — В такую-то погоду? Птица давно на юг улетела, зверье порядочное в берлоги попадало, волки откочевали глубже в лес. Какая, простите, охота?

Мои слова, произнесенные простым, будничным тоном, были встречены троекратным, синхронным снисходительным взглядом, от которого щеки покраснели бы, будь во мне меньше усталости и больше наивности. Дартис, не моргнув, поправил безупречно белый манжет, выглядывающий из-под темного рукава, Чарльз усмехнулся, обнажив чуть слишком ровные и острые для человека клыки, а Ричард, как старший по чину или самомнению, снизошел до развернутых пояснений:

— На арсантов, миледи. Разве вы не слышали их ночные серенады? — Он изящно качнул длинным пальцем в сторону окна, будто указывая на концертный зал. — Их леденящие душу голоса — лучший вызов для нерва и лучшая награда для истинного охотника.

«Голоса?» — пронеслось у меня в голове с внезапной ясностью. Так вот кто выл эти долгие часы — не просто волки, не обычные хищники, а арсанты. Я смутно слышала это слово в разговорах прислуги — крупные, почти мифические твари из глухих лесов за Черной речкой, умные, как дьявол, свирепые и охотящиеся стаей. И эти безумцы в шелках и бархате собрались на них охотиться в преддверии первого серьезного снегопада, который, судя по тяжелому небу, мог начаться с минуты на минуту.

— Но… погода, милорды, — слабо, уже почти машинально попыталась я возразить, мысленно уже представляя, как мне придется снаряжать поисковые партии из своих и без того занятых людей, чтобы вытаскивать из сугробов обмороженных или растерзанных аристократов, и какой потом будет скандал.

— Именно погода, сударыня, и играет нам на руку, — вступил Дартис, его голос был холоден, точен и лишен всяких эмоций, как отчет стратега. — Скоро пойдет снег, он заметет все следы, заглушит запахи. Ветер будет выть в кронах и заглушит любой звук. Идеальные условия для неожиданной для зверя встречи.

— А драка-то будет знатная! — воодушевленно хлопнул себя по мощному бедру Чарльз, и в его глазах, обычно лишь тлеющих, вспыхнул тот самый дикий, не скрываемый больше огонь азарта, от которого по спине побежали мурашки. — Разомнём кости как следует, проветримся!

Я поняла, что любые дальнейшие споры не просто бессмысленны, а смешны в их глазах. Для них это была не добыча для пропитания или защита угодий, а спорт, бравада, еще один элегантный повод померяться силами и удалью — уже не за столом переговоров, а в настоящем, опасном лесу. Мои заботы о практичности, безопасности и простом здравом смысле были для них пустым, провинциальным звуком, уделом простолюдинки, не ведающей иных радостей, кроме постоянной проверки счетов и подведения баланса.

Я лишь медленно, с выражением полного отрешения, пожала плечами, сделав глоток остывшего до температуры комнаты горьковатого чая.

— Как пожелаете. Надеюсь, вы вернетесь до темноты. В нашем лесу она наступает стремительно, и безлунная ночь — не лучшая спутница.

— Не сомневайтесь, — с легким, едва уловимым пренебрежением в голосе ответил Ричард, как будто я выразила беспокойство о его умении прогуливаться по городскому парку.

Вскоре после окончания завтрака холл замка, обычно такой тихий, наполнился непривычным деловым, почти военным шумом и блеском. Слуги, перешептываясь и широко раскрыв глаза, подносили высокомерным аристократам оружие, доставленное, видимо, из их походного обоза: Ричарду — изысканный, но грозный на вид арбалет из темного металла, ложе которого было инкрустировано перламутром и стилизовано под драконью чешую, а тетива светилась тусклым золотым светом; Дартису — пару тонких, как иглы, и длинных клинков в черных ножнах, и длинное, причудливое ружье с гравировкой в виде спиралей и символов, похожих на замерзшие слезы. Чарльз же, с презрением фыркнув на предложенное стальное оружие, лишь с наслаждением заточил о принесенный им же брусок собственные когти — длинные, изогнутые серпами и неестественно черные, будто выкованные из обсидиана, — после чего лишь облачился в прочный, поношенный, но не стесняющий движений кожаный дублет поверх рубахи, всем видом показывая, что его главное оружие всегда при нем.

Глава 8

Утро после охоты началось с непривычно оживленной, почти шумной трапезы. Мои «женихи», обычно холодно-сдержанные и церемониальные, на этот раз за завтраком явно были ещё под впечатлением вчерашней вылазки. Они обсуждали манёвры в подлеске, меткость выстрелов (Дартис с хирургической, холодной точностью описал траекторию болта, и как он угодил зайцу точно в межглазье), и грубую силу удара (Чарльз с животным удовольствием вспоминал, как сбил тетерева с ветки отшлифованным речным камнем из пращи, «чтобы не портить ценные перья дешёвой сталью»).

Я молча слушала, механически размешивая остывающую овсяную кашу. Их разговор был насыщен непонятными мне терминами из лексикона высшей охоты и отсылками к другим, видимо, знаменитым в их кругах, выездам. В этой оживленной беседе было что-то почти обыденное, мужское, пока Ричард не отхлебнул терпкого вина и не сказал со спокойной, деловой интонацией, как о замеченной породе дерева:

— Кстати, на северной опушке, возле старого бурелома, где падают сосны-великаны, видели свежие следы. Крупный отряд орков. Два разных племени, судя по раскраске обломков, если не три. Идут с северо-востока, со стороны Седых холмов.

Моя ложка звякнула о край миски, отскочив и оставив на скатерти жирное пятно. Весь внутренний холод, все старые, выстраданные страхи мгновенно сжались в ледяной, тяжёлый комок под ложечкой. Зимовка орков так близко к моим границам? Это было страшнее любой метели, любого неурожая. Это означало, что весенний набег начнется не в апреле, а едва сойдёт первый снег, и будет в десять раз свирепее, ибо голодные за зиму орды не пощадят никого.

— Следы? — выдавила я, и голос прозвучал хрипловато, будто пересохло в горле от внезапного спазма. — Вы… уверены в этом?

— Безусловно, — легко кивнул Ричард, как будто сообщал о направлении ветра. — Чётко читаемый разбитый лагерь, характерные костяные наконечники их стрел, воткнутые в деревья для маркировки тропы, отпечатки копыт тех уродливых, низкорослых тварей, на которых они ездят. Движутся неспешно, с тяжёлым скарбом. Видимо, присматривают место для долгой зимней стоянки.

