Легенда о Вратах

Глава 1

Вечер впился в окна моей комнаты синим бархатом, расшитым золотыми нитями последнего света. Я закрыла дверь, и сразу навалилась тишина, густая, сладкая, пахнущая воском, пудрой и усталостью. Воздух, еще дрожащий от недавних аплодисментов, наконец улегся.

Комната была моим убежищем – тесным, теплым, до краев набитым отголосками ролей. На туалетном столике, заваленном баночками с красками и рассыпавшимися жемчужинами, горели свечи. Их свет дрожал в огромном, немного потускневшем зеркале. Платья, как призраки былых выступлений, теснились на вешалках в углу.

Я подошла к зеркалу. В нем отражалась не танцовщица Сумая, а просто я – измученная, земная. Мои рыжие, непокорные кудри, вырвавшись из сложной укладки, пылали вокруг лица ореолом медного пожара. Глаза, обычно ярко-янтарные, сейчас казались потускневшими. Я вздохнула и потянулась к баночке с кремом, ощущая под пальцами тяжесть синего шелкового платья.

Внезапно дверь комнаты распахнулась с таким напором, что задрожали чашки на столике.

– Сумая! Ты была великолепна! – в комнату ворвалась, словно ураган, Диди.

Динара была моей полной противоположностью. Слегка полноватая, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в небрежный, но очаровательный хвост, и большими голубыми глазами, в которые, казалось, поместилось все небо. Она уже скинула свое сценическое платье и была закутана в стеганый халатик.

– Госпожа Умида сегодня просто сияла! – выпалила Диди, плюхаясь на край моей кровати. – Думаю, после такого сбора она будет нами довольна, как никогда. Ах, какая ты красавица!

Ее восторженный взгляд блуждал по комнате и вдруг наткнулся на небольшую резную коробочку из темного дерева, которую я вчера, наконец, отыскала на дне старого сундука и с тех пор не решалась убрать.

– Ой, а это что такое? Не видела раньше, – с детским любопытством она потянулась к ней.

Мне стало немного тревожно, но скрывать от Диди не имело смысла. Я открыла крышку. На бархатной подушечке лежал медальон. Он был отлит из тусклого, похожего на старую латунь, металла, в виде стилизованного солнца с лучами-завитками. А в его центре, словно пойманная в ловушку, горела огромная капля камня цвета теплого меда – точь-в-точь как мои глаза.

– Это… единственное, что осталось от моих родителей, – тихо сказала я. – Госпожа Умида говорила, он был на мне, когда она… когда она привела меня сюда.

– Божечки, – прошептала Диди, уже не шумя. Она бережно взяла медальон. Камень в центре на миг вспыхнул в свете свечи. – Он… он как будто живой. Такой теплый. Почему ты никогда его не носила?

– Я не могла его найти. Он бесследно пропал много лет назад. А вчера… вчера он просто лежал в моей шкатулке с заколками. Как будто ждал.

– Это знак! – с убежденностью заявила Диди, вставая и заходя мне за спину. – Давай помогу надеть его.

Ее тонкие пальцы с легкостью застегнули невидимый замочек на тусклой цепочке. Медальон лег на грудь, оказавшись на удивление тяжелым и… успокаивающим. Я встретила свой взгляд в зеркале. Камень на моей шее и мои глаза перекликались, создавая странную гармонию.

Диди обняла меня сзади, положив подбородок на мое плечо, и ее отражение вдруг стало печальным.

– У тебя есть хотя бы он. Частичка прошлого. А мои… мои просто продали меня с лотка, как бездушный товар, – ее голос дрогнул.

Я повернулась и взяла ее руки в свои.

– Госпожа Умида спасла и тебя тоже. Она выторговала тебя за три рулона бархата и два серебряных кубка. Для нее мы – не товар. Она спасла нас и считает своими дочерями.

– Знаю, знаю, – Диди махнула рукой, прогоняя грусть. – Просто… раз у тебя была такая ценность, значит, ты была важна. Может, тебя даже похитили у богатых родителей? И они до сих пор ищут свою рыжую принцессу?

Я горько усмехнулась, проводя пальцем по холодному металлу медальона.

– Умида пыталась выяснить. Оказалось, мои родители погибли, когда нашу деревню разорили мародеры. А меня… меня забрал и потом продал дальний родственник, мой дядя. Потому что не мог “содержать лишний рот”. Так что принцессой я не была. А как и тебя – меня хотели продать.

Мы еще немного поболтали о пустяках – о новом акробате в труппе, о капризной клавесинистке, о том, как Диди на репетиции запуталась в собственном шарфе. Но веселье было уже немного напускным. Наконец, она зевнула, по-кошачьи потянулась.

