Легенда о Вратах

Глава 1

Вечер впился в окна моей комнаты синим бархатом, расшитым золотыми нитями последнего света. Я закрыла дверь, и сразу навалилась тишина, густая, сладкая, пахнущая воском, пудрой и усталостью. Воздух, еще дрожащий от недавних аплодисментов, наконец улегся.

Комната была моим убежищем – тесным, теплым, до краев набитым отголосками ролей. На туалетном столике, заваленном баночками с красками и рассыпавшимися жемчужинами, горели свечи. Их свет дрожал в огромном, немного потускневшем зеркале. Платья, как призраки былых выступлений, теснились на вешалках в углу.

Я подошла к зеркалу. В нем отражалась не танцовщица Сумая, а просто я – измученная, земная. Мои рыжие, непокорные кудри, вырвавшись из сложной укладки, пылали вокруг лица ореолом медного пожара. Глаза, обычно ярко-янтарные, сейчас казались потускневшими. Я вздохнула и потянулась к баночке с кремом, ощущая под пальцами тяжесть синего шелкового платья.

Внезапно дверь комнаты распахнулась с таким напором, что задрожали чашки на столике.

– Сумая! Ты была великолепна! – в комнату ворвалась, словно ураган, Диди.

Динара была моей полной противоположностью. Слегка полноватая, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в небрежный, но очаровательный хвост, и большими голубыми глазами, в которые, казалось, поместилось все небо. Она уже скинула свое сценическое платье и была закутана в стеганый халатик.

– Госпожа Умида сегодня просто сияла! – выпалила Диди, плюхаясь на край моей кровати. – Думаю, после такого сбора она будет нами довольна, как никогда. Ах, какая ты красавица!

Ее восторженный взгляд блуждал по комнате и вдруг наткнулся на небольшую резную коробочку из темного дерева, которую я вчера, наконец, отыскала на дне старого сундука и с тех пор не решалась убрать.

– Ой, а это что такое? Не видела раньше, – с детским любопытством она потянулась к ней.

Мне стало немного тревожно, но скрывать от Диди не имело смысла. Я открыла крышку. На бархатной подушечке лежал медальон. Он был отлит из тусклого, похожего на старую латунь, металла, в виде стилизованного солнца с лучами-завитками. А в его центре, словно пойманная в ловушку, горела огромная капля камня цвета теплого меда – точь-в-точь как мои глаза.

– Это… единственное, что осталось от моих родителей, – тихо сказала я. – Госпожа Умида говорила, он был на мне, когда она… когда она привела меня сюда.

– Божечки, – прошептала Диди, уже не шумя. Она бережно взяла медальон. Камень в центре на миг вспыхнул в свете свечи. – Он… он как будто живой. Такой теплый. Почему ты никогда его не носила?

– Я не могла его найти. Он бесследно пропал много лет назад. А вчера… вчера он просто лежал в моей шкатулке с заколками. Как будто ждал.

– Это знак! – с убежденностью заявила Диди, вставая и заходя мне за спину. – Давай помогу надеть его.

Ее тонкие пальцы с легкостью застегнули невидимый замочек на тусклой цепочке. Медальон лег на грудь, оказавшись на удивление тяжелым и… успокаивающим. Я встретила свой взгляд в зеркале. Камень на моей шее и мои глаза перекликались, создавая странную гармонию.

Диди обняла меня сзади, положив подбородок на мое плечо, и ее отражение вдруг стало печальным.

– У тебя есть хотя бы он. Частичка прошлого. А мои… мои просто продали меня с лотка, как бездушный товар, – ее голос дрогнул.

Я повернулась и взяла ее руки в свои.

– Госпожа Умида спасла и тебя тоже. Она выторговала тебя за три рулона бархата и два серебряных кубка. Для нее мы – не товар. Она спасла нас и считает своими дочерями.

– Знаю, знаю, – Диди махнула рукой, прогоняя грусть. – Просто… раз у тебя была такая ценность, значит, ты была важна. Может, тебя даже похитили у богатых родителей? И они до сих пор ищут свою рыжую принцессу?

Я горько усмехнулась, проводя пальцем по холодному металлу медальона.

– Умида пыталась выяснить. Оказалось, мои родители погибли, когда нашу деревню разорили мародеры. А меня… меня забрал и потом продал дальний родственник, мой дядя. Потому что не мог “содержать лишний рот”. Так что принцессой я не была. А как и тебя – меня хотели продать.

Мы еще немного поболтали о пустяках – о новом акробате в труппе, о капризной клавесинистке, о том, как Диди на репетиции запуталась в собственном шарфе. Но веселье было уже немного напускным. Наконец, она зевнула, по-кошачьи потянулась.

– Ладно, засыпаю на ходу. Спокойной ночи, солнышко, – она ласково щелкнула меня по носу, глядя на медальон. – Носи его. Он очень идет тебе.

Дверь за ней тихо закрылась. Я потушила свечи и легла в постель. Медальон лежал на груди, и сквозь ткань ночной рубашки я чувствовала ровное, чуть теплое пульсирующее тепло. В темноте камень светился мягким янтарным сиянием, как далекая, недосягаемая звезда.

Последней мыслью перед тем, как сон смел все образы, было смутное воспоминание: вчера, перед тем как найти его в шкатулке, мне снился сон. Сон о высоких вратах из коричневого камня, и на их середине было пустое место в форме солнца с расходящимися лучами.

Я сжала медальон в ладони. Он отозвался едва уловимым, теплым биением, словно второе сердце. И в этой тишине оно звучало громче любых аплодисментов.

Глава 2

Сон мой был глубоким и безмятежным, словно воды теплого, темного озера. Я тонула в нем, убаюканная тихим, ровным свечением медальона на груди. Но резкий, настойчивый стук в дверь, вырвал меня из объятий забытья.

Я открыла глаза. Солнечные лучи уже играли в пылинках, танцующих в полосе света и окна. Стук повторился, радостный и энергичный.