Я отставила миску, еда — простая, добытая тяжким трудом — сразу превратилась в безвкусный, липкий ком в горле. Все мои тщательные планы по починке амбаров, заготовке дров и распределению зерна вдруг показались жалкой, наивной детской возней на песке перед надвигающимся валом прилива.

— Это… это прямая катастрофа, — прошептала я больше для себя, уже внутренним взором видя знакомые, но от этого не менее страшные картины: чёрные скелеты домов, дымящиеся навозом и кровью поля, и слыша за стеной отчаянные крики, которые уже слышала раньше.

— Полноте, сударыня, — снисходительно, почти укоризненно произнес Дартис, аккуратно отламывая крохотный кусочек хлеба. — Орки — примитивные, суеверные создания. Шумные, грязные и предельно предсказуемые в своей прямой, тупой агрессии. Не так страшны, как их малюют в ваших деревенских сказках у камелька.

— Да уж, — поддержал Чарльз, с тем же аппетитом уплетая солёную ветчину, будто речь шла о погоде. — Если бы мы наткнулись на их разведку вчера, то охота была бы куда интереснее и сытнее. Но, увы, их тропа прошла чуть восточнее, в сторону Гнилого болота. Досадное промедление.

Я смотрела на них, и внутри, поверх леденящего страха, медленно, но верно закипала густая, чёрная ярость. Они говорили об орках как о потенциальной дичи, о досадной помехе для интересной охоты, о шумном природном явлении. Они не видели — и не желали видеть — реальных, осязаемых результатов этой «предсказуемой агрессии»: груды пепла вместо домов, изуродованные, опозоренные тела на кольях, глаза детей, навсегда оставшихся без родителей и крова, пустые, необработанные поля, которые означают голод ещё на год вперёд.

— Мои «деревенские сказки», милорды, — сказала я, и каждый звук давался с усилием, будто я толкала в горле тяжёлый булыжник, — списаны кровью с отчётов о потерях. С исписанных скорбью и чернилами страниц поминальных книг. Орки не «прошли восточнее» два года назад — они сожгли дотла мою самую дальнюю, самую богатую когда-то деревню, Вепрев Лог. Мы до сих пор не можем восстановить даже половину пахотных земель — некому пахать, и не на что купить новых волов или семян.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Мужчины переглянулись. Не с раскаянием или пониманием, нет. С тем же привычным снисхождением, смешанным с лёгким, искренним недоумением. Как будто я жаловалась на то, что муравьи испортили дорогой пикник на лужайке их дворца.

— Ну, теперь-то вы, надо полагать, находитесь под значительно более надежной защитой, — пожал плечами Ричард, и в его бархатном, уверенном тоне прозвучала неподдельная, почти наивная убеждённость в своей силе. — Три племени орков — сущие щенки, не повод для такого уныния. Любая серьёзная угроза будет устранена.

Я откинулась на жесткую дубовую спинку стула, чувствуя, как пропасть между нашими мирами шире и глубже, чем любое ущелье в Драконьих горах. Для них приближение трёх оркских племен было рядовым военным инцидентом, потенциальной мелкой стычкой, способной развлечь. Для меня и моих людей это был вопрос жизни, смерти и выживания в принципе. И их ледяное, снисходительное спокойствие было не утешением, а самым страшным, отрезвляющим знаком. Оно означало, что я не могу рассчитывать на их понимание моих реалий. Только — возможно — на их грубую силу. И эту силу нужно было как-то, какой угодно ценой, заполучить на свою сторону. Не как женихи, а как временные, но эффективные союзники. Мысль была горькой, как полынь, и такой же практичной, как всё в моей новой, вынужденной жизни.

Глава 9

Следующие сутки тянулись мучительно долго, растягиваясь, как смола на морозе. Метель не думала утихать, превратив мир за толстыми стенами в сплошное белое, воющее, хаотичное месиво. Мы были заперты вместе в тесном и душном пространстве замка, и эта вынужденная, неотвратимая близость лишь ярче подчеркивала немыслимую пропасть между нашими реальностями. «Женихи» скучали по просторам своих волшебных дворцов и изысканным развлечениям, я — по тихой возможности просто спокойно заниматься счетами и планами без этих пронизывающих, вечно оценивающих взглядов, которые ощущались на коже, как физическое прикосновение.

Настроение было у всех прескверное, как прокисшее, тёмное пиво. До тех пор, пока после полудня в мой кабинет, где я в сотый раз перепроверяла сводки по зерну, не ворвался, запыхавшись и разнося с себя снежную крупу, перепуганный до зелёного лица конюх Генц.

— Госпожа! Следы! Прямо у самой восточной стены, в сугробе под старой елью! — он ловил ртом воздух, глаза выкатывались из орбит. — Большие, когтистые, глубокие… это они, я клянусь! Орки. Вынюхивали, подбирались, как крысы!

Ледяная, цепкая рука ужаса сжала мне горло и сердце одновременно. Так близко. Уже сейчас. Не будущей весной, а сейчас, в самую глухую, слепую пургу. Они, видимо, рассудили, что непогода скроет все звуки и следы, и полунищий, плохо охраняемый замок станет для них лёгкой зимней добычей.

Я бросилась в холл, где как раз столкнулась с тремя моими «женихами», уже предупреждёнными другими перешёптывающимися слугами. Но на их лицах, освещённых трепетным светом факелов, я не увидела ни тени тревоги, ни даже должной серьёзности. Вместо этого — оживление, живой, почти радостный интерес, словно затянувшаяся, наскучившая игра наконец-то обещала долгожданный интересный поворот.

— Ну вот и дичь сама, можно сказать, к порогу пожаловала, — с довольной, хищной ухмылкой произнес Чарльз, потирая ладони и потягиваясь, так что кости затрещали. В его глазах уже загорелся тот самый знакомый, необузданный охотничий азарт.

— Крайне неучтивые и назойливые соседи, — холодно, без эмоций заметил Дартис, не глядя, поправлял застёжку на тонкой кожаной перчатке. — Надо преподать им краткий, но наглядный урок в манерах. Чтобы больше не беспокоили.

— Следы свежие? — уточнил Ричард у стоящего навытяжку, бледного как снег лесничего. Получив короткий, испуганный кивок, он удовлетворённо, почти блаженно выдохнул. — Отлично. Значит, не успели далеко уйти. Прекрасная возможность для моциона.

Я смотрела на них, и внутри всё закипало чёрной, густой яростью, смешанной с леденящим страхом.

— Это не дичь! Это разведка или передовой отряд! Если они подбирались так близко к стенам, значит, главный лагерь или хотя бы крупный отряд где-то совсем рядом, в лесу! Это прямая и немедленная угроза для всего поместья! Нужно срочно укреплять ворота бревнами, поднимать всех мужчин на стены, распределять кипяток и смолу, готовиться к возможной осаде!

