Легенда

Пролог

«Спустя сотни лет эту историю будут пересказывать как старую сказку — возможно, приукрашивая и меняя детали. Такова природа легенд. Но есть и те, кто помнит, как всё начиналось, кто знает, что одно маленькое событие способно разрушить великое и создать нечто новое.»

— Йен Мудрый, из самой правдивой летописи.

ПРОЛОГ

Длинный коридор, стрельчатые окна, бледный свет пробуждающегося утра. Его вели по этому коридору крепкие высокие стражи в серых плащах. Острые камни пола кромсали и без того изуродованные, повисшие бесполезной, безвольной тряпкой крылья, волочившиеся за спиной.

В ушах звенело, казалось, он опять слышит голос Князя.

В измене Высшим повинен..

Повинен в неоднократном нарушении...

Повинен...

Самозванец, присвоивший себе... Повинен...

Приговорен.

Его втолкнули в темноту, чей-то сапог наступил на ошметок поломанного крыла, сделав боль почти что невыносимой.

В луче света, льющегося из окна в потолке темной глыбой серел жертвенник.

ПОЧТИ ТРИ ГОДА РАНЕЕ.

ГОРОД.

Сегодня было прекрасное утро, чтобы прогулять все лекции разом.

В храме Вечно Раздумывающего ещё стоял полумрак: узкие окна под самым куполом были плотно закрыты ставнями — их отворяли только ближе к полудню. Сквозь дым коптящих светильников тускло вырисовывались несколько ниш с гранитными фигурами Проводников.

Йен уже третий год зубрил Канон, но всё ещё не мог отличить одно изваяние от другого. Они были почти одинаковыми: закутанные в тяжёлые плащи, с опущенными капюшонами, под которыми скрывались лица.

А ведь каждый вечер, когда ставни вновь закрывались, именно Йен зажигал масляные лампы — строго по рангу, строго по порядку. У каждой статуи — свое воззвание, которое он должен был прочесть вслух.

Он поначалу читал, а потом забросил, сократив время службы на добрую половину. Никто не проверял. А порядок Йен выучил наизусть: сначала лампа в дальнем левом углу, в закутке; потом — у выхода из Храма; затем — две ниши справа; и последняя — у центрального, самого большого изваяния.

Ничего сложного. Скучно. Совсем не то, что он себе представлял, когда поступал в Храм.

Тем временем всё шло, как положено.

На городских часах пробило ровно шесть, открылись двери у подножия алтаря, и учитель Йена — он же Старший Наставник — вывел вереницу Отрешённых.

Йен когда-то мечтал, что его тоже возьмут в ученики на сей славный путь. Ему отказали.

Как полагалось при виде Отрешённых, он опустился на колени, замирая в молчаливом почтении. Они прошли беззвучно — даже серые плащи не шелохнулись.

Наставник говорил, - при их виде положено испытывать благоговение.

Йен же холодел от смутного беспокойства. И каждый раз постыдно радовался, что его нет среди них.

Слишком уж они были пугающе безликими.

Как и предполагалось, Наставник ушёл вместе с Отрешёнными. Стояла Неделя перед Обрядом — ежегодное событие, куда допускались лишь избранные, к нему готовились с особым тщанием. Вот туда бы Йен точно хотел попасть. Хоть одним глазочком взглянуть, что за таинство открывалось Высшим. Но, как говорилося, не судьба.

Он дождался, пока в полумраке прохода скроется последний Отрешённый, захлопнул надоевшую книгу, потянулся, размял пальцы — те уже изрядно ныли от бесконечной писанины. Снял с себя балдахин писаря, аккуратно сложил его — вещь недешёвую, портить или мять ее не хотелось.

Теперь Йен был свободен на целехонький день. В суете приготовлений до него никому не будет дела.

Улица встретила его теплом и солнцем. Стоял конец весны. Узкие мостовые, расходящиеся лучами от Храмовой площади, уже просыпались. Торговые ряды оживали. Задуманное придавало особого вкуса его побегу.

Приближался месяц Ярмарок — фасады домов уже начали украшать флажками с гирляндами. На Рыночной площади выросли торговые лавки, растянулись пёстрые шатры балаганов. Йен глубоко вдохнул — надо было успокоить участившееся сердцебиение. Может, он и вправду сошел с ума, затевая всё это. Наставник будет бранить его за тщеславие.

Недаром мать говорила, он либо добьётся небывалых высот, либо не сносить ему кудрявой его головы.

Голова Йену была очень нужна. Он боялся ее потерять. Он вообще по натуре был боязлив и совсем не задирист.

Йен решил, - до шатров доберётся позже. Самое время направиться в ремесленные ряды. Лавка пекаря уже открылась. Йен жадно сглотнул слюну. Он не был крепкого телосложения, а за три года на скромных харчах Храма и скудном жалованье он вовсе отощал так, что напоминал долговязую цаплю.

Йен устоял и перед булками и даже перед колбасою. Деньги у него были отложены — но, увы, не на еду.

Может, он вправду спятил…

Магазин торговца тканями располагался у самой Рыночной площади. Йен не заходил сюда никогда, но знал: свысока на него не посмотрят. Любого служителя Храма все обязаны привечать самым учтивым образом. Иначе нарушат Канон. Жаль, товары от этого дешевле не становились. Зато скромная медная брошка с пером — отличительный знак писаря — хоть в чём-то давала преимущество. Любая дверь для Йена была открыта. Ну… почти любая. До Высших ему было всё равно не добраться. Высшими только рождались. Но можно ведь дорасти до сана Наставника.

За дверью лавки доносилась суровая перебранка. Хозяин отчитывал нерадивого служку, а тот молчал в ответ. И лишь в конце осмелился огрызнуться. Звон оплеухи заставил и Йена вздрогнуть.

Он учтиво постучал. Голос лавочника тут же умолк, почти в ту же секунду дверь распахнулась.

— Милости просим, господин Служитель, — плотный торговец отвесил поклон. Цепко наметанным взглядом оглядел Йена с головы до ног, не упустил ни одной детали.

Лавка поражала воображение пестротой. Кружила голову не меньше, чем аромат колбасы минутою раньше. Хозяин цветастого изобилия был облачён под стать , - в плотные зелёные штаны, атласную рубаху и жилет из тончайшего бархата. Сам сочился жирком и улыбкой.