Легенда бесконечности

Дисклеймер

Здравствуй, дорогой читатель.

Благодарю тебя за то, что ты выбрал мою книгу. Это моя первая книга, и я очень переживаю, понравится ли она тебе.

Данная работа является плодом художественного воображения автора и не имеет цель оскорбить или унизить кого-либо. Все события и персонажи, упоминаемые в книге, являются вымышленными. Книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. В ней содержатся сцены, описания и тематики, содержащие ненормативную лексику, а также сцены убийств, самоубийств и пыток.

С любовью, Валентина.

От Автора

Каждый мечтает о любви, о том единственном человеке, чьё прикосновение успокоит боль и чья тень станет домом. Но не всем удаётся удержать такую любовь. Одним она достаётся легко, других обжигает до крови.
Любовь начинается с доверия… но именно доверие чаще всего становится тем, что ломается первым. Потому что мир полон тех, кто готов разрушить чужое счастье ради собственной выгоды или ради простой зависти.
Первая любовь приходит неожиданно, будто сладкий яд, который проникает в кровь и обещает вечность, но приносит лишь раны. Последняя любовь — редкий дар. Свет среди тьмы. Шанс на спасение, который появляется тогда, когда сердце почти перестало верить.

Первая любовь была ему дана от дьявола, последняя - от Бога.

Пролог

Катар

— Моника! К тебе пришли! — голос матери донёсся с лестницы. Резкий, настойчивый, словно предвестник бурного ветра.
Девушка дернулась. Её пальцы всё ещё дрожали от свежих линий карандаша. На бумаге было её пространство, её покой. А реальность… была чужой, громкой, непредсказуемой.
Кто? Почему я чувствую это… тревогу?
Она медленно спустилась вниз. Каждый шаг отдавался в груди стуком, как предупреждение: «Всё может измениться в любую минуту».
В прихожей стоял Леон. Друг детства. Тот, кто всегда появлялся внезапно и оставлял после себя след, который невозможно смыть. Его взгляд вспыхнул, едва он увидел её.
— Как я вижу, дорогая, ты всё же рада моему приходу, — произнёс он, шаг за шагом сокращая не только расстояние, но и годы, которые их разлучали.
— Да, Лео… Добро пожаловать. Пройдём в гостиную? Выпьешь что-нибудь? — голос дрожал едва заметно. Сердце билось быстрее, а дыхание стало глубже.
— Да, давай.
Они сели на диван. Тишина висела между ними, тяжёлая, плотная, словно густой туман. Никакой неловкости — только прошлое, настоящее и невыраженные желания. Леон нарушил тишину первым.
— Как ты? — спросил он, не отводя взгляда. Его глаза пытались прочесть мысли, прочесть душу.
— Хорошо… А ты? Тебя не было три года. Что делал за границей? — Моника старалась звучать спокойно, но внутренне чувствовала дрожь, словно мелкие струны её нервов натягивались до предела.
— Работал. Заканчивал проекты… И кое-что нашёл. Новое хобби. — Его голос был ровным, но глаза выдавали другое: тьму и желание, которое нельзя остановить.
Хобби? Или это новый способ быть ближе ко мне? — подумала Моника, чувствуя знакомое напряжение, поднимающееся в груди.
— Какое хобби? — осторожно спросила она.
Он улыбнулся уголком губ, улыбкой, в которой пряталась и обещанная близость, и скрытая опасность.
— Пока что это тайна. Моя Моника.
— Я не твоя, — мягко, но твёрдо сказала она.
Я не хочу быть его собственностью… — думала она.
Леон задержал взгляд на её лице. Серо-карие глаза светились честностью, а это притягивало его, словно магнит, сильнее любых обещаний.
— У тебя красивая улыбка… и ты красивая… — слова вырвались сами собой.
Моника смутилась, но не смогла отвести взгляд.
Почему он всё ещё заставляет её сердце дрожать?
— Моника, ты в отношениях? — резко, почти больно выстрелил он словами.
— Я поднимусь к себе. Ты гость, но… — раздражение переполняло её, а сердце жгло.
— Всё, всё! — Он поднял руки. — Прости, я не хотел тебя сердить.
Но это была ложь. Леон хотел знать. Хотел владеть информацией, как когда-то владел её детством, её страхами, её улыбкой. Он не представлял себя без Моники. Он сходил с ума каждый раз, когда видел её. Она же не могла представить свою жизнь без Адама, и это знание только усиливало внутреннюю борьбу.
— Леон, я не хочу отношений. Не с тобой, — сказала она спокойно, но с железной твердостью.
Он вскочил, голос дрогнул, глаза загорелись почти одержимостью.
— Дай шанс! Чем я тебе не нравлюсь? Я готов на всё! На всё, понимаешь?!
— Тише, — прошептала она, боясь, что родители услышат.
Его эмоции рвались наружу, слишком громкие, слишком острые.
— Я вижу тебя как друга. Только как друга. Ты друг моего брата. Этого достаточно.
— Мы не дети! Мы выросли! — голос его сорвался. Боль и страсть смешались в каждом слове.
— Нет! Ты вычеркнешь меня из своей жизни, — холодно произнесла она.
— А я представить себе не могу, как это сделать… — выдохнул он, признавая своё бессилие.
Моника отвернулась и ушла.
— Моё сердце занято, Леон. Я не хочу никого другого.
— Ты будешь моей! — прокричал он, словно ударяя словами в её спину. — Ты слышишь?!
Хлопок двери — и пустота осталась с ней в комнате. Моника попыталась вернуться к эскизу, но карандаш не слушался. Сердце дрожало. Телефон зазвонил.
Моника: Слушаю… — голос дрогнул.
Пауза.
И вдруг хриплый, тёплый,
почти осязаемый голос Адама коснулся её имени.
Адам: — Привет, родная…
Она закрыла глаза.
Моника: — Привет… — радость и боль смешались в одно слово.
Адам: — Я скучал по тебе. Скоро увидимся. Совсем скоро.
Отец проходил мимо её комнаты, но она не заметила.
Адам: — Моника? — голос Адама стал серьёзнее.
Моника: — Да?
Адам: — Приезжай ко мне.
Она растерялась.
Моника: — Я?.. Адам, я не знаю… Меня вряд ли…
Адам: — Пожалуйста, любимая. — Его голос был мягок, но тверд, опасно притягателен. — Я хочу, чтобы ты была рядом.
Моника: — Я попробую… Но ты знаешь… Родители…
Адам: — Ты справишься. Я люблю тебя.
Моника: — И я тебя…
Но на следующий день родители даже слушать её не захотели.

***
Адам

Спустя 3 месяца...

