Лекарка. Тайны уездного города

Пролог

— Михаил Аркадьевич, голубчик, у меня для тебя плохие новости, — столичный обер-полицмейстер сидел в своем кабинете, но когда к нему вошел посетитель, встал и по-отечески тепло поприветствовал его.

— Да я хороших и не жду, — пожал плечами мужчина лет сорока, без лишнего пиетета усаживаясь в кресло у стола начальника. — Куда: Урал, Сибирь? Может, Кавказ?

— Вот характер твой, Миша, отвратительный тебя и погубит. Всё время поперек лезешь, не слушаешь никого. Жена и та тебя вытерпеть не сумела, — попенял чиновник своему подчиненному, усаживаясь за стол. Одним щелчком отправил в его сторону бумагу и принял серьезный вид. — В Синереченск отправляешься, Белозеров, на Урал. Назначен туда уездным исправником. Так что считай повышением.

— Из столицы в Синереченск повышением? — усмехнулся мужчина. — Ну благодарствую тогда, Демьян Алексеевич.

Он сложил бумаги, небрежно сунул их в карман и потянулся к дорогому, инкрустированному мелкими самоцветами металлическому перу в чернильном наборе на столе обер-полицмейстера.

— А вам они взятки случайно не предлагали? — спросил, рассматривая дорогую вещицу в добротном, но довольно обычном канцелярском наборе. — Перьями, например?

— Не ерничай, Миша! — осадил подчиненного чиновник. — Воли много себе взял. Побудешь там, поостынешь. Глядишь, и Вышеславцевы успокоятся. А сыск и в провинции поднимать надо. На то нам полномочия императором и даны, чтоб стране служить, а не эго свое тешить. В общем, расписывайся и отправляйся немедля, сроку на сборы тебе день.

Михаил быстро поставил размашистую подпись в приказе, поднялся, выпрямился во фрунт, щелкнул каблуками и склонил голову с непокорными завитками волос.

— Так точно, господин обер-полицмейстер, — сказал он. — Разрешите идти?

— Иди уже, — устало отмахнулся чиновник. И когда ссыльный уже подошел к двери, добавил: — Белозеров, там у вас генерал-губернатор по уездам собирается через месяц лично ехать с ревизией. Проследи, чтобы нормально прошло всё, а то он тоже дюже принципиальный. Губернатор сам едет, будет всё вынюхивать. И кстати, Вышеславцев-старший на его место метит, хоть министр его и не поддерживает. Так что ты там, Миша, смотри в оба, чтоб комар носа не подточил.

Мужчина еще раз кивнул, тряхнув непокорной шевелюрой, и вышел прочь.

***

Женщина осторожно спустилась к речушке, протекающей в овраге, и, нашептывая вполголоса себе под нос молитву, принялась собирать траву.

— А ну стоять, ведьма! — в вечерней тишине окрик прозвучал громко и отчетливо.

Женщина выпрямилась и из-под руки посмотрела на спешившегося мужчину. Она и так по стуку копыт уже поняла, кто прискакал вслед за ней на окраину поселения, и была этим крайне раздосадована. Но проявила дружелюбие и заинтересованность:

— Никита Гаврилович? — спросила она. — Что-то случилось? На заводе проблемы? Я туда не могу, вы к фельдшеру обратитесь.

Мужчина недовольно скривился. Тоже мне, завод, две печи на три горшка бывшим крепостным на приданое жены построены. Вот кабы Демидов его приметил да себе в управляющие позвал, вот уж где бы Никита Гаврилович развернулся. А тут что? Тьфу, одним словом. Но ведьме того ведать не положено, для нее он теперь начальник.

— Случилось, ведьма! Жалуются люди, что ты воду портишь. А сейчас я и сам вижу, что это так, — строго сказал новый приказчик, привязывая лошадь у дерева. Быстро он отсюда не уйдет, так что чтобы не искать потом.

— Никита Гаврилович, помилуйте. Дом мой на отшибе, ручей этот через поселок не идет вовсе. А что до воды, так не надо из пруда ее брать для рабочих, она стоялая там.

— Ты поумничай еще, ведьма! Вот я тебя околоточному отдам да и пусть он разбирается. А то и сам выпороть прикажу, ты ж заводу прямой урон нанесла, из-за тебя люди болеют, — мужчина уже спустился к оврагу и встал напротив женщины. Глаза его блестели от нетерпения.

