Лекарка для северного князя. Хозяйка белого двора

Глава 1. Снег, чужое имя, мёртвый двор

Снег пах железом.

Это было первым, что она поняла, вынырнув из темноты: не боль, не холод, не качку — именно этот странный, металлический запах зимы, будто воздух вокруг долго держали в ледяных ладонях, а потом швырнули ей в лицо.

Вера резко втянула воздух и тут же закашлялась.

Над ней нависал тёмный меховой полог. Под щекой была не подушка, а что-то жёсткое, шершавое, пропахшее овчиной и лошадьми. Сани качнуло так сильно, что у неё стукнулись зубы, и только тогда Вера окончательно поняла: это не машина, не носилки, не карета скорой помощи, не чёртов сон после двадцатичасовой смены.

Сани.

Господи.

Она дёрнулась, пытаясь подняться, и чужое, слишком тяжёлое тело ответило не сразу. Висок прострелило болью. В пальцах не было привычной цепкости, ладони показались тоньше, запястья — слабее. На ней была не форма, не пуховик, не джинсы, а несколько слоёв грубой одежды, зашнурованной на груди так туго, что дышать было трудно.

Снаружи скрипнули полозья.

— Очухалась, — буркнул мужской голос, глухой, как будто его хозяин давно разучился говорить с живыми. — Я ж говорил, довезём.

— Довезти-то довезём, — ответил второй. — Только на кой? Белый двор мертвецов не любит. А эта… глянь на неё. Ещё в воротах дух испустит.

Вера замерла.

Не потому, что испугалась. После нескольких лет на скорой она привыкла не тратить силы на бесполезный ужас. Просто её сознание, едва собранное по кускам, вдруг натолкнулось на невозможное: она понимала каждое слово.

И не понимала ничего.

Снег скребнул по пологу. Сани остановились.

Вера с усилием откинула мех в сторону и села.

Мир был белым — не чистым, не светлым, а вымороженным до костей.

Перед ней, как из метели вырезанный ножом, поднимался дворец. Нет, не дворец. Двор. Огромный, каменный, тяжёлый, с высокими башнями и длинными крыльями, связанными крытыми переходами. Белый когда-то, теперь он казался серым, как старая кость. На карнизах висели ножи сосулек. В окнах, слишком многих окнах, не было света. Над крышей едва курились редкие струйки дыма, и этого хватало, чтобы понять главное: такое огромное место не отапливалось как следует.

Оно не жило.

Оно доживало.

Ворота Белого двора стояли открытыми, будто сил закрывать их у местных давно не осталось. По сторонам чернели столбы с резьбой, заметённой снегом. На одном столбе сидел ворон и смотрел на подъезжающие сани так пристально, словно ждал, кого сегодня занесут внутрь.

Вера провела ладонью по лицу и на миг застыла.

Чужая кожа.

Не другая по форме — другая по ощущению. Щёки тоньше, подбородок острее. Волосы, выбившиеся из-под тёплого платка, были слишком длинными. Тёмными. Её волосы были короче. Она носила удобное каре, потому что длинные мешали на дежурствах.

Память ударила резко, как открытая дверца машины на ходу.

Ночной вызов. Метель на трассе. Старенький фургон, который понесло боком. Чей-то крик в рации. Белый свет фар, врезавшийся прямо в лобовое стекло.

Потом — ничего.

Вера сжала край саней так сильно, что занемели пальцы.

— Госпожа Ярина, — сказал кто-то снизу сухим голосом, и её будто окатило ледяной водой. — Приехали.

Ярина.

Она медленно подняла глаза.

У саней стояла женщина лет шестидесяти, высокая, прямая, с таким лицом, будто жалость в нём умерла раньше всех остальных чувств. На ней был тёмный, почти чёрный шерстяной плащ, подбитый седым мехом. На поясе звенела тяжёлая связка ключей. Женщина не протягивала руки, не пыталась помочь. Просто ждала, как ждут приказного письма или дурной вести.

— Я… — голос оказался ниже, мягче, чем её собственный. Вера кашлянула. — Где я?

Женщина посмотрела на неё долгим, холодным взглядом.

— В Белом дворе. И вам бы лучше не задавать глупых вопросов у ворот, госпожа Ярина. Здесь и без того лишних слов хватает.

Она сказала это не зло — хуже. Будто ей было всё равно.