Моника: — Адам, сколько можно?! Нам нужно поговорить! — голос Моники был измученным, дрожащим, но твёрдым.
Адам: — Я на тренировке. Бой через несколько дней. Не начинай, — раздражённо ответил он. — Моника, позже поговорим, — оборвал разговор.
Я бросил телефон в сторону, эти сцены утомляли. Ломкая грань между ними в последнее время казалась готовой треснуть в любой момент.
— Адам, хватит на сегодня, — сказал мне тренер.
— Ладно, ключи оставлю тут, я останусь.
Я не хотел домой к родителям. Там — вечные скандалы, упрёки, требования жить чужой жизнью.
Закрыв зал, я направился к машине. Но заметил тень. Кто-то следил.
— Добрый вечер, — произнёс незнакомец.
— Добрый… — Я напрягся. — Есть вопросы?
— Вам нужно проехать со мной. Вас вызывает госпожа Далия.
— С ней что-то случилось?
— Это связано с семейными делами Имерети Малик. Госпожа Далия в последнее время плохо себя чувствует, но по состоянию здоровья не хочет, чтобы вы знали.
В груди сжалось.
— Я понял тебя. Езжай, чуть позже я сам приеду.
Вдруг раздался звонок от Моники. За последние месяцы она сильно изменилась, и наше общение стало совсем другим. Мы перестали понимать друг друга, я не чувствую той поддержки, что была раньше.
Я ответил на звонок.
Моника: — Адам, я хочу увидеться.
Я выдохнул: «Черт, я же обещал поговорить…» — и согласился.

Глава 1

Глава 1
Адам

Тот, кто когда-то был мной, умер год назад.
Когда я теперь оглядываюсь назад, мне страшно осознавать, насколько может измениться человек всего за один год. Этот год вырвал у меня сердце, забрал родителей… И оставил мне лишь двух женщин, ради которых я живу: Айлу и Валентину. Я знаю, сколько крови на моих руках, сколько душ ушло по моей вине, сколько судеб я переломал, оправдываясь словом «семья» и «месть».
Адам, что жил раньше… Он умер в Катаре.
Каждое воскресенье я поднимаюсь рано утром, выхожу тихо, чтобы не разбудить Айлу, которая иногда всё ещё вздрагивает во сне, будто заново переживает ту ночь, когда мы оба чуть не лишились друг друга.
Машина ждёт у ворот, холодная. Первым делом я еду к родителям, к их месту покоя. Там я всегда стою молча, мне кажется, если начну говорить вслух — сорвусь, упаду на колени, начну просить прощения за всё… И так и не встану.
Я не приношу цветов, мне кажется, я не имею права, я приношу лишь тишину и свой стыд, чтобы не нарушить их покой.
После кладбища я всегда еду в церковь Святого Христа Всеспасителя. Этот храм стал единственным местом, где я могу дышать так, чтобы меня не душило прошлое. Я захожу внутрь, снимаю оружие и кладу на лавку рядом, будто оставляю Богу всю грязь, которой испачкал душу, опускаюсь на колени и молюсь.
— Боже… защити мою маленькую семью. Меня… Айлу… Валентину… Я знаю: многого прошу. Учитывая, что сам по себе я грех, одетый в дорогой черный костюм.
К этому воскресенью я готовился долго. Исповедь… Смешно, да? Грешник-убийца, который идёт каяться. Мне казалось, что когда я войду на исповедь, стены сами оттолкнут меня, свечи погаснут и бог отвернётся от меня. Но отец Александр встретил меня спокойным взглядом. Он всегда видел во мне человека, а не преступника с кровью на руках.
— Адам, ты уверен, что готов к таинству покаяния? — Его голос был мягким, но точным, как скальпель, и этим голосом он разрезал во мне что-то глубоко спрятанное.
— Да… — ответил я, выдохнув.
Это «да» далось мне тяжелее, чем любой выстрел, который я делал. Когда отец Александр начал читать молитвы, я стоял перед крестом и Евангелием, буквально чувствуя, как мне нечем дышать.
В голове мелькали лица тех, кого я убил, тех, кого потерял, и я начал говорить, говорить всё. Ту правду, от которой сам бегал, я рассказал о крови на своих руках, о мести, о том, как сжёг наш дом — будто надеялся, что огонь выжжет и мои грехи, и успокоит мою душу. О дне, когда мир перевернулся, когда Айла чуть не умерла… О том, что я живу с постоянной мыслью: «А вдруг Бог решит забрать её, чтобы наказать меня?»
Никогда не оправдывал себя местью...
Я просто выплёвывал правду, как яд, который больше не мог держать внутри. Когда я умолк, батюшка накрыл мою голову епитрахилью. Я чувствовал, как у меня дрожат руки. Он начал читать разрешительную молитву тихо, но так, что каждое слово резало меня: «Да будет тебе разрешено… именем Иисуса Христа…» И в тот момент мне показалось, что стенки моего сердца дрогнули. Словно тяжелая цепь ослабла… но не исчезла.
Потому что грехи такого человека, как я, не исчезают.
Они просто перестают капать кровью.
— Адам, — произнёс отец Александр, — исповедь принимается Богом, когда человек искренне кается… но тебе нужно понимать: ты обязан сделать всё, чтобы не повторять эти грехи.
Я кивнул.
У меня внутри всё горело.
— Я понял, отец.
— Тогда ступай домой. Тебя ждут.
Я склонил голову.
— Благословите меня.
— Благословляю тебя, раб Божий Адам.
Эти слова прозвучали как… спасение для моей души, но насколько хватит этого спасения для меня?
Когда я вышел из храма, воздух был прохладный, чистый, такой, какой я не чувствовал давно. Я остановился у ступеней и ещё раз перекрестился, вдохнув свежего воздуха, который пах ладаном и летним теплым ветром. Я сделал шаг к машине — и в этот момент кто-то мягко столкнулся со мной.
Тонкое, почти невесомое прикосновение и запах жасмина, который слегка ударил в виски. Передо мной стояла девушка, держа в руках шелковый платок, который нервно пыталась распутать.
— Извините, — сказал я автоматически.
— Это вы меня простите… — Она улыбнулась так тепло. — Я шла и даже не заметила вас. — В её голосе было что-то… искреннее и застенчивое.
— Давайте помогу? — вырвалось у меня.
Она моргнула, чуть наклонив голову, будто не поняла.
— О чём вы? — спросила она, глядя на меня чистыми глазами. Взгляд — тихий, внимательный, как будто она знала меня. Или… пыталась вспомнить.
Я указал взглядом на её платок.
— Концы… запутались. Вы, кажется, мучаетесь с ними.
— Ах! — Она смутилась, чуть улыбнувшись. — Вы про это… если вам не трудно, конечно.
Она протянула мне платок осторожно, словно отдаёт что-то ценное. Я взял его и быстрыми движениями распутывая тонкие узелки. Ткань была тёплой, кажется, платок она держала в своих руках долго. Взгляд этой девушки на себе я чувствовал буквально на коже — внимательный, изучающий. Я не понимал, почему она смотрит на меня так, будто… словно знает меня.
— Вот, — сказал я, возвращая ей платок.
— Спасибо вам… — Она снова улыбнулась. Нежно. И почему-то грустно.
В её глазах было что-то особенное и знакомое, но я не мог вспомнить... откуда она знакома мне. Я задержался взглядом на секунду дольше, чем следовало. Что-то в ней зацепило меня…
Чувство вроде похоти... Не любви...
Моя душа была слишком черной , чтобы услышать какой то зов любви. Я больше не способен на это чувство. Любовь теперь для меня под запретом.
И тут раздался знакомый голос который отвлек.
— Алифнет!
Отец Александр вышел из храма, и я словно очнулся. Девушка первой отвела взгляд. Поэтому я просто обошел ее и направился к машине.
Сзади услышал: — Отец Александр! Благословите.
— Благословляю, раба Божья Фелицата. Ты же уже была сегодня? Что-то забыла?
— Святой воды забыла взять…
Я сел в машину, запустил двигатель, но пальцы легли на руль, и я буквально сорвался.
Алифнет…
Имя звучало странно знакомо. Как будто я слышал его когда-то… Возможно, она была одной из тех, с кем я проводил ночь, и поэтому она тоже так смотрела на меня.