Мои слова, которые я выкрикнула почти срывающимся голосом, казалось, достигли их ушей, но отскочили от сознания, как горох от стены. Ричард лишь снисходительно, как ребёнку, улыбнулся уголками губ.

— Успокойтесь, сударыня, вы делаете из мухи слона. Мы быстро разберемся с этой мелкой неприятностью. Просто сходим на небольшую прогулку с элементами охоты. Освежимся, проветрим головы.

— Именно так, — поддержал Дартис, и его пальцы уже лежали на рукояти одного из тонких клинков. — Лучшая защита, как известно, — это упреждающее нападение. И у нас как раз зачесались от бездействия клинки. Скука — худший из врагов.

Они уже уверенно направлялись к походной оружейной, которую разложили в боковой комнате, на ходу отдавая моим остолбеневшим слугам короткие, чёткие распоряжения: «Мой плащ, тот, что с серебряной подкладкой, он не промокает», «Осветительные кристаллы голубого спектра, в такую слепящую тьму без них никак», «Вина согревающего, померанцевого, в дорожную флягу». Это выглядело не как подготовка к смертельно опасной вылазке, а как сборы на увеселительную зимнюю прогулку или пикник.

Я стояла посреди холодного, продуваемого холла, чувствуя полную, унизительную беспомощность. Они не видели и не хотели видеть в орках системной угрозы. Только лишь развлечение, забаву. Спорт. Возможность размять затекшие кости и потом похвастаться новыми трофеями за ужином. Моя паника, мои реальные, выстраданные заботы о жизни и смерти нескольких десятков зависимых от меня людей были для них просто женскими, истеричными нервами, недостойными внимания.

Через полчаса они уже были полностью готовы, закутаны в тёмные, непостижимым образом отталкивающие снег плащи, с оружием на поясах и тем аурой непоколебимой уверенности, что исходила от них волнами. Ричард на прощанье деловито кивнул мне, как партнёру по договору.

— Не скучайте в наше отсутствие. Вернёмся к ужину. Надеюсь, с достойной добычей.

И они, не оглядываясь, трое теней, исчезли в белой, слепящей пелене метели, захлопнув за собой тяжелую дверь. Они оставили меня одну посреди опустевшего холла с леденящим душу ужасом и горькой, абсолютной уверенностью: какими бы могущественными и древними они ни были, их «защита» была непредсказуемой, легкомысленной и подчинялась лишь их собственным, чуждым мне понятиям о досуге. Мою судьбу, судьбу моего дома и моих людей они сейчас решали в рамках собственного, извращённого представления о развлечении. И от этой мысли по спине побежали ледяные мурашки, а в желудке застыл тяжёлый, тошнотворный ком.

Глава 10

Ночь была долгой и беспросветной, разорванной на клочья тягучими, жуткими снами. Мне снились кошмары, яркие, густые и липкие, как горячий дёготь. Орки, покрытые инеем и снегом, ломились в дубовые ворота, и их уродливые, раскрашенные синей глиной морды с кривыми клыками смешивались в танцующем ужасе с бледными, перекошенными страхом лицами моих слуг. И они трое — Ричард, Дартис, Чарльз — стояли спиной ко мне, сражались с неестественной, почти театральной грацией, а потом падали один за другим, медленно, как подкошенные маки, истекая тёмной, почти чёрной в снегу кровью, а я не могла пошевелиться, не могла крикнуть, могла только смотреть, и от этого бессилия сжималось всё внутри, пока не стало нечем дышать.

Я проснулась с резким, хриплым вздохом, как будто вынырнула из ледяной, чёрной воды. Простыня подо мной была холодной и влажной от пота, сердце колотилось где-то высоко в горле, судорожно и гулко, а во рту стоял привкус меди, пыли и чистого, неразбавленного страха. Первое чувство, пронзившее туман панического ужаса, была не облегчающая радость от того, что это всего лишь сон, а бешеная, всепоглощающая, слепая ярость. Она пришла внезапно, волной, сжав виски и заставив зубы скрипеть.

Я сидела на кровати, в холодном мраке комнаты, и дрожащими, влажными руками так сильно сжимала края одеяла, что пальцы онемели. Перед глазами, ярче любого сна, встала картина. Я встаю. Иду босиком по ледяному камню коридора. Вхожу в их комнаты, одну за другой. Беру эту самую тяжелую, набитую гусиным пером подушку — и прижимаю её со всей силой к каждому из этих надменных, прекрасных, ненавистных лиц. Сначала к лицу дракона, который считал орков «забавной дичью». Потом к безупречному лицу вампира с его холодной, смертельной точностью. Затем к грубоватому лицу оборотня, рвавшемуся в бой ради забавы. Я представляла в деталях, как они судорожно дергаются под тканью, как их гордая, сверхъестественная сила уходит, растворяется, оставляя после себя только безмолвную, окончательную тишину. И от этих мыслей, странным образом, не становилось страшно или тошно. Становилось… тихо. И холодно.

Они своей безрассудной, мальчишеской вылазкой поставили под удар всё, до последнего зернышка в амбаре. Всё, что я с таким титаническим, ежедневным трудом сохраняла, собирала по крупицам, оберегала от хаоса этого края. Они разозлили спящего зверя, ткнув в него палкой у самого порога его логова, и теперь лежат с перевязанными ранами в моих комнатах, а мне, как всегда, придётся расхлёбывать последствия их великосветского развлечения.

Я встала с кровати резко, как заведённый автомат, движения были чёткими и резкими. Натянула первое попавшееся под руку платье, не глядя. Дрожь в руках и коленях была теперь не от страха, а от этой сжатой, кипящей, не нашедшей выхода злости, которая требовала действия. Я подошла к умывальнику, с силой плеснула из кувшина ледяной воды себе на лицо, на шею, на запястья. Вода стекала по коже ледяными ручейками, заставляя вздрагивать, но не могла смыть это липкое, жгучее, почти физическое желание взять всё под жёсткий, неумолимый контроль, а всех, кто этому мешает, — устранить. Стереть. Как ошибочную запись в отчёте.

— Нет, Ирина Викторовна, — сухо, отрывисто проговорила я своему бледному, с тёмными кругами под глазами отражению в потускневшем, покрытом пятнами зеркале. Голос звучал хрипло и чуждо. — Не твои методы. Не сейчас. Удушение — это тихо, локально и… бесполезно в стратегическом плане. Оно не накормит людей, не отгонит орков и не починит мельничный вал.