— Меня зовут не…

Вера осеклась.

Что она могла сказать? Меня зовут Вера, я фельдшер скорой помощи, я умерла на трассе и проснулась в чужом теле среди саней, лошадей и каменного кошмара посреди снежной пустоши?

Женщина чуть прищурилась.

— Память отшибло? — спросила она так спокойно, что от этого стало не по себе. — Бывает. Особенно когда жизнь с человека слезает слоями.

Сбоку хмыкнул возница.

— Она и раньше умом не блистала.

Вера повернулась к нему так резко, что тот невольно подался назад.

Ничего особенного она не сделала. Просто посмотрела. Так, как смотрела на пьяных дебоширов в приёмнике, когда уставала объяснять вежливо.

Возница осёкся.

Женщина с ключами впервые изменилась в лице — совсем чуть-чуть, но Вера заметила. Удивление. Крошечное. Спрятанное.

— Спускайтесь, госпожа, — сказала она уже иначе. — Князь не любит ждать.

Князь.

От этого слова по спине пробежал неприятный холод, никак не связанный с зимой.

Вера выбралась из саней. Ноги подломились на мгновение — чужое тело было слабым, как после долгой болезни, — но она устояла. Сразу стало ясно, что здесь нельзя показать себя беспомощной. Ни одной лишней секунды слабости. Ни одного лишнего вопроса. Эти люди не подхватят. Не объяснят. Не пожалеют.

Снег под сапогами скрипел так сухо, словно ломались тонкие кости.

Белый двор давил молчанием.

На широком дворе не было обычной для большого хозяйства суеты. Не хлопали двери, не кричали люди, не лаяли собаки. Лишь два слуги, согнувшись от ветра, тащили охапку дров. Да у стены стояла худая кобыла с обледеневшей гривой. В правом крыле, возле низких хозяйственных построек, кто-то выбивал ковёр, но делал это вяло, без надежды, что пыль вообще имеет значение.

Вера поймала себя на том, что отмечает детали автоматически, по привычке: у конюха синие губы, у одного слуги перевязан локоть, слишком тонко одетый мальчишка несёт ведро с водой, ступая осторожно, будто боится упасть не из-за льда, а из-за того, что потом некому будет поднять.

Глава 2. Цена первой помощи

Мирон упал так тихо, что самым страшным в первое мгновение показался не сам удар тела о пол, а тишина после него.

Вера оказалась рядом раньше, чем кто-либо успел крикнуть повторно. Юбка путалась в ногах, пол был скользким от талого снега, принесённого с сапог, но она уже опускалась на колени, уже ловила мальчика за плечи, уже чувствовала кожей, как вокруг неё сдвигается воздух — тяжёлый, враждебный, испуганный.

— Не трогай его, — резко сказал князь.

Она даже не подняла головы.

— Тогда сами спасайте, — бросила Вера и положила ладонь Мирону на шею.

Пульс был. Частый, слабый, неровный.

Мальчик не просто потерял сознание от испуга или бега. Его тело было слишком горячим для человека, стоявшего на ледяном полу босыми силами. Губы побледнели. Дыхание шло поверхностно, с короткими провалами, будто грудь не успевала за сердцем.

— Ульяна, — сказала Вера быстро, — тёплое одеяло. Немедленно.

— Ты…

— Немедленно! — отрезала она так, что домоправительница вздрогнула.

Слишком резко. Слишком смело. Но времени на осторожность уже не было.

Мирон тихо застонал, не приходя в себя. Вера убрала волосы с его лба и сжала челюсти. Нельзя было думать о том, где она, кто смотрит ей в спину и какую цену она заплатит за этот тон. Сейчас перед ней был ребёнок, и только это имело значение.

Князь опустился рядом с племянником одним тяжёлым, сдержанным движением. Видимо, боль в плече прострелила его насквозь, потому что на миг по лицу прошла тень, но он не издал ни звука.

— Что с ним? — спросил он.

Теперь в его голосе не было холодной насмешки. Только приказ, в котором уже жила тревога.

— Сколько дней он болеет?

— Третий.

— Жар держался?

— К вечеру.

— Кашель?

— Иногда.

— Ел?

— Плохо.

Она вскинула глаза.

— Почему вы до сих пор держите его в холодной комнате?

Князь смерил её взглядом.

— Ты ещё ничего не знаешь о моём доме.