— Никита Гаврилович, да какая ж я ведьма? Травами лечу, людям помогаю, разве ж был от меня вред какой, — пыталась оправдаться женщина, отступая к воде, но мужчина ее не слушал.

— Ведьма ты, Надежда, как есть ведьма, — приказчик взял женщину за руку, дернул на себя, прижал широкой ладонью к груди и принялся задирать подол. — Дуришь мне голову, в ласке отказываешь. Ну так я теперь при должности, все равно по-моему будет. Если по-хорошему не хочешь, значит, под плетьми сговорчивей станешь.

Она пыталась оттолкнуть мужчину, но тот оказался не в пример сильнее и злее. Хлесткий удар обжег ей щеку.

— Играть со мной вздумала? Ну так поиграем, ведьма! — разъярился вновь назначенный приказчик. — У себя запру, будешь у меня в подвале жить. Но сначала прямо тут моей станешь.

Он размахнулся и снова с силой ударил ее по лицу. Женщина отшатнулась, запнулась о корягу, упала на спину, и он услышал глухой стук ее затылка о корягу. Тело ее дернулось и обмякло.

— То-то же! — обрадовался мужчина, стаскивая с себя ремень. — Уж я тебя научу покорности. Будешь шелковой, ведьма!

Приговаривая так, он спустил портки и принялся задирать женщине подол, одновременно раздвигая ноги. Та не сопротивлялась. Не сразу, но до Никиты Гавриловича дошло, что жертва его притязаний ведет себя слишком тихо. Он похлопал ее по щекам, потряс, но голова ее безвольно моталась из стороны в сторону.

Глава 1. Здоровых людей не бывает

— Надь, у Зиновьевой готово? — Светка всегда была нетерпеливой. Потому я честно сделала ее гистологию вперед остальных, знала, что подруга забежит сама.

— Да. Погоди немного, сейчас оформлю тебе, как положено, — я пересела за старенький комп и взялась за мышку.

Светка устроилась на видавшем лучшие времена стуле и с интересом огляделась.

— Слушай, Надюх, а пошли в кино, — вдруг предложила она. — Там что-то историческое идет, ты же любишь. А то смотреть невозможно, как ты похоронила себя здесь. Ты врач от Бога, у тебя руки золотые, тебе тут точно не место!

— Не преувеличивай. У меня всё хорошо. — Я вручила подруге выданный задумчивым принтером лист и добавила: — Свет, мне работать надо.

— Яковлев не звонил? — Светка предпочла намек проигнорировать. — Когда он разрешит тебе с сыном увидеться? Вообще не понимаю, как ты с ним сошлась и пятнадцать лет прожила!

Ясно, Светик не за результатами пришла. Просто она недавно из отпуска вернулась и все последние новости пропустила. Потом узнала, обдумала, наполнилась праведным гневом и теперь никак не может успокоиться.

— Света, давай оставим прошлое в прошлом. Мой бывший муж ясно дал понять, что в ближайшее время сына я не увижу.

— И ты просто так сдашься?

— Ну не начинай, а? Ты знаешь, что мне с ним бороться бесполезно. Я просто подожду, пока он успокоится, а потом попробую с ним поговорить. Иди уже, я тоже надеюсь в отпуск уйти, мне закончить всё надо, а работы навалом. Но уже завтра я вся твоя.

— Имей в виду, — с угрозой заявила она, помахав у меня перед носом листом. — Ты просто так от меня не отделаешься.

Да кто бы сомневался. Светка хорошая подруга и искренне за меня переживает. Но так уж получилось, что я ушла от мужа, а он забрал ребенка и сделал так, чтобы я осталась без работы. С должности меня уволили, но шеф сжалился и засунул меня сюда. Думаю, что вы уже догадались, куда именно.

Да, теперь я работаю в морге.

В основном делаю анализ гистологических стекол и жду, когда мой бывший остынет и с ним можно будет поговорить, как с взрослым адекватным человеком.

Но это, видимо, произойдет еще очень нескоро, не простил Яковлев того, что его жена на развод подала и от него съехала, до сих пор по мелочи мстит — то хозяева меня со съемных квартир просят съехать, то общие знакомые перестают здороваться. А однажды на меня напали отморозки в переулке. К счастью, газовый баллончик всегда при мне.