Я глубоко, с усилием вдохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, и медленно выдохнула, заставив каждый мускул, каждую зажатую в кулак фалангу пальцев разжаться. Ярость, отступив, не исчезла — она медленно, как тяжёлый металл, оседала на дно сознания, превращаясь в холодный, твёрдый, неистребимый осадок холодной решимости. Они хотели поиграть в великих охотников и защитников? Прекрасно. Теперь они сами, со своими ранами и задетым самолюбием, стали частью общей проблемы обороны замка. И, как любую проблему, будь то треснувшая балка или нашествие полевых мышей, их теперь нужно было взять под жёсткий, прагматичный контроль. И, если получится, использовать.

Я причесала сбившиеся за ночь волосы жёсткой щёткой, туго и практично заплела их в привычную, неброскую косу, как делала всегда перед самым трудным, загруженным делами днём. Лицо в потускневшем зеркале было матово-бледным, с синеватыми тенями под глазами, но взгляд, встретившийся с моим отражением, стал твёрдым, острым и абсолютно безжалостным, как отточенный серп. Бурное, слепое желание придушить женихов сменилось другим, куда более рациональным и практичным: заставить их работать. Заставить их заплатить кровью и силой за свою опрометчивую браваду. И если для этого придётся лично перевязывать их раны, кормить с ложечки их гордость и терпеть их присутствие, я буду это делать. Пока они не станут достаточно полезным инструментом, чтобы отбить ту самую орду, которую сами же, как слепые щенки, и накликали на наши головы.

Я резко, с решимостью солдата, идущего на смотр, повернулась от зеркала и вышла из комнаты. Пора было идти проводить инвентаризацию живого, но повреждённого имущества. Проверить, живы ли мои драгоценные «женихи», и начинать первый, реальный, а не игровой день их службы по спасению того, что они же и поставили на карту.

Моя ночная ярость окончательно остыла, выкристаллизовавшись в острый, холодный, как лезвие бритвы, практицизм. Женихи из абстрактной угрозы и помехи превратились в проблему активную, требовавшую немедленной оценки ущерба и потенциальной полезности.

Первым делом я навестила Ричарда. Его, как самого статусного, разместили в самой просторной из немногих гостевых комнат, где когда-то ночевал проезжий герцог. Ричард сидел на широкой кровати, прислонившись к груде вышитых, но потускневших подушек, бледный, как воск, но отнюдь не сломленный. Новая повязка на боку, из чистой, но грубой ткани, была туго наложена, а на простыне рядом лежала свёрнутая старая, пропитанная чем-то тёмно-багровым и издававшая сладковато-гнилостный запах. Его правая рука от локтя до запястья была забинтована аккуратными, видимо, Эльзиными витками, и сквозь ткань проступали жёлтые, маслянистые пятна вонючей, но действенной мази из бараньего жира и коры дуба. От него в целом пахло дымом, холодным железом, потом и этим сладковатым, терпким ароматом сушёного чабреца и подорожника.

Глава 11

Следующие два дня прошли в странном, неестественно напряженном затишье, будто в воздухе висела туго натянутая струна, готовая лопнуть. Женихи, к моему одновременно глубокому облегчению и глухому раздражению, поправлялись с пугающей, почти неестественной скоростью. Уже к вечеру второго дня Ричард расхаживал по залам, опираясь на резной посох, но лишь слегка прихрамывая, и в его глазах снова плескалось пламя. Дартис снял повязку, и на его безупречно белом предплечье осталась лишь тонкая, розоватая, уже затягивающаяся линия, словно от давнего пореза бумагой. Чарльз же снова напоминал скорее сжатую до предела, готовую разорваться пружину, чем избитого и покорного зверя; его синяк пожелтел, а движения обрели прежнюю сдержанную мощь.

И вместе с силой к ним вернулись старые, набившие оскомину темы. Намеки, звучавшие за общими трапезами, становились всё менее тонкими, превращаясь в прямые указания.

— Когда в замке, наконец, появится настоящий хозяин, способный принимать волевые решения, все эти бесконечные вопросы с ремонтом стен и закупкой припасов решатся в мгновение ока, — как бы невзначай, глядя куда-то поверх моей головы, бросил Ричард за ужином, осматривая потрескавшиеся своды залы с видом архитектора, оценивающего своё будущее владение.

— Мои личные управляющие и квесторы давно бы уже навели безупречный порядок в этих ваших… живописных, хаотичных учетных книгах, — холодно вторил ему Дартис, бросая короткий, уничтожающий взгляд на мои заваленные кипами бумаг и свитками стол в углу.

— Да чего тут думать-то, время-то идёт, зима в разгаре! — напрямую, откровенно гундел Чарльз, разминая плечи так, что суставы хрустели. — Пора определяться!

Я молча, с каменным лицом, сносила эту капель, но внутри всё закипало и клокотало. Каждое такое замечание, каждое снисходительное «пожелание» заставляло меня мысленно, с огромным удовольствием, собирать их чудовищно дорогой скарб в узлы и выставлять за ворота — прямиком в объятия голодных зимних орков. Эта мысленная картина становилась для меня утешительным ритуалом, о котором я мечтала всё чаще и отчётливее.

Утро третьего дня началось как обычно: тягостный, молчаливый завтрак под их тяжёлыми, изучающими и оценивающими взглядами. Я уже механически открывала рот, чтобы в сотый раз произнести заученную, ничего не значащую фразу о «необходимости времени на размышления», как вдруг раздался чёткий, размеренный, почти церемонный стук в массивную главную дверь.

Все мгновенно замолчали, застыв с ложками и кубками в руках. Это был не грубый, яростный удар кулаком, не скребущий коготь. Три отмеренных, вежливых, но не допускающих возражений удара, прозвучавшие сквозь толщу дуба и вой ветра. Слуга, дежуривший у двери, замер в нерешительности, бледнея и глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Орки так не стучат.

Лёгкая, леденящая дурнота, знакомая по самым худшим дням, подкатила к самому горлу. Новые гости. В такую погоду. В моё богом забытое, нищее захолустье. Это не могло сулить ничего хорошего.

— Открой, — тихо, но чётко сказала я служанке, медленно, преодолевая внезапную слабость в ногах, вставая из-за стола.

Женихи молниеносно переглянулись. На их лицах не было и тени прежней скуки или раздражения; я увидела лишь мгновенно вспыхнувшее любопытство, обострившуюся бдительность и что-то ещё, похожее на… узнавание? Ричард отставил чашу, его пальцы бесшумно легли на рукоять кинжала у пояса. Дартис замер, подобно хищной птице перед броском. Чарльз принюхался, его ноздри расширились, улавливая запах с другую сторону двери.