– Входите! – прохрипела я, с трудом отлепляя голову от подушки.

Дверь распахнулась, и в комнату, словно порыв свежего ветра, вплыла госпожа Умида.

Ее невозможно было назвать просто пожилой женщиной – она была подобна старому, благородному дубу: крепкая, с достоинством несущая груз лет. Серебристые волосы, собранные в тугую, изящную и гладкую прическу, оттеняют смуглую кожу, испещренную морщинами-картами прожитой жизни.

Но эти морщины чаще всего собирались у глаз, потому что госпожа Умида много улыбалась. Ее темные, проницательные глаза, похожие на старинные монеты, сейчас светились добротой.

Она была одета в простое, но безупречно сшитое платье серого цвета, а на плечах лежала легкая шаль с причудливой вышивкой – подарок от какой-то благодарной воспитанницы.

– С днем рождения, моя девочка! – провозгласила она, широко улыбаясь и распахивая объятия.

Я протиснулась с кровати и позволила ей обнять себя, утонув в знакомом аромате лаванды и сушеных трав.

– Вы всегда помните, госпожа. Каждый раз удивляюсь, – пробормотала я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

– Как можно забыть день, когда в моей жизни появился такой солнечный ребенок? – она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно оглядела. – Своих у меня не случилось, так вы с Диди – мои дочери. И с дочерями нужно обращаться бережно.

Она хлопнула в ладоши, звук вышел резким, громким.

– А потому – сегодня мы поедем на ярмарку! Солнечная ярмарка на Торговой площади, как раз в разгаре. Тебе нужно новое платье, или ботинки. Или и то, и другое!

Я невольно подняла бровь, представляя, как это могло бы выглядеть.

– Если взять с собой Диди, она скупит не только лавку портного, но и всю кондитерскую рядышком. Нам потом придется брать второй экипаж только для покупок.

Госпожа Умида рассмеялась. В этот момент в дверь просунулась растрепанная голова Диди.

– О чем это вы тут хихикаете, а меня не зовете? Я чувствую заговор!

– Мы как раз о тебе, пчелка, – улыбнулась госпожа Умида. – Я везу Сумаю на ярмарку. А ты останешься присматривать за домом и нашими новенькими девочками. Пусть репетируют усердно, не отлынивают. Ты сегодня за главную.

Лицо Диди вытянулось, приняв самое несчастное и умоляющее выражение, какое только можно вообразить.

– Госпожа Умида! Это же день рождения! Можно я… хоть чуть-чуть?..

Старушка по-доброму, но твердо хлопнула ее по плечу.

– Управление – тоже искусство, Динара. Кто еще присмотрит, если не ты? Сумая, буду ждать тебя в полдень у главных ворот. Оденься потеплее.

И, кивнув нам обеим, она вышла, оставив за собой шлейф лавандового аромата и легкое чувство вины у меня и разочарования – у Диди.

Как только дверь закрылась, Диди с визгом кинулась ко мне и обвила руками.

– С Днем Рождения! – закричала она прямо мне в ухо, а потом отскочила и сунула руку в карман своего платья. – Держи! Это тебе от меня!

В ее ладони лежал браслет. Нежный, из тонких серебряных нитей, сплетенных в виде виноградной лозы. К нему был прикреплен крошечный, идеально ограненный камешек того же янтарного оттенка, что и мой медальон.

– Диди… Он же дорогой! – ахнула я, принимая подарок. Браслет был удивительно легким и изящным.

– Пустяки! – отмахнулась она, ее глаза лукаво блеснули. Диди закатала рукав платья, на ее запястье я увидела точно такой же браслет, только с небольшим аметистом вместо янтаря. – Видишь? Они парные. Я упросила одного старого ювелира с Лебяжьей улицы. Он делал ожерелье для жены градоначальника, а я… ну, спела на празднике для его гостей. Подняла настроение. Он сделал мне прекрасную скидку. Только госпоже Умиде не говори.

Я не знала, что сказать. Глупая, щедрая, прекрасная Диди.

– Спасибо, – прошептала я, застегивая браслет, который идеально сочетался с медальоном.

– Ничего, ничего, – она заговорщицки понизила голос. – Знаешь, Умида-то не знала, что тебе подарить. Я ей и нашептала: свози ее на ярмарку, пусть выберет что-нибудь красивое. Туфельки на каблучке или платье с кружевами!

Я фыркнула.

– Это ты любишь красоваться, как павлин. Мне и того, что есть, хватает. Мне больше нравится смотреть, как ты это носишь.

Диди скривила губки, но в ее глазах светилась неподдельная нежность.

– Ладно, ладно, скромница. Не заставляй старушку ждать. Выбирай что-нибудь по-настоящему красивое!

*****

Полдень застал нас с госпожой Умидой в экипаже, который катил по мостовым в сторону Торговой площади. Воздух постепенно менялся: сдержанные ароматы квартала театров и школ танца сменились густой, пестрой симфонией ярмарки.

Пахло жареными каштанами и пряными лепешками, сладкой нуговой пастой и дымкой от жаровен, кожей, пряностями и просто толпой.

Солнечная ярмарка действительно оправдывала свое название. Она бушевала на главной площади, залитой ослепительным светом. Крики зазывал, смех, музыка флейт и барабанов, звон монет – все сливалось в один непрерывный, живой гул.

Лавки ломились от товаров: горы спелых фруктов, блестящая медная посуда, пестрые ткани со всех концов света, диковинные пряности в мешочках, простые игрушки из дерева.

Госпожа Умида держала себя прямо, глаза молодо блестели, наблюдая за суетой. Мы прошли мимо рядов с обувью (я твердо отказалась от изящных туфелек на высоком каблуке, выбрав практичные, но красивые сапожки из мягкой кожи), мимо лотков с украшениями. И вот мы оказались в царстве тканей.

Это было волшебство. Каскады шелка, бархата, тончайшего льна и воздушного шифона ниспадали с перекладин, переливаясь всеми цветами радуги.