Глава 2

Глава 2
Алифнет

Он даже не узнал меня. Так смотрел прямо, пристально, будто заглядывал в душу… И всё равно не узнал. А ведь когда-то его взгляд задерживался на мне дольше, чем положено дочери хозяина дома.
И я тогда думала, что судьба ткёт для нас одну нить.
Я ошибалась.
Но боль от этой ошибки жила во мне всё это время. Всё началось год назад, когда он впервые переступил порог нашего особняка. Он приехал к отцу на деловую встречу, как я тогда думала. Но позже выяснилось: их наши отцы с Адамом Имерети когда-то были близкими друзьями, почти братьями. Их разговор затянулся — взрослые мужчины, погружённые в свои тайны, в прошлое, которое я ещё не могла понять. Я наблюдала за ними из окна. И да, я изучала его: его тёмно-карие глаза, аккуратный профиль, строгая линия губ...
— Какой же он красивый… — прошептала я, будто боялась, что кто-то отнимет у меня это мгновение.
— Эх… Бедный мальчик, — раздалось из другой комнаты.
— О чём ты, Далва?! — крикнула я, оборачиваясь.
Гувернантка вошла в комнату, та, что заменила мне мать.
— Бедный мальчик потерял семью. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Единственные, кто выжил, — он и его сестра.
— Поэтому он такой… — слова утонули в горле. Внезапно стало трудно дышать. Как будто меня ударили невидимым кулаком.
— Алифнет, — Далва покачала головой, — не смотри так пристально. Ещё подумает, что влюбилась.
— А если подумает? — я попыталась улыбнуться.
— Постыдись, — усмехнулась она. — Ты его даже не знаешь.
— Далва, откуда он?
— Из Катара. Решил остаться здесь, в Грузии. Спокойнее, говорит.
— Спокойнее? — я горько усмехнулась. — После такого?
— Молчи, — она приложила палец к губам. — И я тебе ничего не говорила.
Я кивнула, возвращаясь к окну. Но в беседке, где только что сидели отец и с этим парнем, уже никого не было.
— Где они?
— В гостиной. И не смей туда ходить, пока отец не позовёт. Чай подашь — увидишь.
— Всё равно позовёт, — вздохнула я.
— Алифнет! — Далва всплеснула руками. — Не вздумай…
— Я на кухню, — сказала я, скрывая улыбку. — Заваривать чай и только.
«Мне так не терпится увидеть его вблизи…Интересно, есть ли в его сердце кто-то?»
Этот вопрос жёг меня сильнее, чем кипяток, который я ставила на плиту. Пока чай настаивался, я заплела косу, чтобы руки чем-то занять — иначе они дрожали от волнения, которое окутало меня всю.
Далва смотрела на меня с тёплой жалостью.
Я была стройной, с голубыми глазами и темно-русыми волосами до пояса. Отец говорил, Алифнет — значит «ангел». Но в святцах такого имени нет, поэтому на крещении он дал мне второе — Фелицата.
«Счастливая».
Моя мать умерла при родах. Только небеса знают, сколько слёз пролила Далва, стараясь заменить её. Она могла быть строгой, но её любовь всегда была безграничной.
— Алифнет! — позвал отец.
Я подпрыгнула так резко, что Далва расхохоталась.
— Не смей! — пробормотала я, но сама смеялась тоже.
— Дочка, принеси нам чай! — донёсся голос отца.
— Сейчас, папа! — ответила я отцу, крикнув. — Далава, я нормально выгляжу?
— Как всегда — прекрасно!
— Мерси…
Разлив чай по стаканам, я взяла фарфоровый поднос и направилась в гостиную. Ноги дрожали, руки — тоже. Когда я вошла, тот самый парень сидел спиной ко мне. Но стоило ему повернуться… Мое сердце сбилось с ритма, а потом сорвалось в бешеный галоп. Потом… будто остановилось вовсе.
— А вот и моя дочка — Алифнет, — сказал отец.
Я подошла к отцу, поставила чашку, а затем к Адаму. Его рука коснулась моей, когда я передавала ему чай, холодная, слишком холодная.
«Как будто он никогда не согревался теплом», — подумала я.
Отец говорил что-то про полезные свойства чая — его любимая тема. Но Адам смотрел только на меня, но затем тут же, будто придя в себя, снова вернулся к отцу, но не просто слушая его, а с вопросом...
— Дядя Нодар… А разбитое сердце этот чай лечит?
От этих слов всё внутри меня оборвалось. Поднос выскользнул из моих пальцев, разбиваясь о плитку так громко, что я сама вздрогнула.
— Я… я соберу… — пробормотала я, опускаясь на колени.
— Дочка, не трогай! — отец вскрикнул. — Далва! Быстро сюда!
Но я слышала только один голос.
— Вы можете пораниться… — Он сказал это так… мягко, будто боялся, что я исчезну.
И я… убежала.
Стыд перекрыл мне дыхание, а ноги сами унесли меня по лестнице. В своей комнате я рухнула на кровать, слёзы подступили сразу, горячие и обидные.
«Я опозорилась… Он теперь думает, что я неуклюжая…»
Но в следующую же секунду я вспомнила его взгляд. Его «Вы можете пораниться». И улыбнулась сквозь слёзы, как глупая девочка. Как та, что влюбляется впервые.
Стук в дверь разрезал тишину, словно чья-то рука вцепилась в моё сердце.
— Далва, я хочу побыть одна.
— Дорогая, ну пожалуйста… Я принесла мандарины из сада.
Я выдохнула и закрыла глаза. Она всё равно войдёт не потому, что не умеет слушать, а потому что слишком любит меня...
— Хорошо. Входи.
Дверь мягко открылась, и запах свежей кожуры разлился по комнате — тёплый, домашний, такой… живой. Далва поставила на тумбу вазочку и тихо присела рядом. Её рука коснулась моего плеча — мягко, почти по-матерински.
— Ну и что это у тебя лицо такое заплаканное? — Она наклонила голову, изучая меня. — Влюбилась? — Уголки её губ дрогнули. — А парень-то, и правда, красивый…
— Далва… — прошептала я, чувствуя, как жар волной поднялся к шее.
Она знала. Она всегда чувствовала всё раньше меня.
— Его покойный отец был очень близким другом господина Нодара, — начала она, чуть тише, как будто опасалась, что стены подслушивают. — Помнишь, как твой отец исчез на три месяца по работе?
— Да. Помню.
— Он улетал в Катар. Решал дела какие-то. Возможно, у них есть общие тайны… Честно — не знаю. Но точно знаю одно: он летал именно к его отцу. Имерети — их фамилия.
Я закрыла глаза и прошептала, будто пробуя вкус новых слов: «Алифнет Имерети». Звучит… хорошо.
— Время покажет, дочка, кто твоя судьба, — сказала Далва, поглаживая мою руку. — Если вам суждено быть вместе, Господь будет сводить вас снова и снова. Судьбу не обойти.
Я отвернулась к окну — туда, где мы с ним встретились взглядом впервые. И тихо, почти неслышно: — У него в сердце другая…
— Кто тебе это сказал? — её голос стал серьёзным.
— Никто. — Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — Мне не нужно, чтобы мне говорили. Всё стало понятно… после его вопроса.
— Какого вопроса?
Я глотнула, но горло не слушалось.
— Он спросил… «А разбитое сердце лечит этот чай?»
Далва глубоко вдохнула и крепко обняла меня, прижимая к себе, как в детстве. И я позволила себе несколько секунд слабости уткнулась в её грудь, чувствуя тепло через ткань её платья.
— Не печалься, дорогая… — прошептала она. — Ты ведь молодая, у тебя ещё будет так много женихов.
— Но мне не нужно много. — Я подняла на неё глаза. — Мне нужен один. Один человек раз и навсегда.
Она усмехнулась, покачав головой.
— Столько семей приводили в дом своих сыновей, а ты даже не взглянула ни на одного… И вот теперь… Алифнет, ну ты даёшь.
— Далава… — Я положила ладонь на сердце. — Когда я думаю о нём… Оно будто сходит с ума. Бьётся сильнее. И мне страшно. Страшно оттого, что я ничего о нём не знаю… но уже тону.
— Ложись спать, — ворчливо сказала она, но глаза её смягчились. — У неё сердце, видите ли, бьётся…
Я засмеялась сквозь остатки слёз.
— Спокойной ночи, Далва.
— И тебе, моя девочка.
Она погасила свет и ушла, оставив комнату наполненной мандариновым запахом и моим тихим, тонким одиночеством.