Поэтому я просто жду, когда бывший перебесится. Потому что, как говорится, если человек дурак, то это надолго. А если он еще и в органах служит, то навсегда. Не в обиду его коллегам, но тут, похоже, клинический случай…

Закончить все дела удалось только поздно вечером, зато две недели можно бездельничать с чистой совестью. Когда вышла на улицу, уже смеркалось, и я решила, что ждать автобус смысла нет. Городок у нас небольшой, и ходят вечером они нечасто, а напрямик мне пешком минут двадцать.

Тем более что через лог даже интересно идти. Раньше там грязно и страшно было, но теперь здесь экотропу оборудуют — дорожки мостят, фонари установили, мост реконструируют. Вскоре станет вполне симпатично, а пока стройка идет, и каждый день что-то новое появляется. Да и на всякий случай баллончик у меня всегда с собой.

Оживленные улицы и гаражный массив я миновала быстро, а вот с мостиком вышла неприятность. Я уже дошла до середины, когда парень, что шел сзади, вырвал у меня из рук сумку и побежал вперед.

Хотела кинуться следом, но на том конце двое перехватили парня, вырвали у него сумку и, не спеша, направились ко мне.

— Спасибо, — сказала я, когда мы встретились, и протянула руку, чтобы забрать свое имущество.

Но сумку мне не отдали.

— Дамочка-дамочка, а мы ведь давно за тобой наблюдаем, — сказал тот, что держал ее у себя. — Бегаешь туда-сюда. Всегда одна. Провоцируешь на дурные поступки. Можно сказать, соблазняешь на преступление.

Он шагнул ближе, заставляя меня прижаться к хлипким временным перилам. Опять Яковлев попугать меня решил? Посмотрела на пацана внимательно — взгляд спокойный, ясный, дыхание ровное. Что-то не похож на тех, с кем бывший муж обычно имеет дело.

— Прямо-таки соблазняю? — спросила я. Рука в это время нащупала в кармане баллончик. — Ладно, парни, давайте без прелюдий — чего надо? Выкуп?

— Ты че, тетя, так просто отделаться хочешь? — второй вынул руки из карманов и взялся за перила с одной стороны. Посмотрела и на него, и он мне совсем не понравился: взгляд бегающий, движения нервные, суетливые, на лбу испарина. И он гораздо больше походил на посланника Яковлева. — Мы тебе одолжение сделали, имущество вернули. Могла бы и поласковее с нами.

— Налички нет, могу выразить свое бесконечное восхищение переводом. Телефон верните, — предложила я.

— Прости, дамочка, но у нас другая задача, — сказал первый и схватил меня за руку. — Пойдешь с нами.

Меня предложение не устроило, поэтому я достала и нажала на колпачок баллончика, направляя струю на парней. Первый отпустил меня, заслоняясь от струи, а второй не выдержал:

— Дура, — заорал он и толкнул меня.

Глава 2. Никольск

Зарево пожара я увидела издалека, и оно отозвалось у меня в груди тоской и безысходностью. Остановилась у обочины дороги, дрожа от холода и обнимая себя за плечи, не в силах сделать ни шага, и стояла смотрела, как небо окрасилось в оттенки кроваво-красного. Пламя, казалось, пожирало сами сумерки, вырывая из темноты пляшущие, зловещие тени.

В голове пульсировала навязчивая мысль: «Что там горит? Кто там остался?» И пугающий ответ: «Мой дом». Холод пробирал до костей, но я не чувствовала его так остро, как ледяной ужас, сковавший душу, когда я поняла это.

Что значит «мой дом»? Больница? Или что-то другое? И вроде надо поторопиться, чтобы всё узнать, а я не могу сделать и шага. Так и застыла истуканом, глядя на свою одежду и руки. Просто это всё не моё. И почему я сразу этого не поняла? Что вообще происходит?

И тут мимо меня проехал экипаж, запряженный лошадьми. Проехал вперед и остановился.

Экипаж. Лошади. Мужчина в странном костюме, что вышел из него. Тут что, фильм снимают? Но, чёрт возьми, почему я решила, что где-то там впереди горит мой дом?

— Барышня, на Синереченск мы правильно едем? — спросил меня мужчина, внимательно рассматривая.

Высок, хорошо сложен, двигается легко. На лице лёгкая небритость, под глазами мешки. Костюм слегка помят. Скорее всего, давно в дороге, вышел размять ноги. Держится спокойно, уверенно, смотрит пристально. Ждёт ответа, явно понял, что со мной что-то не так.