Глава 3

Вернувшись, мы вошли в мою комнату. Госпожа Умида, ступив на порог, резко сморщила нос и вытерла его уголком шали.

– Фу, девочка, что у тебя тут за вонь стоит? Будто мясо забытое протухло. Открой-ка окно, проветри хорошенько, – она бросила сверток с тканью на мою кровать и, не задерживаясь, вышла в коридор, бросив на ходу: – Через час спускайся в гостиную, поужинаем.

Я сняла плащ, мне в нос тоже ударил тяжелый, сладковато-гнилостный запах, от которого свело скулы. Пахло, как в заброшенной скотобойне. Поспешно распахнула створки окна.

Осенний вечерний воздух, холодный и влажный, ворвался в комнату, заставив пламя свечей отчаянно забиться и чуть не погаснуть. Я огляделась, пытаясь найти источник запаха. Могло ли что-то испортиться? Я аккуратная, не ем в комнате, крошки не валяются. Взгляд упал на приоткрытую дверь в маленькую ванную комнатку. Оттуда пахло особенно сильно.

– Диди? – негромко позвала я, делая шаг к двери. – Ты что, рыбу тут припрятала?

Я толкнула дверь, и нога моя соскользнула, будто наступила на мокрый камень. Я не успела даже вскрикнуть. Пол, липкий и влажный, больно встретил колено и ладонь. Я подняла голову, чтобы понять, обо что же я споткнулась, и мир остановился.

Свет из основной комнаты падал косым лучом, выхватывая из темноты знакомые пшеничные волосы, растрепанные и слипшиеся. Платье Диди было пропитано чем-то темным, почти черным в этом свете.

Лужа, холодная и вязкая, растеклась вокруг ее тела. Ее лицо было повернуто ко мне. Большие голубые глаза, всегда такие сияющие, были открыты и смотрели в пустоту с немым укором. На бледной, как мел, шее зиял широкий, безобразный разрез.

Воздух вырвался из моих легких не криком, а каким-то хриплым, животным стоном. Горло схватили ледяные тиски и выдавили наружу один-единственный, раздирающий звук. Это не был человеческий крик. Это был вой загнанного, смертельно раненого зверя. Я отползла, упираясь пятками в скользкий пол, не в силах оторвать взгляд от этой картины.

На мой вопль примчалась Катарина, одна из младших танцовщиц. Она заглянула в ванную, ее лицо исказилось гримасой ужаса. Взгляд метнулся от неподвижного тела Диди ко мне, сидящей на полу в луже, с окровавленной ладонью и безумием в глазах.

– У-убийство! – пронзительно закричала Катарина, тыча в меня пальцем. – Она ее убила! Убила! Стражи! Позовите стражей!

Катарина выскочила в коридор, и ее истошные крики понеслись по всему дому: “Убийца! Динару зарезали!”

Первой в комнату ворвалась госпожа Умида. Ее проницательный взгляд за секунду оценил все: мое окаменевшее лицо, окровавленную руку, распахнутое окно и страшную картину в ванной.

В ее глазах не было ни ужаса, ни сомнений – лишь молниеносная, стальная решимость. Она резко наклонилась, схватила меня за чистую руку и силой подняла на ноги. Сорвав со столика чистую тряпицу для пудры, она грубо вытерла мне ладонь.

– Слушай меня, – ее голос был тихим, но таким твердым, что он пробился сквозь гул в моих ушах. – Иди в мою комнату. Сейчас. Садись и жди. Если я не вернусь через полчаса, залезь под мою подушку, возьми мешочек, который там найдешь, и уходи через черный ход в сад. Не возвращайся. Поняла?

Я могла только беззвучно кивнуть. Госпожа Умида толкнула меня к двери. Я побежала по коридору, не чувствуя под собой ног.

В ее комнате пахло лавандой и спокойствием. Я заперла дверь на засов и бросилась к умывальнику. Вода окрасилась в розовый, потом в ржавый цвет. Я терла руки, пока кожа не стала красной, но запах крови, казалось, въелся навсегда. Потом села на кровать, сжав голову руками, пытаясь не думать, не видеть эти пустые глаза.

Через несколько минут из коридора донеслись грубые голоса и тяжелые шаги. Прибыла стража. Я прильнула к щели в двери.

В коридоре стояло трое стражников в потертых кожаных доспехах. Двое выглядели обычными усталыми людьми с раздраженными лицами. Но третий…

Тот, что стоял чуть поодаль, был выше других. Его движения были какими-то… резкими, с едва уловимой задержкой, будто он не поворачивал голову, а ее поворачивали за него. И вокруг него… я протерла глаза. В полумраке коридора, вокруг его фигуры, клубилось нечто вроде черного, густого марева, неподвижного, в то время как факелы бросали дрожащие тени. От него, сквозь дерево двери, донесся тот же сладковатый запах тления, что был в моей комнате. По спине побежали ледяные мурашки.

В этот момент его голова, с едва слышным скрипом суставов, повернулась в мою сторону. Я не видела его лица в тени шлема, но ощутила на себе тяжелый, липкий взгляд. Скрипучий, лишенный интонации голос прозвучал как приговор:

– Осмотреть все помещения.

Я отшатнулась от двери, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Полчаса, про которые говорила госпожа Умида, не прошло еще. Но все пошло не так.

Я метнулась к кровати, запустила руку под плотную перину и нащупала небольшой холщовый мешочек на шнурке. Схватила его. На цыпочках пробежала к потайной двери, ведущей в задний коридор к кухне. Засов открылся с тихим скрипом. Я проскользнула в темноту, прикрыв дверь за собой.

Черный ход вывел в сырой, заброшенный садик. Холодный осенний воздух обжег легкие. Я перелезла через рассохшийся забор, порвав подол платья, и выкатилась на пустынную улочку.

Побежала. Без цели, просто туда, где темнее и тише. Ботинки шлепали по холодному булыжнику. Каждый шорох, каждый скрип ставни заставлял меня прижиматься к стенам, замирать в липком ужасе.

