Ледяная невеста для герцога дракона

Глава 1. Та, что умела летать

Мама говорила, что я родилась на льду. Конечно, это было метафора: роддом, врачи, тепло одеяла, запах стерильной ваты… Но моя память не сохранила ничего до того момента, когда подошвы моих крошечных ботинок впервые коснулись холодной, отполированной поверхности катка. Мир словно разделился на две части: там, за бортиком, — шум и овации зрителей, запах попкорна,а здесь, на льду, — только музыка, движение и я.

Меня звали Алиса Волкова. И это имя гремело на спортивных каналах, пока не исчезло в тишине больничных палат, смешавшись с запахом лекарств и увядших цветов.

В четыре года я впервые встала на коньки. В шесть лет пошла в спортивную школу, где тренеры, глядя на мои ноги, кивали: «Строение идеальное». В десять лет выиграла первый серьёзный турнир — мне вручили плюшевого медведя, который пах пылью. К двенадцати годам освоила все тройные прыжки. При попытке исполнить четверной прыжок неудачно приземлилась: лезвие конька предательски скользнуло, и я сложилась пополам. Хруст был громче, аплодисментов — я сломала руку. Мама плакала, когда меня увозили в больницу. Я тоже плакала, но не от боли — оттого, что пропускала соревнования. Боль была вторична: её можно перетерпеть. А проигрыш — это навсегда.

В пятнадцать лет я стала чемпионкой России среди юниоров. Золотая медаль— тяжелая, холодная на ощупь. Вокруг — цветы, вспышки камер, ослепляющие на мгновение. Мама смотрела на меня из зала, и её глаза сияли так, будто я выиграла не юниорский турнир, а Олимпиаду. Она не хлопала—просто стояла, прижав ладонь к груди.

— Ты летаешь, дочка, — сказала она потом, обнимая меня. От неё пахло ванилью и тревогой. — Ты всегда умела летать.

Я была восходящей звездой. К 18 годам в моей коллекции были медали Чемпионатов Европы и Золото Универсиады. За холодную красоту и за то, что я никогда не улыбалась судьям, меня прозвали «ледяной принцессой». Я не умела улыбаться, когда внутри всё кипело, мышцы горели от перегрузки, а лёгкие требовали воздуха. Единственное, что я умела делать по-настоящему — кататься. Кататься так, чтобы зал замирал, музыка и лёд сливались в единое целое, а в конце пограммы зрители вскакивали с мест —даже если судьи занижали оценки из-за недокрута или неверного ребра.

Тренер любил шутить, но в его глазах всегда читалась тревога:

— Алиса, ты самая упрямая. Это страшнее любого таланта. Талант можно отточить, а упрямство ломает кости.

И эта упрямость стоила мне здоровья. Я могла кататься часами, пока мышцы не отказывали, превращаясь в вату. Падать и вставать, пока пальцы ног не становились бескровными, а синяки не сливались в единое фиолетовое поле.

В девятнадцать я все-таки освоила четверной тулуп. Падала и вставала, пока не показала стабильный чистый выезд. Тренер тогда сказал, и голос его дрогнул:

— Тебе надо беречь спину. Ты уже на грани, Алиса.

Моим самым болезненным проигрышем стал чемпионат мира в двадцать лет. На последней минуте программы, на выезде из каскада, я неудачно упала, зацепив зубцом выбоину на льду. Ослепительная боль прострелила позвоночник. Хруст в спине был слышен, казалось, всему залу. Я закончила программу, улыбалась, кланялась, как кукла на пружине. Слёзы боли были где-то внутри, зажатые железной волей. Серебро. Лучшее достижение. И травма...

Врачи сказали потом, в кабинете с белыми стенами:

— С такой травмой восстановление — год. Или никогда. Спинной мозг не прощает ошибок, Волкова.

Я не верила в «никогда».

Спустя полгода пыталась вернуться. Четверной тулуп больше не получался — спина ныла при каждой попытке, напоминая о себе тупой, сверлящей болью. Тройные прыжки давались с трудом, тело помнило страх падения. Врачи говорили: «Хватит, Алиса. Ты уже всего добилась. Пора заканчивать, пока можешь ходить».

Тренер молчал. Он видел, что я ещё могу, но не говорил этого, потому что боялся за моё здоровье. Боялся, что однажды я не встану.

В двадцать три я объявила о завершении карьеры.

Пресс-конференция была короткой. Я поблагодарила тренера, врачей, федерацию. Сказала, что ухожу, потому что пришло время новых целей. На самом деле я уходила, потому что каждое утро просыпалась с болью в спине и с мыслью: «Мама, я не стала лучшей. Я не выполнила обещание».

Но маму я потеряла раньше. За год до её смерти врачи поставили диагноз — рак. Быстрые, жуткие новости, которые никто не хотел произносить вслух, шептались за закрытыми дверями. Она знала, что умирает. Я знала, что не смогу её спасти. Три месяца, которые я провела рядом с её кроватью, стали самыми долгими в моей жизни. Запах больницы въелся в волосы, в кожу, в одежду.

— Катайся, Алиса, — шептала она перед смертью. Её рука была сухой, горячей, как уголёк. — Ты рождена для этого. Не останавливайся.

Она ушла в пять утра. Я сидела рядом, держала её остывающую руку и смотрела, как угасает жизнь. Она не смогла быть со мной на последнем чемпионате. Я не смогла сбежать от боли в спине, чтобы быть с ней до конца. Внутри всё замерзло. Лёд, который всегда был моим другом, вдруг стал моим сердцем.

После спорта началась пустота. Гулкая, звенящая пустота в квартире, где слишком тихо.Я пробовала тренировать — не понравилось. Видеть в детях свои ошибки было больно. Комментировать — скучно. Участвовать в ледовых шоу — деньги хорошие, но это не то. Не тот огонь, не тот адреналин, не тот миг, когда зал замирает, а ты паришь над ледяным полем, чувствуя себя богиней.