Всё это я оценила за пару секунд. И решила, что передо мной точно не актёр. Но у него костюм и усы чуть подкручены, как в кино!

— У вас усы красивые, — ляпнула я.

И глаза тоже, но это уже странно звучало бы. Хотя после усов уже какая разница?

— А в Синереченск правильно едете. Вам туда, — махнула я рукой и сама опешила.

Какой ещё Синереченск? И я-то откуда знаю туда дорогу?

Так, Наденька, поздравляю, твои проблемы вышли на новый уровень. Остается только самой сдаться психиатру.

— А вы куда идёте? Может, вас подвезти? — поинтересовался мужчина.

Ага, подвезите. Наверняка все разговоры с маньяками так и начинаются. Вопрос только в том, кто из нас более ненормален?

— Мне, сударь, в палату для скорбных умом надо бы попасть. Подвезёте? — мило хлопая ресницами, спросила я.

— В Синереченске такая есть? — спросил господин в костюме, жестом приглашая меня следовать в карету.

— Будет, — со всей уверенностью пообещала я. Первый пациент уже есть.

***

— Что с вами случилось? — спросил мужчина.

Я задумалась, что ему ответить, не рассказывать же про то, что упала с мостика через лог и очнулась в камышах в чужой одежде и с чужими руками. Подумала, и меня накрыло воспоминаниями. Чужими и одновременно моими. Перед глазами мелькнуло лицо — злое, с блестящими от нетерпения глазами. Хлесткий звук пощечины отозвался в висках болью. Никита Гаврилович. Сыромятин. Ударил. У ручья. А потом — темнота.

При шизофрении это обычно вот так вот бывает? То есть все Наполеоны реально как будто бы помнят, что с ними было, когда они были императорами Франции? Хм, странно, нам этого не говорили…

Списать всё на проблемы с психикой было проще всего. Смущали лошади. Мужик. Карета. И пожар впереди. Всё это точно не было плодом моего воображения.

— Я некоторое время была без сознания, поэтому мои мысли могут быть спутанными. Последнее, что я помню, что Никита Гаврилович Сыромятин ударил меня и я упала. Это было на берегу ручья у Волчьей Ямы. А впереди пожар, это горит мой дом. И знаете, не хочу наговаривать, но я убеждена, что это управляющий его поджёг, — выдала я.

Вот уж не знаю, откуда я взяла это в своей поврежденной голове, но в своих словах я была уверена.

— Вы понимаете, что это серьезное обвинение? — спросил мужчина. — Откуда вам это известно?

— А вы понимаете, что меня лишили не только дома, но и вещей, документов и средств к существованию? Я просто хочу, чтобы виновный понес за это ответственность, — ответила я, уходя от вопроса.

Откуда известно? Хотела бы я сама это понять… Я даже не знаю, были ли у меня документы. Кажется, в этой жизни у таких, как я, их не водится. Но раз уж я решила, что происходящее реально, то буду стоять на своем до конца и действовать по обстоятельствам.

— А пять минут назад вы сказали, что собираетесь в дом умалишенных.

— И вы, должно быть, решили, что в качестве пациента? Нет, уважаемый сударь, вы не угадали. Я лекарка, — сказала я со всей возможной уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

В карете я немного отогрелась, тем более что спутник предусмотрительно подал мне одеяло, успокоилась и решила, что пока я не пойму, где я и что со мной, буду изо всех сил притворяться нормальной. А там видно будет.

С таким настроем я и прибыла в поселок.

***

В поселке Михаил Аркадьевич, так представился мой спутник, оставил меня в избе у околоточного и ушел. Околоточный — толстый усатый дядька — посмотрел на меня с сочувствием, принес старую шинель, достал из буфета в углу блюдце с сушками, потом кивнул на самовар и сказал:

Глава 3. Судилище

Пока я пыталась латать дыры в собственной голове, вернулись мужчины.

Михаил Аркадьевич, околоточный Данила Петрович (надо же, вспомнила!) и два мужика, что под руки вели приказчика Сыромятина. Следом вошел еще один мужчина, высокий и худощавый, с натруженными руками, но в приличном костюме. Память прошлой Надежды подсказала, что это владелец стекольного завода Иван Артемьевич Шмелев.

— Господин Сыромятин, знакома ли вам сия барышня? — спросил мой давешний спутник, когда все расселись.