В горле стоял ком, глаза застилали слезы, но я стиснула зубы и бежала дальше, сжимая в кулаке мешочек госпожи Умиды. Я оборачивалась, и мне чудилось, что из каждой тени за мной движется высокая фигура, с облаком тьмы вокруг.

В конце концов я вырвалась на окраину города, где дома сменялись покосившимися заборами и пустырями. Дождь, начавший накрапывать, превратился в колючую изморось. Я заметила полуразрушенный сарай, когда уже почти падала от изнеможения. Дверь висела на одной петле. Я вползла внутрь.

Глава 4

Светало. Холодный, серый свет пробивался сквозь щели рассохшихся досок сарая, выхватывая из мрака пыльные столбы из мельчайших частиц сена. Я проснулась от пронизывающего холода, сковавшего каждую мышцу. С трудом поднялась, отряхивая с одежды и волос сухую труху. Сено казалось мне теперь частью того кошмара.

Я села на гнилую балку и осмотрела себя. Прекрасное платье для ярмарки – простое, темно-синего цвета, – было безнадежно испорчено. Подол в нескольких местах порван, края обтрепаны о заборы и камни. Но хуже всего были пятна.

Бурые, засохшие, отчетливые отпечатки на коленях и ладонях, где я упала в… Нет. Не буду думать об этом. Идти в таком виде по городу – значит кричать о своей причастности. Я выглядела именно так, как должна выглядеть убийца, сбежавшая с места преступления.

Желудок предательски и протяжно заурчал, напоминая, что с момента последнего приема пищи прошла целая вечность. Горло пересохло. Хотелось есть и пить. Но выйти сейчас, средь бела дня, в таком виде? Самоубийство.

Придется ждать до вечера, – беспомощно подумала я. К тому времени, может, все прояснится. Может, стража уже нашла того, кто это сделал с Диди. Может, меня вовсе не ищут.

Но последняя мысль рассыпалась, как карточный домик, при первом же прикосновении логики. Что-то было не так. Неправдоподобно.

Стража прибыла слишком быстро. Невероятно быстро. Когда к нам в прошлом месяце забрался вор, мы били в колокол, кричали, а они приехали только через два часа. А тут… не прошло и пяти минут с криков Катарины. Как будто они уже были рядом…

Ледяная тяжесть опустилась в животе. Это была не случайность. И госпожа Умида… Ее поведение врезалось в память четким, резким контуром на фоне общего ужаса. Не паника, не вопросы, а холодная, мгновенная инструкция: “Уходи… не возвращайся”. Она не сказала “спрячься, пока не разберутся”. Она велела бежать и не оглядываться. Как будто знала, что разбираться будут не с тем, кто виноват, а с той, на кого укажут. Как будто знала, что правды не дождусь.

Она что-то скрывала. Что-то важное. Что-то, из-за чего мое присутствие в доме стало опасно… для меня или для нее самой?

Мысли, наконец, наткнулись на главный, невыносимый вопрос, который я отгоняла, цепляясь за бытовые детали.

Кому понадобилось убивать Диди? И почему в моей комнате? Она была там в моем платье. В том сценическом платье, что так ей приглянулось. Она его надела. Почему? Просто примерить? Или…

Вор? – попробовала я найти простое объяснение. – Но у меня в комнате нет ничего ценного. Ни денег, ни драгоценностей. Кроме…

Моя рука сама потянулась к шее, нащупала под тканью платья холодный металл медальона. Никто, кроме госпожи Умиды, Диди и меня, не знал о его существовании. Во всяком случае, я так думаю.

Браслет! – вспомнила я. Диди подарила мне его, и он дорогой. Парный. Был ли он на ней? Я не могла вспомнить, в тот ужасный момент я не разглядывала украшения. Нужно спросить у госпожи Умиды… Но ее сейчас здесь нет. И не известно, когда мы сможем увидеться.

И тут мысль, дикая, нелепая, ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Что если… Диди перепутали со мной? Ведь она была в моем платье. В моей комнате. В темноте, при свете одной свечи… Рыжие и светлые волосы – большая разница, но, если нападали сзади? Если не видели лица?

Это была глупость. Чудовищная, нелепая глупость. Кому я могла быть так нужна? Нищая танцовщица. У меня нет врагов. Нет наследства. Нет тайн… кроме одного старого медальона, о котором никто не знает.

Но если это не глупость? Если тот стражник с черным облаком вокруг и запахом смерти приходил именно за мной?

Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать новую волну дрожи. Теперь это было осознание, что я сижу в дырявом сарае не как случайная жертва несправедливого обвинения, а как цель. И Диди… моя милая, неугомонная Диди… попала под удар, который был предназначен мне.

Теперь вечер и надежда на оправдание казались не просто наивными, а смертельно опасными. Ждать было нельзя. Но и выйти – тоже. Я зарылась глубже в сено, будто оно могло меня спрятать от невидимых глаз, и замерла, прислушиваясь к каждому шороху снаружи, вцепившись в мешочек госпожи Умиды и медальон.

Глава 5

Вечером, когда на город опустились сизые, густые сумерки, я осторожно выползла из своего укрытия. Холод въелся в кости, каждый мускул ныл от неудобной позы и напряжения. Жажда стала физической болью, сухость во рту напоминала о пепле. Но оставаться означало сойти с ума или замерзнуть.

Я поправила на себе темный, грязный плащ, который нашла в углу сарая – старый, пропахший плесенью и мышами, но он скрывал ужасные пятна на моем платье.

Направилась в сторону дома госпожи Умиды, двигаясь, словно тень: от одного темного проема к другому, прижимаясь к стенам, замирая при малейшем шорохе.

Город жил своей обычной вечерней жизнью: где-то звенела посуда, слышались обрывки разговоров, пахло дымом из труб и дешевой похлебкой. Каждый звук заставлял сердце екать.