— Зато вижу, что ребёнок у вас горит и падает в обморок посреди перехода, — сказала Вера. — Мне этого достаточно, чтобы начать действовать.

Ульяна уже неслась обратно с тяжёлым шерстяным покрывалом, за ней — перепуганная служанка с кувшином воды.

— Не воду, — отрезала Вера. — Подушки. И что-нибудь мягкое под голову. И уберите всех от двери, здесь не ярмарка.

Охрана замерла, не понимая, слушаться ли чужую женщину. Решил князь.

— Делать, что она говорит, — тихо приказал он.

Это не было доверием. Только выбором человека, у которого не осталось времени спорить.

Вера осторожно уложила Мирона ровнее, укрыла до груди и разжала его пальцы. Деревянный конёк, выпавший из руки мальчика, лежал рядом. Потёртый, с треснувшим ухом. Любимая вещь. Носил с собой.

Почему-то именно эта деталь царапнула сильнее всего.

— Мирон, — сказала она, наклоняясь ниже. — Слышишь меня? Открой глаза.

Ресницы мальчика дрогнули, но не поднялись.

Князь сжал спинку стула, который кто-то торопливо подвинул к ним. Так сильно, что побелели пальцы.

— Он уже терял сознание? — спросила Вера.

— Нет.

— Носом кровь шла?

— Нет.

— Судороги?

— Нет.

Она кивнула. Хорошо. Хотя бы так.

— Его надо перенести туда, где теплее. И быстро.

— Он останется здесь, — жёстко произнёс князь.

Вера медленно выпрямилась.

— Если останется здесь, ему станет хуже.

— А если ты потащишь его через весь этаж, станет лучше?

— Да, если внизу не ледник.

Они смотрели друг на друга с расстояния одного шага. Мирон лежал между ними, как живая граница.

— Ты забываешься, — сказал князь.

— Нет, — ответила Вера. — Это вы забываете, что я сейчас нужна не вам. Ему.

Ульяна, стоявшая рядом с одеялом в руках, тихо втянула воздух.

Князь не ответил сразу. Взгляд его скользнул к мальчику, задержался на слишком бледном лице, на тонких пальцах, лежащих поверх шерсти, на прилипших ко лбу волосах. Когда он снова посмотрел на Веру, в его молчании появилась злость. Не на неё — на необходимость выбирать.

— Яровит, — сказал он. — Малую гостевую. Ту, где топят каждый день.

Шрамованный страж шагнул вперёд без единого слова.

— Я сам понесу, — добавил князь.

— Нет, — тут же сказала Вера.

Он поднял голову так резко, будто его ударили.

— Что?

— Вы не понесёте ребёнка с такой раной в плече.

В комнате повисла звенящая тишина.

Яровит опустил взгляд. Ульяна замерла так неподвижно, будто надеялась стать частью стены. Даже Мирон в этот миг, казалось, перестал дышать.

— Ты слишком много себе позволяешь, — очень тихо произнёс князь.

— Возможно, — сказала Вера. — Но если вы сейчас потащите его сами, потом рухнете следом. И тогда мне придётся спасать двоих.

Его лицо не изменилось. Только в глазах вспыхнуло что-то тёмное, опасное, как лёд под снегом.

— Яровит, — повторил князь уже не повышая голоса.

Страж склонился, бережно поднял мальчика на руки и понёс к двери.

— Ульяна, — сказала Вера. — Вы со мной.

Она не спрашивала.

И снова — впервые за долгое время, наверное, в этом доме — ей подчинились не потому, что она имела право, а потому что отказываться оказалось страшнее.

Малую гостевую действительно топили. Но по меркам Белого двора это всё равно означало лишь то, что в комнате не шёл пар от дыхания.

Вера огляделась быстро: широкая кровать у стены, сундук, стол, два кресла, лампа, таз на подставке, плотные шторы на окне. Уже лучше.

— На постель, — велела она. — Нет, не раздевайте полностью. Только верхнюю одежду. Осторожно.

Пока Ульяна и служанка возились с застёжками, Вера придвинула ближе лампу и встала у изголовья. Мирон пришёл в себя на несколько мгновений, приоткрыл мутные глаза, будто увидел перед собой совсем не эту комнату.

— Дядя?.. — шепнул он.

— Здесь, — сразу отозвался князь.