— Да кто ж ведьму эту не знает? — скривился приказчик. — Надька это, сирота блаженная, что к заводу прибилась и у леса поселилась.

— Возражаю! — заявила я. — Ответ допрашиваемого носит оценочный и оскорбительный характер.

Происходящее походило на судилище, и я давать себя в обиду была не намерена. Но мужчины от меня такого не ожидали и уставились все разом.

— Я не ведьма, — пояснила я. — Всего лишь травница.

— Господин Сыромятин, воздержитесь от оскорблений, — сказал Михаил Аркадьевич, взявший на себя функции судьи и следователя. — Барышня утверждает, что вы с ней сегодня на берегу ручья возле Волчьей Ямы встречались.

— Да я весь день в конторе тружусь, меня все там видели. А баба на то и баба, чтобы глупости нести, какой с нее спрос! — сплюнул на пол приказчик и отвернулся с оскорбленным видом.

— Ты вот что, Никита Гаврилович, не горячись, — вступил в разговор господин Шмелев. — Заходил я днем в контору, не было тебя там. Прождал сколько, да по делам уехал.

— Так я ж живой человек, Иван Артемьевич, мне до нужника отлучиться надо было, или пообедать отъехал, или мало ли какая нужда приключилась. Вы же знаете, я вам столько лет верой-правдой служил! — принялся горячо убеждать приказчик свое начальство.

Хотела вмешаться, но меня опередил мой спутник.

— Данила Петрович, коли мнения расходятся, так пошлите кого честного к ручью съездить и глянуть, нет ли там случайно следов как от сапог Никиты Гавриловича. А вы, господин Сыромятин, позвольте вашу обувку, чтобы слепок снять.

— Да что это такое делается-то, а? — принялся возмущаться приказчик. — Это теперича каждая глупая баба станет напраслину возводить, а честного человека подозревать будут? Даже если и был я у ручья, разве ж это запрещено? Может, у меня там свидание было! Да вот хоть с ней же, — кивнул он на меня. — Что, скажешь, не было?

— Я была у ручья, как и господин приказчик. Я собирала травы, и моя корзина и вещи до сих пор там, обнаружить их несложно.

— Вот что я и говорю! — с победным видом заявил мужчина. — Свидание у меня там было, просто говорить не хотел. А где она потом головой ударилась, я не знаю.

— Господин Сыромятин, а зачем вы тогда от встречи отпирались? И откуда знаете, что у барышни голова разбита? Я вам такого не говорил, — заметил мой спутник, и все уставились на приказчика.

Тот отвернулся и сделал вид, что происходящее его не касается.

— Господин исправник, — сказал заводчик, — то, что мой приказчик с работы уходил и у ручья гулял, вы установили. Но я понять не могу, сюда-то нас всех зачем привели?

— Барышня Надежда обвиняет господина Сыромятина в нападении на себя, нанесении ей побоев и поджоге своего дома, — ответил мужчина. — И раз уж я по воле случая оказался вмешан, то считаю своим долгом разобраться в этом деле.

— Да врет она всё, ведьма! Я в конторе был, меня все видели, — заорал приказчик. — И бил ее не я, мало ли с кем она еще снюхалась.

— Надо бы, господа, в доме господина и в конторе приказчика обыск учинить на предмет наличия горючих смесей, — господин исправник оставался спокоен. — А господина Сыромятова я пока под арестом оставляю, потому как побои имеют место быть, в чем все присутствующие могут лично убедиться.

Все снова посмотрели на меня, и в глазах их появилось что-то похожее на сочувствие. Эх, самовар тут не начищенный, хоть в него посмотреться бы, а то я даже не знаю, как выгляжу. Волосы разве что такие же, как у меня — русые, длинные и густые, судя по толщине косы.

— В конторе чулан теплый есть, я велю травнице там постелить, — заявил господин Шмелев. — Еще могу ее помощницей при фельдшере взять.

И тут я вспомнила, что местный фельдшер — большей частью полупьяное создание, которое, как и приказчик, был весьма охоч до женской ласки. В отличие от Сыромятова он был прилипчивым, но не злым. Не любил только меня, считая, что если бы не я, то у него в Никольске была бы обширная практика. Я, мол, у него клиентуру отбиваю.

— Да вы чего? Меня в острог из-за ведьмы этой? — возмутился приказчик. — Да ее кто угодно поколотить мог, баба свое место за мужиком знать должна, а эту вечно носит не пойми где!