Впереди, на перекрестке двух узких улочек, я увидела двух мужчин. В сгущающихся сумерках даже их силуэты казались размытыми.

Но вот что заставило меня застыть на месте и протереть глаза: вокруг них мерцало странное сияние. Не такое густое и черное, как у того стражника, а жидкое, болотного, ядовито-зеленого цвета. Оно словно пульсировало в такт их движениям, обволакивая фигуры нездоровым светом. Я зажмурилась, снова посмотрела. Сияние не исчезло.

Что со мной? – в панике подумала я. От голода, стресса… я начинаю сходить с ума. Вижу то, чего нет.

Я прижалась в глубокой тени ниши у чужой двери, стараясь не дышать. Мужчины подошли ближе. Они явно были навеселе, шли нетвердой походкой, их голоса гулко разносились в вечерней тишине.

– …а я тебе говорю, в том самом доме, где танцовщицы! – гудел один, низкорослый и коренастый. – Резанули, понимаешь, как скотину. Горло, слышь, по самое ухо!

– Брешешь, – отозвался второй, тощий, с визгливым голосом. – Откуда тебе знать-то?

– Да мой шурин в ночную стражу заступал, он слыхал! Рыжая, говорит, магичка, ее и ищут. Глаза, слышь, как у кошки, светятся. Зарезала свою же подружку, да наутро все следы простыли. Запретную магию применяла!

Слова ударили по мне, как плетью. Рыжая магичка. Запретная магия. Это уже не просто подозрение в убийстве. Это сказка, в которую поверят. Такую магичку можно повесить на площади без суда.

– И чего, не нашли? – визгливо поинтересовался тощий.

– А как найдешь, коли она нечистая сила? – философски заметил коренастый, спотыкаясь о камень. – Говорят, сама госпожа Умида, у которой тот дом, под подозрением. Мол, выращивала их для своих темных дел. Стражники весь день там шастают, все обыскивают…

Они прошли мимо, унося с собой зеленое мерцание и леденящий душу разговор. Я стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. Страх сменился отчаянием. История уже обрастала нелепыми, но смертельно опасными подробностями. И госпожа Умида тоже под ударом.

Когда их шаги затихли, я заставила себя двигаться дальше, но теперь уже не к дому, а просто вперед, на авось. Похоже, возвращаться было некуда.

В нищем квартале, где я сейчас находилась, стражников действительно не было видно. Но стоило мне, перебегая переулки, приблизиться к более благополучным улицам, как мой путь превратился в игру кошки-мышки.

Стражников было много. Непривычно много. Они стояли на перекрестках, прохаживались парами, их шлемы и наконечники алебард тускло поблескивали в свете редких фонарей. Их лица были напряжены, а не скучны, как обычно. Они не просто несли службу – они искали.

Неужели ради одного убийства в доме танцовщиц подняли на ноги весь гарнизон? – мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Никогда не видела такого. Даже когда пропал сын купца, не было такого числа людей на улицах.

Это подтверждало самое страшное: меня искали не как подозреваемую. Меня искали как убийцу. И, судя по слухам, замешанную в запретной магии.

Мне оставалось пройти последние пару кварталов до знакомого переулка, ведущего к нашему дому. Из глупого, упрямого желания хотя бы одним глазком взглянуть на то, что было моим домом, увидеть свет в окне госпожи Умиды… или понять, что ее там нет.

Я прижалась к углу каменного дома, собираясь выглянуть на пустынную, освещенную луной улицу. Внезапно жесткая, сильная рука с железной хваткой схватила меня за запястье и резко дернула назад, в кромешную тьму узкого прохода между зданиями.

Воздух вырвался из груди, я открыла рот для крика, но другая рука – теплая, шершавая и до боли знакомая – легла мне на губы.

– Тише, глупая! – прошипел у самого уха сдержанный, яростный шепот.

Я подняла голову и в слабом отсвете с улицы увидела лицо. Суровое, осунувшееся за эти сутки, с темными кругами под глазами, но с тем же стальным блеском в глубине взгляда.

Госпожа Умида. На ней был темный, поношенный плащ с капюшоном. Она выглядела не хозяйкой уважаемого дома, а такой же затравленной беглянкой, как и я.

Глава 6

Я смотрела на нее сквозь пелену слез и вдруг заметила то, чего раньше никогда не видела. Вокруг фигуры госпожи Умиды, в темноте прохода, мягко мерцало ровное, чистое сияние.

Не яркое, а приглушенное, как свет далекой звезды или отблеск луны на спокойной воде. Оно было нежно-голубого цвета, почти лазурным, и обволакивало ее, словно защитный кокон. В нем не было ничего зловещего – только тихая, умиротворяющая теплота.

Она крепко, почти болезненно обняла меня, прижав к своей груди. Ее рука, шершавая и знакомая, легла на мою голову, гладя спутанные рыжие пряди.

– Моя девочка, моя солнечная девочка, – ее голос дрогнул, в нем звучала неподдельная, выстраданная тревога. – Как же я за тебя переживала. Думала, все ли ты поняла, смогла ли выбраться…

Я не выдержала. Все накопленные за эти сутки ужас, отчаяние и несправедливость прорвались наружу тихими, прерывистыми рыданиями. Я вцепилась в ее плащ, как когда-то маленькая девочка вцепилась в ее руку на грязном рынке.

Госпожа Умида молча вытерла мне слезы большим пальцем, грубоватым движением, но бесконечно нежным. Потом она отстранилась, оглядела меня с ног до головы, ее губы сжались.

– Ну и вид у тебя, девчонка. Совсем зайчонок затравленный.

Она сбросила с плеча потертый холщовый мешок, достала оттуда небольшую кожаную флягу и протянула мне.

– Пей. Медленно.

Я жадно прильнула к горлышку. Вода, прохладная и чистая, показалась мне лучшим даром богов. Она смывала комок в горле и ненадолго приглушала огонь в желудке.

– Что… что происходит в доме? – выдохнула я, возвращая флягу. – Стража все еще там?