Глава 3

Глава 3
Адам

Ехав по дороге в Холдинг, я не мог избавиться от воспоминаний о таинстве покаяния. Слёзы наворачивались на глаза, словно пытались смыть грязь прошлого, ту дьявольскую черноту, что я ношу в душе все эти годы.
«Я не заслуживаю прощенья», — шумно выдохнул я и с силой ударил ладонью по рулю.
«Успокойся, Адам… Всё прошло. Это теперь в прошлом», — шептал я себе, пытаясь заглушить гнев, страх и сожаление одновременно.
В этот момент раздался звонок телефона. Взглянув на экран, я увидел имя, которое сразу поднимало сердце к горлу: «Айла».
Адам: — Да, сестра… я слушаю, — сказал я, стараясь выдать ровный тон, хотя внутри все кипело.
Айла: — Адам, где ты? Ты на работе? — голос её дрожал, и был полон радости.
Адам: — Еду туда, — ответил я. Внутри словно сжималос от воспоминания,и страх за неё.
Айла: — А в церкви ты был? — продолжила она.
Адам: — Был… — коротко ответил я.
Айла: — Адам, как я рада, слава Богу! Хорошо, брат… Тут ещё приехал друг отца, что мне делать?
Адам: — Кто он? Что за друг? — тянул я, пытаясь скрыть напряжение в голосе.
Айла: — Азариас, он из Катара, помнишь?
Адам: — Да, помню… Конечно, впустите их, скажи ребятам, что для них я приготовил дом на соседнем участке.
Айла: — Зачем он приехал? — тревожно спросила Айла.
Адам: — Забыл предупредить тебя… Он приехал, чтобы помочь мне с делами холдинга.
Айла: — Хорошо… — её голос звучал немного успокоенно, но в нем проскальзывала тревога.
Адам: — До вечера, не скучай. Можешь выйти прогуляться в городе.
Айла: — Хорошо… пока.
Адам: — До вечера, Айла… Береги себя. Ты самое дорогое, что у меня осталось от родителей, — слова вылетели.
Айла: — До вечера… — ответила она.Я сжал руль, закрыл глаза на секунду и выдохнул.
Перед глазами возникла Моника, и это окончательно вывело меня из себя.
Я был зол как никогда.