Дверь со скрипом распахнулась, впустив в зал вихрь обжигающе холодного воздуха, снежной колкой пыли и слепящего белого света. На пороге, чётко вырисовавшись на фоне метельной белизны, стояли двое. Никакие это были не тощие, замёрзшие деловые посланцы или торговцы. Это были аристократы, что было видно с первого взгляда — по безупречной, не помятой непогодой осанке, по дорогим, хоть и покрытым инеем плащам из ткани, которая даже в полумраке холла отливала глубоким, дорогим цветом, и по тому спокойному, властному выражению на их лицах, с каким они обводили взглядом интерьер, будто оценивая стоимость каждого камня.

Мужчина и женщина, оба высокие и статные, с безупречной, тренированной осанкой военных или придворных, одетые в дорожные, но безукоризненно скроенные плащи из плотного темно-синего бархата, отороченного серебристым мехом горностая. Их лица, красивые, утончённые и не по-человечески правильные, носили следы усталости от долгого, тяжёлого пути — тени под чуть слишком яркими глазами, запылённость на висках, — но в самих этих глазах горела напряжённая, почти лихорадочная энергия. Их взгляды, метнувшись по сумрачному залу, мгновенно, безошибочно нашли меня, будто я была отмечена невидимым знаком.

И тогда женщина — аристократка лет сорока с хвостиком, с пепельными волосами, уложенными в строгую, но изысканно сложную причёску, которую не смогла до конца победить метель, — издала сдавленный, надрывный звук, не то вздох, не то стон, полный такой боли и надежды, что у меня похолодело в груди. Её лицо, хранившее до этого момента лишь вежливую отстранённость, исказилось порывом такой неподдельной эмоции, что это казалось неуместным и пугающим в этих стенах.

— Доченька моя… — вырвалось у неё хрипло, голос сорвался на полуслове, и она, забыв обо всей светской сдержанности и достоинстве, стремительно, почти бегом, пересекла холл, её плащ развевался за ней тёмным крылом.

Я застыла, парализованная, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она подбежала ко мне и схватила мои холодные, рабочие руки своими, в тончайших, но промокших кожаных перчатках. Её пальцы сжимали мои с такой невероятной, почти болезненной силой, словно она боялась, что я рассыплюсь в прах. В её широко распахнутых глазах, цвета холодной морской волны, стояли настоящие, блестящие, готовые пролиться слёзы.

Глава 12

Лорд Виторас, которого все вокруг теперь считали моим отцом, остался с мужчинами внизу. Понятия не имею, о чём они говорили в гулкой тишине опустевшего холла. Надеюсь, не о моей скорой свадьбе с одним из трёх женихов — мысль об этом в новом свете казалась теперь не просто абсурдной, а кощунственной. Меня же леди Ортанса, чья хватка внезапно обрела невероятную силу, увела наверх, почти не дав опомниться. Она втолкнула меня в небольшую, редко используемую гостиную на втором этаже. Её пальцы, вцепившиеся в мой локоть сквозь ткань платья, были железными, будто она боялась, что я испарюсь, рассыплюсь прахом или сбегу при первой же возможности.

Служанки, встревоженные и распаленные невероятными слухами, уже суетились в комнате. Они зажигали камин, с трудом растормошив полузатухшие угли, торопливо протирали пыль с небольшого столика и расставляли на нём вымученно-парадный фарфор из моего скромного сервиза: крошечный чайник с отбитой когда-то ручкой, две тончайшие, почти прозрачные чашки с позолотой по краю, тарелочки с прошлогодним брусничным вареньем и сморщенными сушёными ягодами шиповника — всё это выглядело жалко и нелепо на фоне развернувшейся драмы.

Я села в низкое, жестковатое кресло у самого огня, скрестив руки на груди в защитном жесте, создавая хоть какую-то, пусть и иллюзорную, преграду между собой и этой женщиной. Леди Ортанса устроилась напротив, на краешке стула, не отрывая от меня пристального, пожирающего взгляда. Этот взгляд был невыносимым — в нём смешивались голод души, долго томившейся в пустыне, неподдельная, разъедающая вина, тоска такой глубины, что в неё страшно было заглянуть, и что-то ещё, тёплое и пугающее, чего я не могла определить. Казалось, она хочет впитать меня через глаза, запомнить каждую веснушку, каждую морщинку усталости, каждый оттенок на моей коже. От этого пристального внимания становилось физически жутко и душно, будто комната вдруг лишилась воздуха, а пламя в камине начало выживать последний кислород.

— Ирочка, детка моя… мы с папой… мы очень, безмерно виноваты перед тобой, — её голос, низкий и мелодичный, сорвался на сдавленный, хриплый шёпот, как только дверь с тихим щелчком закрылась за последней, шмыгающей носом служанкой. Леди Ортанса обхватила длинными, изящными пальцами тонкую чашку, но не пила, лишь водила подушечками больших пальцев по золочёному ободку, будто искала в нём магическую опору или сбрасывала нервную энергию. — Мы с ним вели себя глупо, самонадеянно, необдуманно еще тогда, когда только решили… встречаться.

Она замолчала, собираясь с мыслями, её взгляд, полный далёких, тяжёлых воспоминаний, ушёл в пляшущие языки пламени в камине, и огонь отразился в её глазах крошечными, трепещущими искрами.

— Видишь ли, милая, мы… мы из разных, так сказать, принципиальных лагерей. Моя мать, — она произнесла следующее имя с тихим, почти священным придыханием, и в спёртом воздухе комнаты на мгновение, как мираж, запахло тёплым, только что испечённым хлебом, сушёным чабрецом и мёдом, — Арниса. — Имя прозвучало как колокол, отозвавшись лёгкой вибрацией в костяшках моих пальцев. — Богиня домашнего уюта, покровительница очага, хранительница порога. А отец мой… — здесь её голос стал твёрже, в нём зазвучал отзвук древней, каменной мощи, — один из Старейших Драконов Каменного Хребта, Страж Подземного Пламени. Твой же отец… — она сделала паузу, и по её прекрасному, теперь искажённому мукой лицу пробежала тень, холодная и быстрая, как облако, закрывающее солнце, — сын верховного демона с Расколотых Равнин и эльфийской принцессы из Серебряных Рощ. Боги и демоны, свет и тьма, порядок и хаос… Они никогда не понимали друг друга. Не то чтобы враждовали открыто, нет… Но старались не пересекаться лишний раз. А уж о союзах, о смешении кровей… и речи быть не могло. Это считалось нарушением самих основ.

Она наконец подняла на меня глаза, оторвавшись от огня, и в них плескалась целая буря давней, незаживающей боли и упрямой гордости.