Госпожа Умида кивнула, ее лицо стало суровым.

– Я знала, что ты вернешься. Упрямая. Поэтому ждала, притаившись. Выскользнула из дома потихоньку. Боялась пропустить тебя. И вовремя – видишь? – она едва заметно кивнула в сторону улицы.

Я осторожно выглянула. Там, где минуту назад никого не было, теперь неспешно прохаживались двое стражников, остановившись прямо напротив нашего переулка.

– Они не уходят, – прошептала я.

– И не уйдут. Это не просто расследование, Сумая. – госпожа Умида понизила голос до едва слышного шепота, вводя меня еще глубже в тень. – Диди… ее не просто убили. Над телом был совершен темный ритуал. Тот, кто это сделал, не просто лишил ее жизни. Он… питался ее душой. Вытягивал жизненную силу.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Это… как? Что это значит?

– Я не сильна в таких вещах, знаю лишь по слухам, – призналась госпожа Умида, в ее голубом сиянии на миг пробежала едва заметная рябь. – Это древняя, запретная магия. Величайшее табу. За это карают смертью, не вдаваясь в подробности. Но факт в том, что теперь это не просто убийство. Это дело, которое приковывает внимание самых высоких и самых… темных кругов.

– Но я этого не делала! – вырвалось у меня, и голос снова задрожал. – Вы же знаете! Я была с вами весь день!

– Знаю, – твердо сказала она, снова сжимая мое плечо. – Я знаю тебя, девочка. Ты не способна на такое. Никогда.

– Тогда почему… почему они ищут меня? Почему вышла… эта чудовищная история про рыжую магичку?

Госпожа Умида тяжело вздохнула. Ее сияние на мгновение потускнело, словно омраченное тяжестью воспоминаний.

– Потому что я кое-что скрыла от тебя. О тебе самой. И, кажется, моя скрытность теперь аукнулась.

Она помолчала, собираясь с мыслями, взгляд стал отстраненным.

– Мужчина, которого ты считала дядей… мы были знакомы. Давно, в молодости. Случайно встретила его как-то на рынке, он покупал дешевое платьице. Разговорились. Он был напуган, растерян. Сказал, что воспитывает девочку, но не справляется, боится… и хочет отдать ее в дом удовольствий. В его понимании это было “лучшим местом” для беспризорницы – крыша над головой и еда.

Я слушала, не дыша, сжимая холодный металл медальона.

– Я предложила отдать тебя мне. Он наотрез отказался. Но, будучи пьян от страха и, может, от вина, поведал историю. Ловил он как-то рыбу на реке. Вдруг выбежала женщина – в окровавленной одежде, с ребенком на руках. Увидела его, упала на колени, умоляла позаботиться о ее дочке Сумае. Сказала, что за ней гонятся. Она наложила на девочку заклятье, запечатав ее силы до двадцати лет. Потом сняла с себя медальон и надела на малышку, велев никому не рассказывать о нем и не показывать. “Я честно старался ее растить, – плакался он, – но денег нет. А еще… страшно. Та женщина убежала, а потом по слухам, недалеко от той реки, в лесу, нашли… изувеченное тело. Я боюсь. Потому и хочу избавиться”.

Голос госпожи Умиды дрогнул от давней ярости.

– Я выяснила, где будут подпольные торги. Пришла. И забрала тебя. Медальон… я хранила у себя, в потайном месте. Боялась, что он привлечет ненужное внимание. А несколько дней назад он… исчез. А потом я увидела его на твоей шее.

– Я нашла его в своем сундуке с заколками, – тихо подтвердила я. – Будто он сам меня нашел.

– Значит, так и надо было, – госпожа Умида кивнула, и в ее сиянии вновь появилась твердая уверенность. – Время пришло. И, думаю, твои силы начинают просыпаться. Ты замечала что-то странное?

Я кивнула, решившись.

– Да. Я видела… свечение. Вокруг людей. У того стражника в доме оно было черное, вонючее. У двух пьяных на улице – ядовито-зеленое. А вокруг вас…– я запнулась, – …голубое. Спокойное и чистое. Вы… вы ничего такого не замечали?

На лице госпожи Умиды мелькнуло удивление, затем тревога.

– Нет, девочка моя. Мои глаза видят только то, что дано видеть обычному человеку. – Она наклонилась ближе, ее взгляд стал острым, как клинок. – И ты больше никому об этом не говори. Ни словом, ни полусловом. Даже мне. Чтобы я, если что, не могла этого повторить. Поняла? Тот человек, что был у нас… это не простой стражник. Это глава городской стражи, господин Варган. Человек, с огромной властью и, как теперь ясно, с очень темными интересами. И он пришел слишком уж быстро. Я это сразу поняла, потому и велела тебе бежать.

Глава 7

Дрожащими от холода и напряжения ногами я добралась до портового квартала. “Перекрестный кабан” оказался неказистой, но крепкой двухэтажной постройкой с потускневшей вывеской, изображавшей свирепого секача.

Окна первого этажа были темны, лишь в одном, наверху, тускло светился огонек. Я замерла в тени напротив, прислушиваясь и вглядываясь в пустынную, залитую грязным лунным светом улицу. Ни души. Лишь далекий лай собак, да скрип флюгера.

Собрав последние силы, я перебежала дорогу и толкнула тяжелую дубовую дверь. Внутри пахло дымом, прокисшим пивом, мокрой собачьей шерстью и чем-то съедобным – тушеным мясом с кореньями. Желудок скрутило от голода.

В просторном, пустом зале горела одна-единственная масляная лампа на стойке. Я подошла и дернула за шнурок маленького колокольчика.

Через минуту из-за занавески в глубине появился мужчина. Широкоплечий, невысокий, с седеющей черной бородой и умными, усталыми глазами, которые мгновенно оценили меня с ног до головы.