– Ладно, засыпаю на ходу. Спокойной ночи, солнышко, – она ласково щелкнула меня по носу, глядя на медальон. – Носи его. Он очень идет тебе.

Дверь за ней тихо закрылась. Я потушила свечи и легла в постель. Медальон лежал на груди, и сквозь ткань ночной рубашки я чувствовала ровное, чуть теплое пульсирующее тепло. В темноте камень светился мягким янтарным сиянием, как далекая, недосягаемая звезда.

Последней мыслью перед тем, как сон смел все образы, было смутное воспоминание: вчера, перед тем как найти его в шкатулке, мне снился сон. Сон о высоких вратах из коричневого камня, и на их середине было пустое место в форме солнца с расходящимися лучами.

Я сжала медальон в ладони. Он отозвался едва уловимым, теплым биением, словно второе сердце. И в этой тишине оно звучало громче любых аплодисментов.

Глава 2

Сон мой был глубоким и безмятежным, словно воды теплого, темного озера. Я тонула в нем, убаюканная тихим, ровным свечением медальона на груди. Но резкий, настойчивый стук в дверь, вырвал меня из объятий забытья.

Я открыла глаза. Солнечные лучи уже играли в пылинках, танцующих в полосе света и окна. Стук повторился, радостный и энергичный.

– Входите! – прохрипела я, с трудом отлепляя голову от подушки.

Дверь распахнулась, и в комнату, словно порыв свежего ветра, вплыла госпожа Умида.

Ее невозможно было назвать просто пожилой женщиной – она была подобна старому, благородному дубу: крепкая, с достоинством несущая груз лет. Серебристые волосы, собранные в тугую, изящную и гладкую прическу, оттеняют смуглую кожу, испещренную морщинами-картами прожитой жизни.

Но эти морщины чаще всего собирались у глаз, потому что госпожа Умида много улыбалась. Ее темные, проницательные глаза, похожие на старинные монеты, сейчас светились добротой.

Она была одета в простое, но безупречно сшитое платье серого цвета, а на плечах лежала легкая шаль с причудливой вышивкой – подарок от какой-то благодарной воспитанницы.

– С днем рождения, моя девочка! – провозгласила она, широко улыбаясь и распахивая объятия.

Я протиснулась с кровати и позволила ей обнять себя, утонув в знакомом аромате лаванды и сушеных трав.

– Вы всегда помните, госпожа. Каждый раз удивляюсь, – пробормотала я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

– Как можно забыть день, когда в моей жизни появился такой солнечный ребенок? – она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно оглядела. – Своих у меня не случилось, так вы с Диди – мои дочери. И с дочерями нужно обращаться бережно.

Она хлопнула в ладоши, звук вышел резким, громким.

– А потому – сегодня мы поедем на ярмарку! Солнечная ярмарка на Торговой площади, как раз в разгаре. Тебе нужно новое платье, или ботинки. Или и то, и другое!

Я невольно подняла бровь, представляя, как это могло бы выглядеть.

– Если взять с собой Диди, она скупит не только лавку портного, но и всю кондитерскую рядышком. Нам потом придется брать второй экипаж только для покупок.

Госпожа Умида рассмеялась. В этот момент в дверь просунулась растрепанная голова Диди.

– О чем это вы тут хихикаете, а меня не зовете? Я чувствую заговор!

– Мы как раз о тебе, пчелка, – улыбнулась госпожа Умида. – Я везу Сумаю на ярмарку. А ты останешься присматривать за домом и нашими новенькими девочками. Пусть репетируют усердно, не отлынивают. Ты сегодня за главную.

Лицо Диди вытянулось, приняв самое несчастное и умоляющее выражение, какое только можно вообразить.

– Госпожа Умида! Это же день рождения! Можно я… хоть чуть-чуть?..

Старушка по-доброму, но твердо хлопнула ее по плечу.

– Управление – тоже искусство, Динара. Кто еще присмотрит, если не ты? Сумая, буду ждать тебя в полдень у главных ворот. Оденься потеплее.

И, кивнув нам обеим, она вышла, оставив за собой шлейф лавандового аромата и легкое чувство вины у меня и разочарования – у Диди.

Как только дверь закрылась, Диди с визгом кинулась ко мне и обвила руками.

– С Днем Рождения! – закричала она прямо мне в ухо, а потом отскочила и сунула руку в карман своего платья. – Держи! Это тебе от меня!

В ее ладони лежал браслет. Нежный, из тонких серебряных нитей, сплетенных в виде виноградной лозы. К нему был прикреплен крошечный, идеально ограненный камешек того же янтарного оттенка, что и мой медальон.