***

Адам вошёл в офис и захлопнул за собой дверь в кабинете так, что стеклянные перегородки дрогнули. В нём всё кипело — злость, раскаяние, пустота, от которой хотелось выть.
И Моника, которая снова появилась в его разуме.
Он сорвал галстук и бросил на кресло. Элла подняла голову от бумаг, она ждала его. Её глаза блеснули огоньком.
— Господин Имерети… вы… всё в порядке? — тихо спросила она.
— Нет, — он шагнул к ней, и её дыхание сорвалось. — Но ты поможешь мне.
Она сглотнула. Он видел, как она трясётся, но не от страха, а при виде него каждый раз. Адам подошёл вплотную, схватил Эллу за талию и грубо притянул к себе. Её ладони вцепились ему в рубашку.
— Ты же для этого здесь, да? — прошептал он ей в ухо, голосом, от которого у неё подкосились ноги. — Чтобы я забывал. Чтобы сжигал всё дерьмо, что чувствую.
— Да, Адам… — едва слышно.
Он усмехнулся, тёмно, горько.
Адам взял её за запястье и резко усадил на край стола, так что ручки и папки посыпались на пол. Элла охнула, но не от боли, а от тихого, запретного удовольствия, которое накрыло её, как удар током.
Он встал между её ног, его колени прижались к внутренней стороне её бёдер и одним движением он заставил её раздвинуть их шире.
Её дыхание сбилось, руки дрогнули, упираясь в край стола.
— Ты хотела этого? — его пальцы прошлись по её бедру, медленно, не спеша, жестко. — Всё утро ждала меня, поэтому?
Она закрыла глаза, пытаясь сдержать стон.
— Я… я скучала…
— Не смей мне врать, — прошипел он. — Ты зависима. Ты хочешь меня только потому, что я не хочу тебя.
Элла подняла на него взгляд обиженный, но полный горячего желания.
— Нет… я хочу вас, Адам…
Он резко наклонился, прижал её запястья, удерживая их одной рукой над её головой. Его дыхание обжигало её шею.
— Тогда не притворяйся невинной. — Он прошёлся горячим дыханием по её уху. — Скажи, что тебе нужно.
Она дрожала, как струна.
— Вы… — сорвалось с её губ. — Мне нужен вы...
Он прижал её сильнее, почти грубо, его голос опустился до хриплого, тяжёлого шёпота.
— Вот так.
Он заставил её сильнее развести ноги, его рука скользнула по внутренней стороне бедра.
Элла выгнулась, прикусила губу, не в силах сдерживаться. Её тело горело под его прикосновениями всегда, она ощущала каждую его силу, каждое движение, каждый миллиметр его жесткой власти.
Ему нравилось, как она реагирует. Адам впивался в её шею поцелуями, которые были больше наказанием, чем нежностью, требовательные, грубые, голодные. Элла задыхалась, хватая воздух, будто каждое его движение прожигало её изнутри. Он поднял на нее свой взгляд, тёмный, тяжёлый.
— Смотри на меня.
Элла подняла глаза, и каждый раз, смотря в них, она тонула в этом дьявольском омуте. Он властвовал над её телом полностью, без следа нежности. Его руки водили по её коже уверенно, грубо, вызывая у неё дрожь. Он чувствовал, как она теряет контроль и это только сильнее разжигало его.
— Адам, пожалуйста… — выдохнула Элла.
Он коснулся её подбородка, заставляя смотреть прямо ему в глаза.
— Не называй меня так, когда умоляешь.
Её дыхание дрожало, тело напряжено до предела, губы были припухшими от его поцелуев.
— Ты делаешь именно то, что нужно. — Наклонившись к её уху, прошептал Адам. Он провёл пальцами по её бёдрам выше. — Помогаешь мне забыть. — Его голос стал тёмным, почти опасным. — Сегодня ты — моя терапия.
Её стон был ответом.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Она подняла взгляд, и в нём было всё: страх, желание, смущение, зависимость.
Адам ухмыльнулся краем губ.
— Вот так.
Элла резко втянула воздух, хватаясь за его плечи, когда он прижал её ближе — резко, властно, полностью контролируя её движения. Она чувствовала каждое его дыхание, каждый миллиметр его тела, всё давление его силы… Её ноги дрожали, колени инстинктивно сжались вокруг его талии, притягивая его ближе.
— Знаешь, что самое забавное? — прошептал он, касаясь губами её шеи, но не целуя. — Я прихожу к тебе только тогда, когда мне нужно выплеснуть всё дерьмо, которое копится внутри.
Она тихо выдохнула, почти стон.
— И ты принимаешь это, правда?
— Да… — едва слышно ответила Элла.
— Вот поэтому ты и остаёшься здесь, — хрипло сказал он, впиваясь пальцами в её бёдра сильнее. — Ты знаешь своё место. — Он притянул её к себе ещё ближе — резко, жёстко, заставив её выдохнуть ему в губы. — И сегодня, Элла… — Он посмотрел ей в глаза так, что она почти растворилась. — Мне снова нужно выпустить злость.