Немного странно было это услышать именно здесь и сейчас. Так Яковлев говорил, что раз я вышла за него замуж, то должна его во всем слушать, своего мнения не иметь и желаний тоже. Мол, место женщины на кухне, а если баба ерепенится, то не грех ее и поучить ее.

Остальные согласно закивали, и только господин полицейский исправник испытующе смотрел на меня. А мне сказать нечего. Я прекрасно усвоила, что обязанность доказать вину лежит на стороне обвинения. А кроме неясных убеждений и смутных подозрений у меня ничего нет. Хотела сказать, что приказчик бил и оставил меня в камышах без помощи, и намекнуть, что согласна не поднимать шум за разумную компенсацию вреда здоровью с его стороны, но тут в избу ввалились три бабы с ватагой пацанов.

Глава 4. В новую жизнь

Я покинула родной поселок прошлой Надежды с приличной компенсацией от господина Сыромятова. Выплатил мне ее, правда, господин Шмелев, но уж как они там дальше решать будут, дело их. И отправилась в Синереченск, уездный город.

По дороге из разговора выяснила еще кое-что. Женщин на врачей тут учить уже начали три года назад в Петербурге, но выпуска пока не было. Решила, что если что, прикинусь недоучкой. На вопросы исправника, переведенного из столицы в нашу глушь, я отвечала размыто, и он не стал меня мучить, решив, что произошедшее для меня болезненно. Обсуждать это закончили на том, что я его тепло поблагодарила, что он помог распутать это дело, приказав найти свидетелей. Я понимала, что без участия мужчины не известно, как бы все сложилось. Потому что слово избитой травницы против слова приказчика и чуть ли не второго лица в поселке, ясное дело, стоит немногого.

Нашла я и возможность взглянуть на себя. И была удивлена. Если отбросить то, что на лице у меня расцвели синяки (приказчик, скотина, бил от души) и не обращать внимания на общую изможденность, то это была я, Надежда Николаевна Мезенцева, 37 лет от роду. Меня, конечно, удивило, что господин Белозеров угадал мое имя, учитывая, что девичью фамилию я вернула только после развода, я потом только поняла, что травницу звали также.

Всю дорогу я думала, что все это неспроста и, может, это никакой и не перенос душ, просто бред. Мало ли как работа мозга могла нарушиться после падения, в психиатрии я не сильна, мне бы открытую рану, вот тут у меня в голове что-то щелкает… Больше десяти лет в травматологии, потом морг, мост, и теперь я травница. Но это неплохо. Гораздо лучше, чем если бы было «морг — мост — морг». Но как, почему и зачем я здесь оказалась?

Не бывает в жизни ничего просто так, как травматолог со стажем говорю. Все, что с нами происходит, — или следствие, или причина других событий. То, что мы обычно зовем «роком» или «судьбой», по моему глубочайшему убеждению, это следствие наших поступков и нашего выбора. Понять бы только, что я такого сделала или должна сделать, что оказалась откинута на полтора века назад в параллельную реальность?

***

По дороге из разговора я вытягивала информацию осторожно, больше слушала. Белозеров сам рассказывал, я лишь кивала и задавала нейтральные вопросы вроде «А в столице, говорят, тоже многое меняется?». Страшно было ляпнуть что-то не то. Одно дело — вслух рассуждать о переселении душ, когда ты одна в карете, другое — признаться чужому мужчине, что ты понятия не имеешь, в какой стране живешь.

Мне же из его рассказов и рассуждений удалось почерпнуть немало полезной информации, например то, что здесь, как и в России в конце 19 века, монархия, царствует Александр второй, и его или хвалят, или ругают за реформы.

Крепостного права здесь в таком жестком виде, как в нашей России, не было, но была и есть приписка крестьян к помещикам и земле, а рабочих к заводам. Разница в том, что человек изначально рождается свободным, а дальше все зависит от семьи и от него. Есть способности и средства выучиться и жить независимо — никто мешать не будет. Но чаще семьи заключали соглашение с помещиком или владельцем завода о той же барщине и оставались на местах. А если год выдавался неурожайный, то «продавали» кого-нибудь из семьи в услужение, пока не выплатят долг. И таким образом крестьяне все равно оказывались в собственности барина или заводчика. Иногда на время, иногда навсегда. Получалось, что семья имела право выкупить такого крепостного, но чаще не имела возможности.