— Мы же с твоим отцом… мы посчитали, что можем наплевать на все эти древние предрассудки и условности. Что наша любовь сильнее, важнее старых распрей. За что и поплатились сполна. — Её пальцы сжали хрупкую чашку так, что тонкий фарфор жалобно, предсмертно зазвенел, и по белому боку побежала тончайшая, почти невидимая паутинка трещин. — Я была уже беременна тобой, когда о нашей связи узнали обе стороны. Скандал был жуткий. Нас хотели разлучить силой. Твоему отцу грозили вечной пыткой в Бездне Молчания, мне — заточением в Неподвижном Небесном Своде. Мы решили сбежать. В один из дальних, замкнутых магических миров, подальше от всевидящих глаз своих и чужих пантеонов. Выбор пал на Землю. Это был нейтральный, почти «глухой» мир, где магия спит. Я планировала родить тебя там, в тишине и безвестности, где нас никто и никогда не найдёт.

Она замолкла, сделала маленький, чисто механический глоток остывающего чая, но, кажется, не почувствовала ни его вкуса, ни температуры, её взгляд снова стал пустым и направленным вглубь себя, в те давние, роковые дни.

— Но эта планета… Земля… оказалась ловушкой. Она антимагическая по своей сути. Как только мы прошли через Врата, наша связь с собственными силами оборвалась, как перерезанная струна. Мы лишились не только магии, но и… памяти. Обо всём. Стали обычными, растерянными, ничего не помнящими людьми. Нас разбросало в разные концы света волной перехода. Я очнулась в каком-то холодном, сером городе, одна, с уже заметно растущим животом и… и с этой ужасающей, всепоглощающей пустотой в голове, где должны были быть воспоминания, сила, знания…

Голос леди Ортансы дрожал, становился всё тише и глуше, но каждое слово падало в гробовую тишину комнаты с весом и холодом гранитной глыбы.

Глава 13

Родственники пошумели, пошумели и все же, под давлением, взаимными угрозами и уговорами леди Ортансы, переместились куда подальше от моего хрупкого замка. Всей оглушительной оравой, включая моих новоявленных родителей. Леди Ортанса никак не хотела меня оставлять, цепляясь за мою руку взглядом и дрожащими пальцами, но и ей пришлось шагнуть в трепещущий портал — выяснять отношения с разгневанной роднёй на нейтральной, и желательно более прочной, территории. Я же, ошеломлённая, снова осталась наедине с тремя женихами. Только теперь атмосфера была натянута не просто неловкостью, а чем-то вроде послевкусия апокалипсиса, и они смотрели на меня совсем иначе.

Когда последние вспышки магических порталов угасли, оставив в спёртом воздухе лишь химический запах озона, сладковатый дух печёных яблок, едкую серу и лёгкое послесвечение эльфийской магии, в замке воцарилась гробовая, давящая тишина. Пыль и магическая взвесь медленно оседали на развороченный дубовый паркет, на осколки фамильного фарфора и на наши неподвижные фигуры.

Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя так, будто меня протащили за волосы сквозь эпицентр урагана, слепленного из всех мифов и легенд, которые только существуют. В ушах звенело, в носу щипало от едких запахов. А потом, с усилием, я медленно обернулась к ним.

Они смотрели на меня. Все трое. Но если раньше в их взглядах читалось снисхождение, охотничий азарт, собственнический интерес или раздражённая досада, то теперь… Теперь это был чистой воды, первобытный шок, смешанный с мгновенной и полной переоценкой всего, что они думали о мире и обо мне.

Они не просто стояли. Они замерли, будто превратились в изваяния. Ричард, обычно излучавший невозмутимую, солнечную мощь, теперь почти неприметно опирался ладонью о пострадавшую стену, будто ища физической опоры в этом пошатнувшемся мире. Его золотые, вертикальные зрачки были неестественно расширены, а взгляд скользил по моей фигуре, моему лицу, моим рукам, будто впервые видя не просто провинциальную помещицу в поношенном платье, а живой, дышащий артефакт невероятной, пугающей силы. Сын драконов только что лицом к лицу столкнулся с тем, что такое настоящий древний дракон, воплощение стихии и времени. И он с немым ужасом понял, что я — его прямая кровь. Что во мне течёт нечто неизмеримо более древнее и страшное, чем его собственная гордая родословная.

Дартис был бледнее дворцового мрамора, его обычно безупречная маска бесстрастия треснула, обнажив холодный, лихорадочно работающий ум, который с нечеловеческой скоростью пересчитывал все риски, все альянсы, все возможные последствия. Он смотрел на меня уже не как на потенциальную невесту или хозяйку спорных земель, а как на политическую и магическую единицу вселенского, катастрофического масштаба. Его покровитель, герцог вампиров, весь его тёмный, изощрённый двор — всё это мгновенно померкло, стало бутафорией перед теми силами, что только что громили мой холл в семейной ссоре. В его ледяных, не моргающих глазах читался один-единственный, огненными буквами выжженный вопрос: «Во что мы, слепые идиоты, вообще ввязались?»

Чарльз был проще, примитивнее, но оттого не менее красноречив. Вся его нарочитая, звериная бравада испарилась, как роса под драконьим дыханием, сменившись чистой, животной настороженностью хищника, вдруг оказавшегося на территории альфы высшего порядка. Он стоял, слегка отклонив корпус назад, подсознательно принимая менее угрожающую позу, будто перед ним была не просто женщина, а тигрица, чьих сородичей только что с трудом увели силком. В каждом его напряжённом мускуле, в прижатых к голове воображаемых ушах читалось уважение, добытое не титулами или договорами, а грубой, неоспоримой силой происхождения.

— Так… — медленно, с расстановкой протянул Ричард, и его голос, обычно такой бархатно-уверенный, звучал приглушённо, почти сипло. — Это… проясняет некоторые вопросы относительно происхождения тех самых договоров.

— Не «некоторые», — поправил его Дартис резко, не отрывая от меня своего леденящего, переоценивающего взгляда. Он говорил тихо, но каждое слово было отточенным, как клинок. — Все вопросы. Ваша… родословная, сударыня, приобретает совершенно новую, ошеломляющую и, должен признать, тревожную глубину.

— Да уж, — фыркнул Чарльз, нервно потирая ладонью шею, как будто смазывая затекшие мышцы. — Теперь, по крайней мере, понятно, почему орки — не самая страшная и сложная твоя проблема на этом свете. Их хотя бы стрелой можно остановить.