На нем был поношенный кожаный фартук. Вокруг него мерцало ровное, спокойное сияние. Но оно было не таким, как у госпожи Умиды. Оно было темнее, глубже – цветом ночного неба или морской глубины, пронизанное серебристыми искорками, словно отблески звезд на воде.

– От Ласточки с севера, – выдохнула я заученную фразу, едва шевеля губами.

Лицо мужчины не дрогнуло. Он лишь коротко кивнул, в уголке его глаз собрались лучики добрых морщин – он улыбнулся.

– Иди за мной, пташка. Тихо.

Он провел меня за стойку, через узкую дверь, затем по короткому коридору и, наконец, в свою личную часть дома – уютное помещение с камином, где тлели угли, простым столом и полками, заставленными книгами и склянками.

Отсюда он открыл еще одну дверь, ведущую в небольшую комнатку. Внутри была лишь узкая, чистая кровать с плотным одеялом, маленький столик со свечой и крошечное окошко под самым потолком, закрытое прочной деревянной ставней.

– Здесь тебя никто не побеспокоит, – сказал он тихо, жестом приглашая войти.

Я шагнула внутрь и обернулась к нему.

– Почему… почему вы ничего не спрашиваете? Кто я, что случилось?

Господин Борхан прислонился к косяку, сложив мощные руки на груди. Его темно-голубое сияние на мгновение сгустилось, стало темнее.

– Много лет назад твоя госпожа Умида спасла жизнь моей дочери. Вытащила ее из воды, когда та тонула, а потом выходила от горячки, когда все лекари махнули рукой. Долг жизни – долг чести. Я сказал ей тогда: проси все, что пожелаешь – все сделаю. А она… она ни о чем не просила. До сегодняшнего дня. Просила помочь ее дочери. Старый долг – лучшая из причин. – Он посмотрел на меня прямо, в его взгляде читалась непоколебимая решимость. – Она просила дать тебе кров на ночь, спрятать от тех, кто преследует, и помочь безопасно покинуть город. Или найти того, кто сможет помочь лучше меня. Я сделаю и то, и другое.

– А если… если у вас будут проблемы? Если меня найдут здесь? – спросила я, не веря такой безоговорочной поддержке.

На его бородатом лице снова появилась мягкая, теплая улыбка.

– Городская стража – народ предсказуемый. Искать беглянку-убийцу они будут в трущобах, на чердаках, в подвалах. Не в комнатке дочери честного (насколько это возможно) трактирщика. Да и дочь моя сейчас у тетки в соседнем селе, так что комната свободна.

– Значит… вы знаете, кого ищут? И все равно помогаете?

– Я верю госпоже Умиде. А она верит, что ты невиновна. Для меня этого достаточно, чтобы оплатить долг, – его голос звучал твердо, не оставляя места для сомнений. Он взглянул на мой живот, который в этот момент предательски заурчал. – А вот это нужно срочно исправить. Сейчас приготовлю поесть. Но сначала наношу горячей воды помыться. Не выходи из комнаты и окно не открывай.

Он вышел и вскоре вернулся с большим глиняным кувшином горячей воды, жестяным тазом и грубым, но чистым полотенцем.

– Смой дорожную пыль. Ванная – за той дверью, – он кивнул на неприметную дверцу в углу комнаты. – Одежду оставь у порога. Я ее сожгу. На всякий случай. Чистое есть?

Я кивнула, поблагодарила, вспомнив о мешочке госпожи Умиды, где кроме денег и письма был сверток с чистым бельем и одеждой.

– Хорошо. И не благодари – мне в радость помочь, – он тепло улыбнулся и вышел, оставив меня наедине с кувшином и внезапно нахлынувшей усталостью.

Позже он принес еще несколько ведер воды, чтобы разбавить кипяток, забрал смятое, грязное платье и скрылся на кухне.

Я долго лежала в теплой воде, почти горячей, в крошечной, выложенной камнем купальне. Грязь, страх и запах крови медленно отступали. Мысли путались. Что дальше? Куда бежать? Кто этот человек, который сможет помочь? Медальон на груди, который я не сняла, лежал тяжело и тихо, его камень в полутьме отбрасывал слабые блики.

Облачившись в чистое, теплое платье из мягкой шерсти, я вернулась в свою каморку. На столике уже стояла дымящаяся миска густого рагу с ячневой крупой и куском темного хлеба, а рядом – кружка с ароматным ягодным настоем. Запах ударил в нос, вызывая слюну.

Я ела медленно, смакуя каждый кусок, а аромат настоя перенес меня далеко-далеко. В летний лес, куда госпожа Умида водила нас с Диди.

Она учила нас тихо ходить, чтобы не нарушать покой леса, различать лечебные и ядовитые травы. “Вот это – задорожник, он раны заживляет. А это – барчец, от кашля. Запомни, Сумая, как пахнет лята, она успокоит, расслабит и поможет уснуть”.

Мы собирали ягоды – мезонику, синику, кистевику – и сушили их на зиму, на широких листах лопуха. Диди вечно норовила съесть половину сразу, а госпожа Умида грозила ей ложкой, но глаза искрились смехом.

Мы учились готовить простые снадобья: мазь из корней лопуха и свиного жира от ушибов, отвар из морашки и пИлы от простуды. Госпожа Умида показывала, как правильно завязывать повязку, чтобы остановить кровь. “Не тугой, но и не слабой. Чтоб дышала, но держала”.

Глава 8

Утром я проснулась не от солнечного света – в комнатке его почти не было, – а от привычного, суетливого шума за дверью. Слышалось топотание ног по коридору, чей-то молодой голос оправдывался, а низкий, ворчливый бас господина Борхана отчитывал кого-то за плохо вымытые полы наверху.

Со двора доносился голос женщины, вероятно, его жены, которая с металлом в интонации выговаривала кому-то за неубранную листву и конюшню, где “даже лошади стыдно стоять”.

Жизнь в “Перекрестном кабане” текла своим чередом, кипящая простыми, бытовыми заботами. А моя жизнь… моя жизнь катилась в пропасть, и я даже не знала, где у этой пропасти дно.