Глава 4

Глава 4
Алифнет

Чернила на бумаге дрогнули, когда я ставила точку. Моя рука дрожала то ли от усталости, то ли от того безумия, что росло во мне с каждым днём, с каждым воспоминанием о Адаме Имерети. Я закрыла блокнот и спрятала его под кровать. Там лежали все мои откровения, тайные молитвы, признания, которых он никогда не услышит...
Стоя перед зеркалом, я вдруг вспомнила.
Вечер, тот самый вечер, о котором говорила Далва...
— Точно... — Я резко обернулась и почти бегом вылетела из комнаты.
Мои шаги громко раздавались по лестнице слишком громко для девушки, пытающейся скрыть собственное волнение.
— Да что же она так носится? — Отец удивлённо поднял брови.
— Алифнет, осторожней! Упадёшь! — Далва всплеснула руками.
— Папа, мне срочно нужно… — выдохнула я, остановившись перед ним, чувствуя, как грудь тяжело вздымается.
— Слушаю тебя внимательно, дочка.
— Сегодня ведь… деловой…
— Вечер, Алифнет. — Он смеялся глазами. — Из-за этого ты чуть не слетела с лестницы?
— Папа, мне нечего надеть.
— Ох, дочка… — Он рассмеялся. — Большая беда.
— Ну не смейся…
— Езжай и купи всё, что нужно.
Я бросилась наверх собираться, внутри всё вибрировало от тревоги, ожидания… и от слабой, опасной надежды, что я увижу его. Хоть секунду, хоть взгляд. Я ехала по Батуми, глядя на город через стекло, но видела совсем не город, я видела его пальцы, его тёмные глаза и голос, который живёт в моей голове, будто шёпот, от которого под кожей поднимаются мурашки.
«Почему ты так на меня действуешь? Почему во мне нет воздуха, когда я думаю о тебе?»
Я обошла множество бутиков, но ничего не нашла, всё было не тем. Не тем, ради кого я сегодня еду, пока не увидела его изящное изумрудное платье. Глубокий вырез, тонкая ткань, будто созданная, чтобы ласкать кожу.
— Его. — прошептала я.
Консультантка забрала платье, а я ждала возле примерочной. Как вдруг оттуда вышла девушка в платье цвета бордо.
— Девушка, вы не видели мужчину? Высокий, красивый такой… — Она закатила глаза.
Я улыбнулась.
— Нет, извините.
— Посмотрите, мне идёт? — она повернулась ко мне.
— Очень. Цвет благородный. И вы в нём… заметны.
— Спасибо! Я Айла. А вы?
— Алифнет.
И в этот момент шаги тяжёлые и уверенные. Такие родные, что моё сердце ударилось о рёбра, будто хотело вырваться наружу.
— Айла, ты ещё там? — знакомый, тёмный голос разорвал воздух.
Я не повернулась, не смогла. Если бы я увидела его, я бы не выдержала, выдала бы всё: дрожь, слабость, желание.
Кто эта девушка ? Неужели они вместе?
Но его запах… Он был рядом. Дымный, тёплый, сладковатый, как мое каждое запретное воспоминание. Я чувствовала, как он проходит позади меня, как будто его тень обнимает мою спину.
Айла вышла, а я вошла в примерочную.
Надев платье, я шагнула на подиум. Я видела только свет, отражение себя… и его взгляд. Он стоял рядом с Айлой, но смотрел на меня, не на платье, а на меня. Его глаза скользили по моим волосам, по шее, по вырезу, по линии ключиц. Глубоко, остро, будто он искал во мне что-то забытое.
Точно, он искал ту, что не может забыть всё это время...
— Где-то я её видел… — прошептал он.
Моё сердце пропустило удар.
— Ты всегда так говоришь! — Айла ткнула его в бок. — И не вздумай говорить, что это одна из твоих бывших.
Он вместе с этой девушкой...
— Точно не из них. — Его голос стал жёстче.
Он не помнил меня...
Покупки были завершены, Айла и он ушли, растворяясь за стеклянной дверью бутика. Но даже когда они скрылись, его присутствие всё ещё стояло в воздухе: та тёплая дымная нота, этот тяжёлый взгляд, от которого у меня пересохло в горле. Консультантки всё ещё кружили вокруг меня, словно мотыльки вокруг огня. Хвалили, восхищались, убеждали, что платье сидит на мне идеально, но я уже знала это.
Мне хватило одного взгляда, его тяжёлого, внимательного, почти хищного взгляда, от которого по коже пробежала дрожь, а ноги невольно ослабли. Он видел меня, он смотрел на меня. И этого было достаточно.
Вскоре я оказалась дома.
Дверь за мной закрылась, но сердце ещё долго не могло закрыться от того, что происходило внутри.
Сняв повседневную одежду, я позволила ткани упасть на пол. Потом включила лампу, и тёплый свет разлился по комнате. Наступил мой приворожительный ритуал.
Я медленно расчёсывала волосы длинные, тяжёлые, тёмные, как мокрый шёлк. Каждый прядь ложилась под плойку как будто сама хотела состоять из волн ради него. Каждое движение кисти, каждый мазок теней, каждый штрих помады всё было для него...
Его голос, запах, взгляд, прожигающий мне лопатки в примерочной.
Я красилась не для вечера, не для светских разговоров, не для этих людей, я готовилась к встрече с пламенем, который поселился в моём сердце. Когда я закончила, мне показалось, что на меня из зеркала смотрит другая девушка взрослая, красивая, изящная… но с той же самой бессильной тоской в глазах. Тоской по мужчине, которому я не принадлежу…и которого я всё равно выбрала.
Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как сердце стучит всё быстрее будто каждый шаг отдавался эхом в груди. Отец посмотрел на меня м замер.
— Ты прекрасна, дочка.
Я кивнула.
Только кивнула, потому что если бы я открыла рот, то вместо слова из меня вырвался бы весь мой страх… И вся моя любовь, спрятанная так глубоко, что уже не хватало воздуха.
Мы вышли и сели в машину. Небо над Батуми начинало темнеть, город мерцал разноцветными огнями, но даже они не могли отвлечь меня от того, что творилось внутри.