– Диди… Он же дорогой! – ахнула я, принимая подарок. Браслет был удивительно легким и изящным.

– Пустяки! – отмахнулась она, ее глаза лукаво блеснули. Диди закатала рукав платья, на ее запястье я увидела точно такой же браслет, только с небольшим аметистом вместо янтаря. – Видишь? Они парные. Я упросила одного старого ювелира с Лебяжьей улицы. Он делал ожерелье для жены градоначальника, а я… ну, спела на празднике для его гостей. Подняла настроение. Он сделал мне прекрасную скидку. Только госпоже Умиде не говори.

Я не знала, что сказать. Глупая, щедрая, прекрасная Диди.

– Спасибо, – прошептала я, застегивая браслет, который идеально сочетался с медальоном.

– Ничего, ничего, – она заговорщицки понизила голос. – Знаешь, Умида-то не знала, что тебе подарить. Я ей и нашептала: свози ее на ярмарку, пусть выберет что-нибудь красивое. Туфельки на каблучке или платье с кружевами!

Я фыркнула.

– Это ты любишь красоваться, как павлин. Мне и того, что есть, хватает. Мне больше нравится смотреть, как ты это носишь.

Диди скривила губки, но в ее глазах светилась неподдельная нежность.

– Ладно, ладно, скромница. Не заставляй старушку ждать. Выбирай что-нибудь по-настоящему красивое!

*****

Полдень застал нас с госпожой Умидой в экипаже, который катил по мостовым в сторону Торговой площади. Воздух постепенно менялся: сдержанные ароматы квартала театров и школ танца сменились густой, пестрой симфонией ярмарки.

Пахло жареными каштанами и пряными лепешками, сладкой нуговой пастой и дымкой от жаровен, кожей, пряностями и просто толпой.

Солнечная ярмарка действительно оправдывала свое название. Она бушевала на главной площади, залитой ослепительным светом. Крики зазывал, смех, музыка флейт и барабанов, звон монет – все сливалось в один непрерывный, живой гул.

Лавки ломились от товаров: горы спелых фруктов, блестящая медная посуда, пестрые ткани со всех концов света, диковинные пряности в мешочках, простые игрушки из дерева.

Госпожа Умида держала себя прямо, глаза молодо блестели, наблюдая за суетой. Мы прошли мимо рядов с обувью (я твердо отказалась от изящных туфелек на высоком каблуке, выбрав практичные, но красивые сапожки из мягкой кожи), мимо лотков с украшениями. И вот мы оказались в царстве тканей.

Это было волшебство. Каскады шелка, бархата, тончайшего льна и воздушного шифона ниспадали с перекладин, переливаясь всеми цветами радуги.

Глава 3

Вернувшись, мы вошли в мою комнату. Госпожа Умида, ступив на порог, резко сморщила нос и вытерла его уголком шали.

– Фу, девочка, что у тебя тут за вонь стоит? Будто мясо забытое протухло. Открой-ка окно, проветри хорошенько, – она бросила сверток с тканью на мою кровать и, не задерживаясь, вышла в коридор, бросив на ходу: – Через час спускайся в гостиную, поужинаем.

Я сняла плащ, мне в нос тоже ударил тяжелый, сладковато-гнилостный запах, от которого свело скулы. Пахло, как в заброшенной скотобойне. Поспешно распахнула створки окна.

Осенний вечерний воздух, холодный и влажный, ворвался в комнату, заставив пламя свечей отчаянно забиться и чуть не погаснуть. Я огляделась, пытаясь найти источник запаха. Могло ли что-то испортиться? Я аккуратная, не ем в комнате, крошки не валяются. Взгляд упал на приоткрытую дверь в маленькую ванную комнатку. Оттуда пахло особенно сильно.

– Диди? – негромко позвала я, делая шаг к двери. – Ты что, рыбу тут припрятала?

Я толкнула дверь, и нога моя соскользнула, будто наступила на мокрый камень. Я не успела даже вскрикнуть. Пол, липкий и влажный, больно встретил колено и ладонь. Я подняла голову, чтобы понять, обо что же я споткнулась, и мир остановился.

Свет из основной комнаты падал косым лучом, выхватывая из темноты знакомые пшеничные волосы, растрепанные и слипшиеся. Платье Диди было пропитано чем-то темным, почти черным в этом свете.

Лужа, холодная и вязкая, растеклась вокруг ее тела. Ее лицо было повернуто ко мне. Большие голубые глаза, всегда такие сияющие, были открыты и смотрели в пустоту с немым укором. На бледной, как мел, шее зиял широкий, безобразный разрез.