Господин Борхан постучал и принес завтрак – овсяную кашу с медом и еще одну кружку душистого настоя.

– Сегодня к вечеру придет человек, – тихо сообщил он. – Он выведет тебя из города. Отведет на север, к Лесным холмам. Там… там тебе будет спокойнее. До вечера лучше не выходи.

Я поблагодарила, чувствуя тягостную неловкость. Я была непрошенным гостем в его упорядоченном мире, причиной лишнего риска. Господин Борхан лишь кивнул и вышел, мягко закрыв дверь.

Прошло, наверное, пару часов, когда привычный шум сменился иным – тяжелым топотом копыт по мостовой, резкими окриками и бряцанием оружия. Ледяная рука сжала мне сердце. Я прильнула к щели в ставне.

Во двор въехали двое стражников на рослых конях. Их доспехи, в отличие от вчерашних патрульных, выглядели новее, а позы – более властные.

– Хозяин! Выходи! – прогремел один, даже не слезая с седла.

Господин Борхан вышел из таверны, вытирая руки о фартук. Его темно-голубое сияние поблескивало ровно, как обычно.

– Чем могу служить, господа?

– Ищем девку. Рыжую, с глазами как у лесной кошки. Говорили, в этих краях видели. Не скрываешь ли ты, трактирщик, такую у себя?

– Рыжих постояльцев, слава богам, не было, – ответил господин Борхан спокойно, разводя руками. – Сплошь бритые моряки да возчики. Да и кто ж такую, нашумевшую, к себе возьмет? Сами понимаете.

Второй стражник соскочил с коня, презрительно оглядывая двор.

– Мы каждый угол обыщем. Приказ главного городского стража. Ни одну щель не пропустим.

Этих слов было достаточно. Я метнулась от окна, натянула верхнее платье. Наспех собрала вещи, схватила мешок и, накинув капюшон плаща, приоткрыла дверь. Коридор был пуст. Слышались шаги и грубые голоса уже внутри таверны.

Я проскользнула к задней двери, ведущей во двор, приоткрыла ее ровно настолько, чтобы выскользнуть, и прижалась к стене конюшни. Сердце колотилось где-то в горле, будто хотело покинуть тело.

Обогнув постройку, я нырнула в узкий, вонючий переулок. Затем в другой. И еще в один. Не останавливаясь, пока шум города не сменился тишиной собственного отчаянного дыхания.

И тут я осознала странное везение. Проходя по немноголюдным улочкам, я загодя замечала вдалеке мерцающие пятна – разные оттенки синего, голубого, кое-где зеленого сияния.

Я инстинктивно сворачивала, обходила их задолго до того, как могла попасть в поле зрения. Мой дар, этот новый, пугающий навык, стал моим помощником. Я даже обрадовалась ему.

Но радость была недолгой. Куда мне теперь идти? План с господином Борханом рухнул. Нужно было покинуть город, как можно скорее, пока сеть не сомкнулась окончательно.

Ближе к вечеру, пробираясь по грязной, немощёной улице на самой окраине, я на секунду потеряла бдительность. Из-за поворота, прямо передо мной, возникла фигура мужчины.

Его сияние было мутным, сине-зеленым, как болотная тина, и плясало неровными всполохами. Пьяный, – мгновенно поняла я. И недобрый. Я замерла, надеясь, что он пройдет мимо.

– Эй, смотри-ка, какая малышка выбежала! – хрипло крикнул он, и из-за того же угла появился еще один, а затем третий. Их ауры слились в одно грязное, агрессивное пятно.

Они окружили меня, перекрыв узкий проход.

– Куда спешишь, красотка? – первый, самый крупный, с лицом, обезображенным шрамом, схватил меня за руку выше локтя, железной хваткой.

– Давай капюшон снимем, полюбуемся, – второй, тощий и вертлявый, сорвал капюшон моего плаща. Мои рыжие волосы выбились наружу, рассыпавшись веером по плечам.

– Ого! Да мы клад нашли! – захихикал третий, от которого несло дешевой сивухой и потом. – И правда, краля. Не зря, видно, заждались.

Первый потянул меня к себе, его пьяное дыхание обожгло лицо.

– Что делать будем, братцы? Сначала потешимся, а потом – к страже. За рыжую магичку, слыхал я, хорошие деньги дают.

Ужас, острый и животный, парализовал меня на мгновение. Я забилась, стала вырываться, но их руки были повсюду, цепкие и грубые.

Они потащили меня вглубь двора, к полуразрушенной стене. Мир сузился до этих отвратительных лиц, до скверных шуток, до тошнотворного запаха. Я пыталась кричать, но в горле стоял ком. Слезы застилали глаза. Казалось, это конец. Хуже, чем смерть от меча стражи.

И вдруг того, кто тащил меня, резким рывком отшвырнуло в сторону, будто невидимая гигантская рука ударила в грудь. Он вскрикнул и рухнул на груду мусора.

Второго с размаху ударила по лицу толстая сухая ветка, сорвавшаяся с крыши, – удар прозвучал глухо и болезненно. Третий, разинув рот, отлетел назад и шлепнулся в старое корыто, наполненное вонючей жижей.

Я, потеряв точку опоры, зашаталась и чуть не упала, но чья-то сильная рука уверенно подхватила меня за пояс, не дав упасть в грязь. Я открыла залитые слезами глаза и подняла голову.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, почти на голову выше меня, в темном, походном плаще из грубой ткани. Из-под капюшона выбивались пряди черных, как смоль, волос, и одна-единственная, белая как снег, ниспадала ему на лоб.

Но больше всего поражали глаза – яркие, пронзительно зеленые, как молодая листва после дождя. И вокруг него… вокруг него было сияние. Чистое, ослепительно-белое, как первый зимний иней на солнце. Оно не просто окружало его – оно, казалось, тихо вибрировало, наполняя воздух легким свежим ветерком и запахом далекой грозы.