Они переглянулись — быстрым, молниеносным взглядом, в котором пробежал целый немой диалог: общая, оглушающая растерянность, горькое осознание собственной незначительности и заблуждений в этом новом, чудовищном раскладе, и главное — зарождающаяся, острая, как шип, осторожность. Они поняли, что играли с огнём, даже не подозревая, что за спиной у «скромной невесты» пылает целое солнце древних сил. И теперь им предстояло решить, что делать дальше в тени этого солнца.

Раньше они видели во мне пассивный приз, вещь, на которую имели законные, дарованные пергаментом права. Теперь я была живым, дышащим, потенциально опасным эпицентром силы, способной призвать в свою гостиную существ, перед которыми они сами были неопытными детьми, играющими в царство. И эта сила была дикой, необъяснимой, неконтролируемой и связанной с такими запредельными уровнями космической власти, куда им самим путь мог быть заказан навсегда.

Ричард сделал шаг вперед, и это уже не была уверенная, властная поступь наследника престола, привыкшего, что пространство расступается перед ним. Это был осторожный, почти церемонный, пробный жест, будто он приближался не к женщине, а к нестабильному артефакту древнейшей эпохи.

Глава 14

На следующее утро, едва я успела отдать первые сбивчивые распоряжения о начале хоть какого-то, самого примитивного ремонта в холле — заделать дыру в стене, убрать осколки и хотя бы временно прикрыть проём, где раньше была дверь, — на пороге снова объявили гостей. На сей раз — не с грохотом и космическим сиянием, а с подчёркнутой, почти церемонной и настороженной сдержанностью.

— Орки, госпожа, — прошептал, приблизившись, Алек, и на его обветренном лице был написан не столько ужас, сколько полная, абсолютная растерянность, как если бы он доложил о прилёте говорящей каменной глыбы. — У самых ворот. Во главе, кажется… с принцем. И они просят аудиенции. Вежливо. То есть, буквально: «просим позволения для слов».

Я медленно подняла брови. «Просят». Это слово в контексте орков было абсолютно новым, почти подозрительным. После секундного раздумья я кивнула, давая согласие, но с жёсткими условиями: принять «принца» одного, без свиты, в малой, менее пострадавшей гостиной, и чтобы мои «женихи» под страхом… всего на свете, оставались в своих покоях. Мне сейчас были категорически не нужны их взрывоопасные, предсказуемо высокомерные или панические реакции на такого гостя.

Когда его ввели под конвоем двух бледных, но старающихся держаться стойко слуг с алебардами, я окончательно поняла, почему Алек был так ошарашен. Это не был кривозубый, обвешанный пожелтевшими черепами и воняющий потом громила из деревенских страшилок. Передо мной в проёме двери стоял высокий, под два метра, мощно сложенный орк в тщательно подогнанном, практичном стёганом доспехе из матовой, зачернённой стали, поверх которого был накинут тяжёлый, но качественно выделанный плащ из густой, серо-бурой шкуры какого-то незнакомого горного зверя. Его лицо, с характерными выступающими нижними клыками и зеленовато-серым, как скальный лишайник, оттенком кожи, было сосредоточенным, внимательным, а не злобно перекошенным. Тёмные, умные глаза спокойно оценили обстановку комнаты, прежде чем остановиться на мне. Он щёлкнул каблуками сапог, обитых медными пластинами, и склонил голову ровно настолько, насколько это было необходимо для приветствия равной, — движение было чётким, выверенным и лишённым всякой развязности.

— Леди Агартова, — его голос был низким, немного хрипловатым, как перекатывающиеся в глубине пещеры камни, но говорил он на чистом, почти академичном общеимперском наречии, с едва уловимым гортанным акцентом. — Позвольте представиться. Гарзок, сын Громового Рыка, правителя клана Сломанных Копий. Благодарю вас за то, что уделили время для беседы.

Я кивнула, жестом приглашая его сесть в кресло напротив моего, у ещё не остывшего камина. Он сделал это, не суетясь, без лишнего шума, плащ аккуратно отбросил за спинку и положил большие, покрытые шрамами и мозолями руки на деревянные подлокотники, заняв уверенную, но не расслабленную позу.

— Вы удивительно… вежливы для посла орков, — не смогла я удержаться от сухого, испытующего комментария, садясь и поправляя складки своего самого простого, но чистого платья.

На его широком, грубоватом лице мелькнуло что-то вроде краткой, понимающей усмешки, не затрагивающей глаз.

— Мы не варвары, сударыня, какими нас любят рисовать в столичных памфлетах. Мы — народ древних традиций и клановой чести. Просто… наши традиции и понимание чести часто радикально расходятся с вашими. Но сегодня, — он сделал смысловую паузу, — я пришёл не по делам традиций или клановой мести. Я пришёл как наследник и сын правителя, чтобы заверить вас в нашем абсолютном и немедленном нейтралитете.

Он сделал ещё одну паузу, изучая моё лицо, будто проверяя, понимаю ли я весь вес сказанного.

— Слухи, леди, летят быстрее зимней вьюги. Особенно слухи о визите таких… выдающихся и легко узнаваемых персон. — Он имел в виду моих небесно-подземных родственников, это было кристально очевидно. Глаза его на миг стали жестче. — Клан Сломанных Копий, как и другие уважающие себя племена в этих горах, не имеет ни малейшего желания, нужды или глупости навлекать на себя внимание, а уж тем более гнев, любой из сторон вашей обширной семьи. Ни светлой, ни тёмной. Это было бы равносильно самоубийству для всего народа.

Он говорил откровенно, без подобострастия или унижения, но с холодной, железной практичностью опытного дипломата или полководца, трезво оценивающего соотношение сил и риски на грани выживания.

— Поэтому, начиная с этого часа, считайте, что ваши земли, ваши деревни и ваши люди находятся под нашей… скажем так, гарантированной неприкосновенностью. Вернее, вне зоны любых наших охотничьих, рейдовых или иных интересов. Мы не будем беспокоить вас. И… — он чуть наклонился вперёд, и его тень от огня камина на миг поглотила пол комнаты, — постараемся, в пределах наших возможностей и авторитета, чтобы другие, менее осведомлённые или более амбициозные племена, тоже этого не делали. Разумеется, это касается лишь территории, которую вы считаете своей, и в пределах нашего непосредственного влияния.

Я слушала, и во рту появился горьковатый, металлический привкус чистейшей иронии. Месяцы страха, разрушений, смертей. Планы, укрепления, ночные бдения. И всё, что в итоге понадобилось, чтобы остановить этот многовековой кошмар, — оказаться случайной внучкой какого-то верховного демона и богини очага. Не мои усилия, не крепкие стены, выстроенные потом и кровью, а просто слепая, абсурдная случайность рождения.

