Лекарка без диплома и маг в нагрузку

Глава 1. Я вообще-то на экзамен шла

Лена Ветрова ненавидела гололёд примерно так же сильно, как экзамены, несвежий кофе в автомате и коммунальщиков. Последних — особенно.

— Ну как можно, — бормотала она, вжимая голову в плечи и мелкими шажками продвигаясь к остановке, — как можно вообще ничего не сделать? Ну посыпьте вы песком, ну ради всего святого! У нас тут не тропики, у нас средняя полоса, зима каждый год, это не сюрприз, это сезонное явление!

Автобус показался на горизонте. Лена прибавила шагу. Экзамен начинался через двадцать минут, а профессор Глущенко не прощал опозданий. У него была теория: если студент не может прийти вовремя на экзамен, то как он собирается вовремя приходить на работу, а если он не собирается вовремя приходить на работу, то какой из него вообще врач. Лена теорию уважала. И торопилась. Зря. Каблук предательски скользнул по льду, правая нога уехала вперёд, левая осталась на месте, конспект по фармакологии взлетел в воздух, как подстреленная птица, и Лена, описав в воздухе красивую, почти балетную дугу, встретилась спиной с асфальтом. В голове всплыло красивое слово «амиодарон» И Лена провалилась в темноту.

Сознание возвращалось неохотно, мелкими порциями, будто кто-то наливал его в чашку через очень мелкое ситечко. Сначала Лена почувствовала спину. Она лежала на чем-то твердом, не очень-то гостеприимном.

Потом — запахи. Лена принюхалась, не открывая глаз. Полынь. Тысячелистник. Ромашка. Ещё что-то горьковатое, терпкое, древнее. Так пахло в бабушкином чулане, куда ей запрещали заходить, но она всё равно заходила, чтобы понюхать пучки сушёной мяты.

— Странно, — подумала Лена. — Я думала, в реанимации пахнет иначе.

Она открыла глаза.

Увидела тёмные балки под потолком, пучки засушенных трав, глиняную печь в углу и пол, на котором лежала.

— Бред, — уверенно сказала Лена и снова закрыла глаза. — Очаговый. Или объёмный процесс. Я ударилась головой, у меня гематома, и теперь мой мозг показывает мне «деревенский фэнтези-канал».

Она закрыла глаза. Где-то рядом завозились.

— Ишь ты, лежит. Разлеглась. А мне, значит, тащи её теперь. То отвар разольёт, то зелье перепутает, то вообще грохнется, как мешок с картошкой. И ведь не спросила, надо мне это или нет. Пусть лежит где лежит. Может, оклемается. — голос был молодой, но ворчал с интонациями столетнего деда.

Лена очень старательно делала вид, что она — мебель. Она — не человек. Она — лавка. Она всегда была лавкой. У лавки нет сотрясения, у лавки нет галлюцинаций, у лавки всё хорошо. Кто-то тяжело вздохнул, заскрипел половицами, приблизился, и вдруг Лена почувствовала, как её хватают под мышки и начинают тащить.

— Ой, всё, — сказала Лена вслух и открыла глаза.

Тащил её подросток. Лет пятнадцати, максимум шестнадцати. Тёмные волосы собраны в хвост, лицо тонкое, острое, бледное, глаза — большие, миндалевидные, неприлично красивые. И уши. Уши были остроконечными. Не косплей, не бутафория. Пластика что ли? Очень странные представления об эстетике. Настоящие, живые, эльфийские уши — с плавным изгибом, чуть розоватые на кончиках. Подросток замер, когда Лена открыла глаза. Замерла и Лена. Они смотрели друг на друга, и тишина в избе становилась всё гуще и тяжелее.

— Ты… — начал подросток.

— Ты… — начала Лена.

Они замолчали.

Подросток всё ещё держал её под мышки. Положение было неловким и совершенно не соответствующим ни одному протоколу оказания первой помощи, который Лена учила.

— Пусти, — сказала Лена.

Подросток разжал руки. Она с глухим стуком осела обратно на пол, посмотрела на свои руки. Руки были чужие. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Без следов многолетнего мытья рук перед операционной. «Бред продолжается.» — Подумала Лена.

— А ты, — ответила Лена, потому что она была студенткой-медиком, привыкшей работать в условиях стресса и принимать решения быстро, даже если мозг только что упал с лестницы и теперь пытается собрать себя по частям, — не похож на санитара.

Эльф моргнул.

— Что?

— Уши, — Лена показала пальцем в район своей головы. — Торчат. Шапочка где?

Подросток открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я эльф, — сказал он тоном, каким обычно говорят «я принц Уэльский, между прочим».

— Я вижу, — кивнула Лена. — И что, эльфы не носят шапочки?

— Нет, — эльф явно чувствовал, что разговор пошёл не туда, но не понимал, куда именно. — У нас есть магия.

— А у нас есть СанПиН, — парировала Лена. — И знаешь, он надёжнее.

Эльф смотрел на неё так, будто она только что предложила лечить перелом заговором от бородавок.

— Ты сошла с ума, — констатировал он. — Окончательно. Бесповоротно. Наставник говорил, что у тебя неустойчивая психика, но чтобы настолько…

Он сел на лавку напротив, уронил голову в ладони и закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя трагедию вселенского масштаба. Лена воспользовалась паузой, чтобы оглядеться. Изба как изба. Бревенчатые стены, деревянный пол, большой стол, заваленный какими-то склянками и пучками трав. Печь, у которой явно грелись коты — три штуки, все рыжие, все с независимым видом. И на лавке, в углу, под льняной простыней, кто-то лежал. Лена сглотнула.

— Послушай, — сказала она осторожно. — А где…

Она не успела договорить. Потому что в голове что-то щёлкнуло. Она увидела это не глазами. Скорее — внутренним зрением, тем самым, которое включается, когда закрываешь веки и смотришь в темноту, а там начинают плавать цветные пятна. Только пятна сложились в картинку. Старик — тот самый, с лавки, только живой — стоял напротив девчонки. Худой, остроносой, со светлыми косами и испуганными глазами. Лиррэ, — всплыло откуда-то. — Её звали Лиррэ. Старик взял руки девчонки в свои. Свет пошёл от его ладоней — тёплый, золотистый, совсем не страшный. Девчонка всхлипнула. Старик улыбнулся. А потом свет хлынул в неё, и видение оборвалось.