— Папа, я… волнуюсь.
Он положил руку мне на плечи, мягко, успокаивающе, как в детстве.
— Я рядом, Алифнет. Не переживай.

Глава 5

Глава 5
Адам

Порой мне снится один и тот же сон, не просто сон, а наказание. Каждый раз одинаковый, будто записанный на для повтора, чтобы каждый раз запугать во сне.
Лес. Холод, как будто мир выдохнул и замер, зима такая тёмная, что кажется чёрной, хотя всё вокруг белое. Тишина жуткая, ненормальная, нечеловеческая, давящая. Я стою посреди этого мёртвого пространства в белой рубашке, тонкой, как ледяная паутина, и брюках, на ногах — ничего. Кожа на ступнях потрескалась, будто по ней прошлись осколки стекла, с каждым вдохом холод царапает горло.
Передо мной узкая тропа, ровная и чистая, как приглашение, чтобы пойти по ней. Я делаю шаг. Кровь внутри пятки пульсирует. Через какое-то время я замечаю на снегу алые следы, капли сначала, но потом отпечатки ступней моих. Кровь тянется за мной тонкой дорогой, как память, от которой я пытаюсь бежать, но чем быстрее бегу, тем ярче она становится.
Я останавливаюсь, разворачиваюсь и хочу вернуться обратно, хочу выйти отсюда, и тут сверху, будто из неба, будто из собственной черепной коробки, раздаётся голос: «Обратного пути нет».
Я стою слишком долго настолько, что ледяная боль начинает подниматься выше, по ногам, по позвоночнику, будто кто-то лизнул меня холодным железом изнутри и вдруг раздается треск тишины.
Крик дикий, живой.
— А-а-а! Помогите!
Я срываюсь с места, бегу, как будто уголь в груди вспыхнул. Снег хлюпает под босыми ногами, кровь делает его тёплым, вязким, грязным. Звуки становятся искажёнными, гул стоит в ушах, будто я бегу под водой. Лес исчезает, обрывается, так будто кто-то просто взял и стёр его ластиком, как рисунок, нарисованный обычным карандашом.
Передо мной пустое поле. Слепой, горький ветер, будто чьё-то дыхание на затылке, я оглядываюсь и слышу собственное дыхание — рваное, хриплое, чужое.
Показалось?..
Но когда я делаю шаг назад, всё внутри застывает: тропы нет, не осталось даже следов крови. Снег ровный, девственный, как будто я здесь никогда не стоял, и тогда я вижу её, Айлу: она стоит посреди поля... Платье лёгкое, шёлковое, тонкое — не для зимы, на коже мурашки легки, на её коже, а поверх был иней, губы посинели, она дрожит так сильно, что кажется: ещё немного — и рассыплется в снегу.
— Айла… — Мой голос ломается.
Она делает шаг назад туда, где под снегом что-то шевелится и земля под её ногами начинает двигаться. Я делаю шаг к ней… и чувствую, как земля под ногами дрожит, будто предупреждает: не смей.
Айла смотрит на меня взглядом, который режет, будто она видит меня насквозь: виноватого, грешного, беспомощного.
— Адам… Мне холодно… — Она открывает рот, и вместо дыхания выходит пар, рваный, словно последний. Голос тонкий, сломленный и едва живой.
— Иди ко мне, — я тянусь к ней. — На моей стороне тепло. Пожалуйста, Айла, просто шагни.
Она покачивает головой.
— Тебе… так кажется.
Она говорит это так, будто знает больше, чем я, будто уже была на моей стороне, и в этот момент небо начинает меняться, цвет белого становится розовым, потом красным, и вдруг с высоты падает первая капля на снег, затем на её плечо, на мою щёку.
Кровь не дождь, не вода.
Кровавый, густой, тёплый дождь, пахнущий чем-то звериным, он льётся всё сильнее, поле краснеет, мир вокруг краснеет, воздух становится липким, тяжёлым. Айла поднимает голову, и капли падают ей на ресницы. Стеклянные ресницы, покрытые инеем, дрожат.
— Адам… — её голос ломается. — Они… здесь…
— Кто?
Но ответ приходит не словами. Под снегом, там, где земля шевелилась, что-то срывает поверхность.
Сначала одна тёмная мордочка, потом вторая, потом десятки.
Крысы.
Огромные, с мокрыми боками, красными глазами, острыми, как иглы, зубами, они вылезают из снега, как черви из мёртвой плоти. Голодная и холодная стая крыс, они окружили ее. Айла делает шаг назад и проваливается по щиколотку в рыхлый снег.
Крик, который вырывается из её горла, режет воздух так, будто сам мир трескается пополам. Крысы бросаются на неё одновременно, рвут подол платья, тянут, царапают, вгрызаются, оставляя на белой ткани алые расползающиеся пятна. Она пытается закрыться руками, но их слишком много.
— Айла! — Мой голос — не голос, а взрыв отчаяния и боли.
Я бегу босыми ногами по льду, который режет кожу до кости. Каждый шаг — как нож в пятку, но я бегу, потому что должен спасти. Я добегаю до Айлы, и в тот же миг крысы исчезают. Распадаются на чёрный дым, уходящий в землю, будто их здесь никогда не было, но следы остались на моей сестре. Айла — в моих объятиях, тёплая вначале… и с каждой секундой холоднее. Платье разорвано, кожа в синяках, ссадинах, следах когтей, губы бледнеют, веки дрожат.
— Айла, нет… Нет, нет, слышишь? — Я прижимаю её к себе, как ребёнка, которого должен был защитить. — Это сон. Просто сон. Ты проснёшься. Пожалуйста… Открой глаза…
Но её голова безвольно падает мне на плечо, дыхание прекращается, тело становится тяжёлым, словно наполненным льдом.
Я слышу только собственный стук сердца, слишком быстрый, громкий.
— Айла… прошу… — шепчу. Потом громче и захлёбываюсь этим криком, и им, и кровью, и страхом. — Айла, проснись! Нет!
Я прижимаю её ещё крепче, до боли в руках, до хруста костей, так, будто силой могу вернуть её теплоту и жизнь, но смерть смотрит на меня её пустыми глазами с неба и смеётся надо мной.