— Это… неожиданно щедрое и мудрое предложение, — осторожно, выверяя каждое слово, сказала я.

— Это предложение холодного здравого смысла, — поправил он без тени обиды, как констатируя погоду. — Мы — воины, умеющие ценить силу и предвидеть поражение. Мы не самоубийцы. Конфликт с вами теперь равносилен конфликту с силами, которым даже мой отец, чей рык раскалывает скалы, не счел бы за честь бросить вызов. Это было бы не сражением, а исчезновением.

Глава 15

Прошло два дня. И моя жизнь, будто камень, сорвавшийся с горы, снова необратимо изменила траекторию. Родители вернулись так же внезапно, как и появились, но на этот раз — без космических громов, треска материи и разбитой двери. Просто в один момент в холле, который теперь пах свежей смолой и сосновой стружкой от новых, срочно вставленных балок, возникли две знакомые, но теперь кажущиеся почти обычными фигуры. Леди Ортанса, едва заметив меня, спускающуюся с лестницы, снова устремилась вперед, словно железо к магниту, и, не дав мне опомниться или сделать шаг назад, уже тащила меня обратно наверх, крепко, почти болезненно вцепившись в мою руку выше локтя.

— Теперь всё изменится, доченька, вот увидишь, всё будет по-настоящему, — её слова лились непрерывным, бурным, взволнованным потоком, пока мы поднимались по знакомым ступеням, её шёлковое платье шуршало о грубые каменные стены. — Всё будет совсем по-другому! Мы всё уладили, ну, почти всё, главное — они признали, поняли! Тебе откроются двери в любые залы всех дворцов, ты познакомишься со своей настоящей, большой роднёй, увидишь Летающие острова Серебряных рос, Бездонные сады Забвения, Изумрудные водопады... Ты станешь важной дамой, о которой будут говорить во всех мирах! И больше, — тут её голос стал твёрже, решительнее, а её тонкие, но сильные пальцы сжали мою руку так, что кости затрещали, — больше никто не посмеет даже косо посмотреть на тебя или твоих людей. Никогда. Мы этого не допустим.

«Да меня и так, по большому счёту, никто особо не обижал, если не считать ежегодных кровавых набегов и хронического, всепоглощающего безденежья», — мрачно, цинично подумала я, но вслух промолчала, стиснув зубы. Весь этот ажиотаж, этот оглушительный, сладкий ураган, пытающийся перевернуть мою тихую, трудную, выстроенную по кирпичику жизнь, казался мне чудовищно нелепым, чужеродным и невероятно утомительным. Я не хотела летающих островов и садов. Я хотела, чтобы мельничный вал наконец починили и привезли обещанную соль.

В той же малой гостиной, где мы говорили в прошлый раз, служанки, уже наученные горьким опытом, уже поставили чайный столик и в страхе ретировались. Леди Ортанса усадила меня в кресло у камина с такой осторожностью, как будто я была драгоценной фарфоровой куклой, и сама устроилась напротив на краешке стула, ни на секунду не прекращая говорить, её глаза горели лихорадочным блеском. Она говорила о своих сестрах-богинях, и её рассказы были полны домашних, почти смешных деталей: одна, оказывается, обожала вышивать звёзды на покрывалах судьбы и вечно теряла иголки, создавая новые созвездия; другая была невероятной сплетницей и знала все слухи во всех мирах от подвала до чердака. Перескакивала на родственников со стороны отца — демона с Расколотых равнин, который, оказывается, был большим ценителем изысканной, меланхоличной поэзии и терпеть не мог беспорядка в своих библиотеках, а его троюродная сестра, моя тётя-эльфийка, виртуозно играла на арфе из сплетённых лучей лунного света, но страдала от вечной бессонницы.

— Ах, ты просто обязана попробовать нектар из Садов Вечной Росы! Он пахнет воспоминанием о лучшем дне детства! И посмотреть, как танцуют тени в Чертогах Забвения под музыку падающих звёзд! — её глаза сияли детским восторгом, она жестикулировала, задевая рукавом край чашки, и дорогая ткань чуть не опрокинула хрупкую посуду.

Леди Ортанса вываливала на меня целые пласты, горы информации о существах, чьи имена звучали как эпитеты или названия катастроф, о местах, которым не было и не могло быть места на любой, самой подробной карте. Казалось, она отчаянно пыталась втиснуть в это одно короткое чаепитие все семейные истории, все анекдоты, всю накопленную за столетия любовь и грызущее чувство вины за потерянные годы нашей разлуки, не понимая, что её дочь сидит с каменным лицом и думает о запасах зерна в третьем амбаре.

Я сидела и молча пила чай. Он был слишком сладким, с приторным цветочным привкусом жасмина и чего-то ещё, что ей, видимо, казалось изысканным и утончённым. Я слушала её восторженный рассказ о том, как прабабка-демоница однажды выиграла тысячелетний спор у самого бога времени, заставив его песочные часы течь вспять, и думала о том, что нужно лично проверить, достаточно ли мы заготовили льняного масла для ламп в дальних избах на долгую зиму. Её мир был ослепительным, шумным, переливающимся всеми цветами магии и абсолютно, до тошноты, чужим. Мой мир пах дымом домашних очагов, сушёным сеном и влажной, промёрзлой землёй под снегом, и его насущные проблемы никак нельзя было решить, просто напугав оппонента громкостью своей родословной. Я ловила себя на том, что автоматически киваю в такт её стремительной речи, но внутри чувствовала лишь нарастающую, свинцовую усталость и лёгкое, неприятное головокружение от этого сладкого чая и ещё более приторного, безостановочного потока обещаний и фантастических планов.

Обед в тот же день прошёл под несмолкающий, как фоновая музыка, поток божественно-родственных прожектов леди Ортансы. Как только представилась малейшая возможность — между переменой блюд, — я с глубочайшим, почти физическим облегчением улизнула в свой кабинет, где уже терпеливо ждал Алек, мой верный управляющий. Его лицо, обычно озабоченное будничными хлопотами, сейчас выражало знакомую, деловую, землистую тревогу, которая была мне куда понятнее и роднее, чем любые разговоры о Чертогах Забвения или Летучих островах.

— Госпожа, — начал он, не тратя ни секунды на церемонные предисловия, кладя на стол потрёпанную, исписанную его угловатым почерком бумажку. — Из Увальной деревни, что у самого Черного бора, прислали гонца. Опять волки. Стая, судя по следам на снегу, немалая, штук десять, не меньше. Подбираются к самой околице, уже кур в соседнем хуторе повырезали. Люди в панике, всю скотину загнали в хлева наглухо, но боятся, что голодные твари двери выломают к утру. Ждут указаний.