Крепостные, бывало, сбегали и чинили безобразия. По словам Михаила Аркадьевича, именно они и совершали большинство преступлений. Разбойничали на дорогах, в городах сбивались в шайки, воровали, грабили, убивали. На то, чтобы исправить ситуацию, и были направлены реформы — полицейская, местного самоуправления и своеобразная реформа крепостного права: точнее, запрет менять людей на хлеб. Здешний Александр ввел требование об обязательной оплате работы и ввел понятие минимальной ставки.

Это вызвало недовольство собственников земли, потому что одно дело — пользоваться рабским по сути трудом, другое — платить за услуги. Одновременно с этим начался рост цен на продовольствие, и этим оказались уже недовольны все остальные. Потому что малограмотные крестьяне сбытом сами не занимались, а скупщики закупочные цены не поднимали, в отличие от розничных.

Разобраться с ситуацией и должно было местное самоуправление, в которое должны были входить представители всех сословий. Но и с этим были согласны далеко не все. Поэтому появились «вольнодумцы», которые считали, что именно они знают, как должно быть правильно и лучше для страны. Они критиковали царя и его реформы и призывали «изменить существующий порядок вещей».

— Некоторые считают, что реформы — это лишнее. Что старые порядки надежнее. Особенно те, у кого земли много и крестьяне все закабаленные, — пояснил Белозеров.

К счастью, были и те, кто волю батюшки-царя поддерживал и железной рукой проводил ее в массы. Например, генерал-губернатор Вычегодской губернии. Благодаря ему в Синереченском, Иренском и других уездах нашей губернии были образованы Земства, которые поддерживали порядок и организовали работу на местах. В частности, больница, на которую я нацелилась, была создана как с подачи, так и при участии местного Земства.

Все это мне удалось выяснить из разговора с исправником и что-то выудить из памяти моей предшественницы. В истории, к сожалению, я была не сильна, но отдельные вехи помню. Для нашей России в то время (плюс-минус) местной чумой долгое время была оспа, антисанитария, высокая детская смертность и нежелание крестьян идти к врачам, пока не станет слишком поздно. Что ж, посмотрим, как обстоят дела здесь.

Глава 5. Постоялый двор

Гостиница моя оказалась постоялым двором с небольшим трактиром на первом этаже, куда я спустилась поужинать. Из Никольска я уехала в том, чем со мной поделились сочувствующие мне бабоньки, по дороге у нас было только одно более-менее крупное село, и там я купила кое-что из одежды, но переодеваться не стала, решив, что уездный Синереченск даст больше возможностей для шопинга. А потому вид у меня был самый затрапезный, и половой отвел меня в самый угол, чтобы я не мозолила глаза «господам».

Зато оттуда я могла наблюдать за публикой, которая была довольно разнородной. Кто-то заказывал, как и я, ужин, кто-то просто расслаблялся после трудового дня, не особо налегая на закуску, кто-то осел у буфета и цедил там кипяток с нехитрыми закусками. С одной стороны, мне было любопытно увидеть столько разночинного народу в одном месте, с другой, запах с прибытием «черной» публики, которую провожали в мою сторону, установился сильный и довольно стойкий. К тому же граждане отдыхающие все чаще бросали на меня любопытствующие не вполне трезвые взгляды.

Хотела спросить полового, как мне добраться до земской больницы, и поискала его глазами. И замерла. Из-за одного из столиков в «чистой» половине трактира на меня насмешливо смотрел тот самый парень, что встретил меня на мосту и забрал мою сумку у воришки.

Или просто похож? Я же похожа на травницу, точнее, она оказалась почти вылитая я. Парень был одет как служащий или студент, в какую-то форменную тужурку, и я бы его, возможно, и не заметила, если бы он смотрел так, будто знает меня. Я замешкалась, не зная, что мне делать — подойти и спросить, как я тут оказалась и что ему от меня надо, или сделать вид, что мы не знакомы.

Но тут за расчетом подошел половой, я потеряла парня из вида, а когда отдала деньги, его уже не было.

— Постойте, голубчик, — остановила я полового. — Сейчас там молодой человек в тужурке был, не знаете ли его?

Мужчина покрутил головой, будто искал, про кого я говорю, и пожал плечами:

— Студиозусы иногда заходят. Чего-то еще изволите-с?