Воздух вырвался из моих легких не криком, а каким-то хриплым, животным стоном. Горло схватили ледяные тиски и выдавили наружу один-единственный, раздирающий звук. Это не был человеческий крик. Это был вой загнанного, смертельно раненого зверя. Я отползла, упираясь пятками в скользкий пол, не в силах оторвать взгляд от этой картины.

На мой вопль примчалась Катарина, одна из младших танцовщиц. Она заглянула в ванную, ее лицо исказилось гримасой ужаса. Взгляд метнулся от неподвижного тела Диди ко мне, сидящей на полу в луже, с окровавленной ладонью и безумием в глазах.

– У-убийство! – пронзительно закричала Катарина, тыча в меня пальцем. – Она ее убила! Убила! Стражи! Позовите стражей!

Катарина выскочила в коридор, и ее истошные крики понеслись по всему дому: “Убийца! Динару зарезали!”

Первой в комнату ворвалась госпожа Умида. Ее проницательный взгляд за секунду оценил все: мое окаменевшее лицо, окровавленную руку, распахнутое окно и страшную картину в ванной.

В ее глазах не было ни ужаса, ни сомнений – лишь молниеносная, стальная решимость. Она резко наклонилась, схватила меня за чистую руку и силой подняла на ноги. Сорвав со столика чистую тряпицу для пудры, она грубо вытерла мне ладонь.

– Слушай меня, – ее голос был тихим, но таким твердым, что он пробился сквозь гул в моих ушах. – Иди в мою комнату. Сейчас. Садись и жди. Если я не вернусь через полчаса, залезь под мою подушку, возьми мешочек, который там найдешь, и уходи через черный ход в сад. Не возвращайся. Поняла?

Я могла только беззвучно кивнуть. Госпожа Умида толкнула меня к двери. Я побежала по коридору, не чувствуя под собой ног.

В ее комнате пахло лавандой и спокойствием. Я заперла дверь на засов и бросилась к умывальнику. Вода окрасилась в розовый, потом в ржавый цвет. Я терла руки, пока кожа не стала красной, но запах крови, казалось, въелся навсегда. Потом села на кровать, сжав голову руками, пытаясь не думать, не видеть эти пустые глаза.

Через несколько минут из коридора донеслись грубые голоса и тяжелые шаги. Прибыла стража. Я прильнула к щели в двери.

В коридоре стояло трое стражников в потертых кожаных доспехах. Двое выглядели обычными усталыми людьми с раздраженными лицами. Но третий…

Тот, что стоял чуть поодаль, был выше других. Его движения были какими-то… резкими, с едва уловимой задержкой, будто он не поворачивал голову, а ее поворачивали за него. И вокруг него… я протерла глаза. В полумраке коридора, вокруг его фигуры, клубилось нечто вроде черного, густого марева, неподвижного, в то время как факелы бросали дрожащие тени. От него, сквозь дерево двери, донесся тот же сладковатый запах тления, что был в моей комнате. По спине побежали ледяные мурашки.

В этот момент его голова, с едва слышным скрипом суставов, повернулась в мою сторону. Я не видела его лица в тени шлема, но ощутила на себе тяжелый, липкий взгляд. Скрипучий, лишенный интонации голос прозвучал как приговор:

– Осмотреть все помещения.

Я отшатнулась от двери, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Полчаса, про которые говорила госпожа Умида, не прошло еще. Но все пошло не так.

Я метнулась к кровати, запустила руку под плотную перину и нащупала небольшой холщовый мешочек на шнурке. Схватила его. На цыпочках пробежала к потайной двери, ведущей в задний коридор к кухне. Засов открылся с тихим скрипом. Я проскользнула в темноту, прикрыв дверь за собой.

Черный ход вывел в сырой, заброшенный садик. Холодный осенний воздух обжег легкие. Я перелезла через рассохшийся забор, порвав подол платья, и выкатилась на пустынную улочку.

Побежала. Без цели, просто туда, где темнее и тише. Ботинки шлепали по холодному булыжнику. Каждый шорох, каждый скрип ставни заставлял меня прижиматься к стенам, замирать в липком ужасе.

В горле стоял ком, глаза застилали слезы, но я стиснула зубы и бежала дальше, сжимая в кулаке мешочек госпожи Умиды. Я оборачивалась, и мне чудилось, что из каждой тени за мной движется высокая фигура, с облаком тьмы вокруг.

В конце концов я вырвалась на окраину города, где дома сменялись покосившимися заборами и пустырями. Дождь, начавший накрапывать, превратился в колючую изморось. Я заметила полуразрушенный сарай, когда уже почти падала от изнеможения. Дверь висела на одной петле. Я вползла внутрь.