***

— Айла, где моя рубашка?! — голос мой разнёсся по дому, и я сам услышал, как в нём звенит раздражение. Мое раздражение было не к месту... Порой я не мог себя сдерживать и пылил перед сестрой. Ситуация, связанная с проблемой в компании, висела над головой как туча...
Я стоял посреди комнаты с пиджаком в руках, сжимая ткань так, словно это она была виновата в хаосе всего, что со мной случалось и случается вообще.
— Несу! — раздался из коридора голос сестры. — Адам, рубашка сама себя не погладит. — ворчливо произнесла она.
Брови сами собой нахмурились, как всегда, когда я пытался скрыть усталость под раздражением.
— Это можно было сделать и раньше, — бросил я холодно, даже не глядя на неё.
— Ой, всё, началось… — Айла закатила глаза, сунула мне в руки аккуратно выглаженную рубашку. — Держи. Всё, я пошла.
Она махнула рукой, будто отгоняла надоевшую муху, развернулась и ушла в гостиную. Я смотрел ей вслед и понимал, что злюсь не на нее.
Я злюсь на себя.
У лестницы меня ждала Валентина. Испанка, гордая, слишком наблюдательная. Та, кто всегда замечает и знает больше, чем мне хотелось бы. Валентина была человеком, которая знает обо всем мне то, чего я сам не хочу знать.
— Ты снова нервничаешь, Адам, — сказала она мягко, но я уловил в её голосе укор.
Я промолчал. Потому что не хотел, чтобы кто-либо видел — даже она, — как внутри меня просыпаются демоны воспоминаний и бешеного, обжигающего напряжения.
— Не злись на Айлу, сынок... — мягкий голос Валентины пробился ко мне, когда я с досадой застегивал запонки, будто каждая металлическая щёлка раздражала меня сильнее прежнего.
Я резко выдохнул.
— Я не злюсь, сеньорита. — Ложь. Мои плечи были напряжены, пальцы — холодные. — Просто тороплюсь.
— Торопиться тебе некуда, успеешь, — она смотрела на меня с той теплотой, как когда-то мама смотрела на меня...
— Вверяю Айлу вам. — Я поправил манжет, пытаясь скрыть, как дрожит рука после ночного кошмара, что снова не отпустил. — Возможно, задержусь… или уеду к себе.
— Езжай. За нас не переживай. Всё будет хорошо. — Валентина коснулась моего плеча — осторожно, почти матерински. — Мы справимся.
Я задержался у выхода, выдохнул, но воздух был тяжёлым.
— Пожалуйста… — впервые за весь день мой голос дрогнул, и я ненавидел это. — Присмотрите за Айлой. Она сегодня… в обиде на меня.
— Что случилось? — брови женщины поднялись.
Я сжал челюсть так, что хрустнуло.
— Я не разрешил ей пойти на день рождения.
— И в чём причина? — она сложила руки на груди, как будто уже ожидала ответа, который ей не понравится.
Я отвернулся, чтобы не показывать, что внутри меня снова поднимается тот же страх, что душил в каждом сне.
— Сеньорита… — я провёл ладонью по лицу. — Что делать там, в такое позднее время, такой девушке, как Айла? Праздник — до утра. До чёртовой ночи. До самой… — я осёкся, потому что не хотел произносить слово «опасность», будто оно само могло вызвать беду. — С ночёвкой она оставаться не будет, это само собой.
— Но ведь она может вернуться домой, — попыталась она спокойно, будто объясняла что-то ребёнку.
— Нет. — Я повернулся к ней резко, и в моём голосе прорезался тот холод, которым я обычно пугал бизнес-партнёров. — Я всё сказал.
Я сделал шаг к двери, но накрыла новая волна раздражения, почти звериной.
— Она не хочет ехать с охраной. Там будут парни. Айла — взрослая девушка, но… Чёрт. — Я сжал кулаки, смотря в сторону коридора, где, возможно, слушала она — моя единственная слабость. — Я не смогу сдержать себя, если кто-то обидит её. Ты знаешь меня, Валентина. — Голос сорвался. — Я знаю, на что способен… Если Айле причинят боль.
Женщина медленно подошла ближе.
— Я знаю. — Она посмотрела на меня так, будто читала под кожей мои страхи. — Ты защищаешь её так, как будто защищаешь самого себя. — Иди, Адам. Мы будем осторожны. Я присмотрю за ней, обещаю.
Дом — это дом, в котором жили Айла и Валентина вместе. А я… Я просто возвращался сюда иногда, между ночами, в которых хотел потерять себя в теле незнакомой женщины или просто напиться так, чтобы не помнить собственного имени. Иногда я уезжал в другой дом — тот, что стоял отдельно, ближе к морю. Место, где стены знали только мою боль, где никто не пытался меня контролировать, где можно было выключить телефон, налить себе виски до краёв и смотреть в темноту так долго, пока не становилось всё равно, жив я или нет.
Иногда… приступы защемления нервов сворачивали меня пополам.
Тело будто мстило за прошлые раны, за ночи без сна, за кровь, за бегство, за грехи, которые я носил внутри, как чёрные камни. Они длились долго, очень долго, порой часами, иногда сутками.
Валентина отворила дверь.
— Иди. Тебя ждут.
Пиджак лёг на плечи, в голове вспыхнуло лицо девушки из бутика. Её волосы, улыбка... Голос... Смех с консультантками в магазине. Почему при виде меня она была так взволнована?
Я выдохнул резко, пытаясь вытолкать её из мыслей.
— Чёрт, — прошептал я. — Не сейчас. — Откуда же я её знаю?..
Я вышел вечер ждал меня.
Сев в автомобиль, я откинулся на спинку кожаного сиденья и прикрыл глаза всего на секунду, чтобы попытаться сбросить напряжение. Но оно сидело во мне как гвоздь, вбитый глубоко под рёбра. Дверь мягко закрылась, и машина плавно тронулась с места.
— Ну что, Адам, какие планы на вечер? — спросил Алекай, привычно бросив взгляд в зеркало заднего вида.
— Планы, как всегда, — ответил я, поправляя запястье часов. — Сегодня нужно поговорить с Нодаром. Договориться о следующей поставке оружия. — Я говорил ровно, без лишних эмоций. — И ещё… — мои пальцы постучали по подлокотнику. — На вечере будет наш предатель. Дамир Шипиков.
Алекай усмехнулся, едва заметно.
— Уже всё решено?
— Да. — Я посмотрел в окно на вечерний Батуми, который тонул в огнях, как в грехах. — Сделайте всё чисто. Ты и Азариас. Я не хочу видеть его, пусть сдохнет.
— Понял. — Он кивнул. — А Айла… она ни о чём не догадывается?
Имя сестры ударило где-то в области сердца, как всегда.
— Она — нет. — Я стиснул зубы. — Она думает… что я просто продолжаю дела отца. Что всё это — бизнес.
Я не стал добавлять, что Айла смотрит на меня так, как будто видит в каждом моём шаге оправдание.
Сестра хочет верить, что я не такой, каким становлюсь, когда закрываются двери переговорных комнат.
— Она сейчас о другом думает, — сказал я, отворачиваясь от зеркала. — Всё время переживает за моё здоровье. Считает, что я слишком много на себя беру.
— Тебе повезло, что она есть у тебя, — тихо произнёс Алекай.
Уголки моих губ дрогнули от улыбки.
— Да… — выдохнул я. — Если бы не она, я бы уже давно был под землёй или в тюрьме, а может, и вовсе в аду.
Некоторое время мы ехали молча. Мотор урчал, как зверь, довольный своей добычей.
— Сколько продлится вечер? — спросил Алекай.
— Деловая часть — часа два, не больше. — Я провёл пальцем по запотевшему окну. — А потом… молодёжь останется. Веселиться там до утра.
Он усмехнулся.
— Значит, этим вечером расслабишься?
— Если он пройдёт как надо… — я чуть приподнял подбородок. — То почему бы и нет?
— Я выбрал для тебя двоих девушек, — сказал он, будто говорил о бутылках вина. — Они будут там.
Я коротко хмыкнул.
— Посмотрим...
Машина замедлилась, мы остановились перед входом в банкетный зал. Яркий свет, дорогие автомобили, охрана, усталые лица политиков и бизнесменов. Я открыл дверь, холодный ночной воздух ударил в лицо, будто напоминая о том, кем я являюсь на самом деле.
— Я подожду здесь, — сказал Алекай.
Я кивнул и вышел.
Каждый шаг к залу отдавался ударом в висках, но не от страха а от предвкушения. Все уже собрались. Шум, голоса, свет — всё это давило на виски, но я держался ровно. Сегодня особое внимание имел только один человек — господин Нодар. Все дела моего отца — тёмные, глубокие, как кровавая река после бойни, — когда-то текли через его руки. И по сей день продолжают течь. Если войти в такую реку, как дела Малика Имерети, выйдешь ли ты из неё живым?
Нет, сухим — точно нет.
Отец погиб, и всё перешло ко мне. Умру я — перейдёт моим детям, и это наследство, похожее на проклятие.
— Адам, сынок! Здравствуй! — Нодар распахнул объятия так, будто мы были не партнёрами, а роднёй по крови.
Я позволил ему обнять себя, слегка похлопал по спине.
— Добрый вечер, дядя Нодар.
Он выглядел довольным, почти сияющим — признак либо удачной сделки, либо… женщины, этот блеск я знал.
— Я сегодня не один, Адам, — сказал он, сдерживая улыбку, но глаза выдали его раньше голоса.
Женился, что ли? — мелькнуло у меня в голове. Не самое важное, но интересно.
— Да? А с кем же?
Его грудь слегка приподнялась, как жест человека, который готов представлять миру кого‑то дорогого.
— С моей Алифнет. — Нодар указал рукой в толпу.
Я проследил взглядом, но ничего не увидел: ни лица, ни силуэта. Только мерцание украшений, разговоры, бокалы, вспышки камер.
— А кто это? — спросил я честно. — Извините, дядя Нодар, не припоминаю.
Он вскинул брови.
— Ты что, не помнишь?
— Нет.
— Когда ты впервые был у меня дома, я же познакомил вас.
— Я не помню, правда… — нахмурился я, пытаясь вытянуть из памяти хотя бы тень, но нет, была только пустота.
Все лица того года, как только я сюда переехал, смешались в один неясный фон.
— Ничего. Ты увидишь её — и всё вспомнишь, — уверенно сказал Нодар.
Я молчал.