— Да, подскажите, земская больница далеко ли?

Оказалось, что пока больница в самом центре, но отдельные корпуса уже строятся в отдалении, на горе. И что если я хочу туда на прием попасть, то с утра надо идти и очередь занимать, потому как народу с окрестных сел много съезжается, поскольку прием земство оплачивает, а простой люд этим пользуется в свое удовольствие.

— А что студиозусы? — спросила я снова. — Чему их тут учат?

С некоторой гордостью мужчина поведал, что в Синереченске открыто Промышленное училище, где есть горнозаводское отделение, сельскохозяйственное и нынче набрали уже отучившихся студиозусов для дополнительного обучения химии. И преподаватели там есть из столицы, сведущие в разных науках, а не только в горном деле и посевах.

Честно говоря, удивилась, вот чего-чего, а обучения химии в провинциальном городке не ожидала. Хотя 19 век вроде бы временем ее расцвета как раз и был. Ну что же, зато это дает надежду, что тут из лекарств не только касторка, каломель и кровопускание.

Поблагодарила мужчину за советы и пояснения монеткой, попросила разбудить меня с восходом и отправилась к себе, чтобы с утра отправиться устраиваться на работу.

***

Ночь прошла благополучно, а на рассвете мне деликатно постучали в двери и сказали, что я просила разбудить. Я переоделась в максимально приличное платье из того, что у меня было, и отправилась к больнице. Там действительно народ уже занимал очередь, и какой-то шустрый пацан сказал, что мне надо подойти к специальному окошку, сказать, зачем я приехала, назвать свою фамилию и после этого ждать, когда позовут.

У окошка тоже была очередь, поэтому я спросила парня, куда идти, если я по работе. Он мне все равно указал на окно, так что пришлось вставать и ждать, когда я смогу узнать, что меня интересует.

Заодно опять разглядывала публику.

Преимущественно здесь собрались люди крестьянского сословия, самые разные — были и пожилые, и мужики, которые недовольно хмурились, будто не понимая, что они тут делают, и мамаши с детьми. Очередь у окошка двигалась быстро, и я оценила почему.

Местная регистраторша даже не смотрела на посетителей, она спрашивала фамилию и писала ее на отдельном листочке, потом с чем пришли коротко и по делу. После чего делала пометку себе и откладывала листочек в одну из стопочек. Говорить и рассказывать себе о болячках она не позволяла, говорила, что как позовут, так там и расскажет.

Посетители недовольно ворчали, но отходили и садились на лавки, которые вокруг стояли во множестве, ожидая, когда их позовут.

— Я по работе. Хочу устроиться фельдшером или лекаркой, — сказала я, когда подошла моя очередь.

Тогда только женщина подняла на меня глаза.

— Лекаркой? — переспросила она.

— Да, — твердо сказала я. — Я могу лечить.

— Так а что вы тут стоите, время мое тратите? Идите к Ивану Никодимовичу, пока прием не начался. Он до обеда людей принимает, а потом на объезд уедет. И вот это ему передайте, — она протянула мне список фамилий с пометками и кивнула на дверь рядом.

— Я к Ивану Никодимовичу, — сказала сестре милосердия, войдя внутрь двухэтажного каменного здания. — По поводу работы.

Глава 6. Прием

Машенькой оказалась женщина примерно моего возраста, под сорок, невысокая, миловидная и улыбчивая.

— Студентиков посмотрите? — спросила она меня. — Вот и чудненько! Федор Францевич рядом будет, он, если что, поможет. Только вы уж их заставляйте до исподнего раздеваться, а то они чего только не тащат с практики.

Дальше Мария Сергеевна провела меня по больнице и показала, что где у них находится. Помогла надеть мне халат, выдала мыло, полотенце, «на всякий случай» крепкой водки и показала, где взять раствор карболки, а где они держат хлорную воду. После чего отвела в большую комнату, разделенную ширмой на части, взглянула на часы и сказала, что сейчас будут запускать пациентов, и объяснила, что моя задача — прослушать, осмотреть кожные покровы и дать заключение о готовности к учебе или направление на дальнейшее обследование.

Федор Францевич оказался весьма бойким старичком, который был мне искренне рад.

— Студиозусов возьмете, это хорошо, — тараторил он, моя руки, — очень беспокойный народ, и шутки у них отвратные. Некоторые специально не моются, чтобы тут своей черной рожей людей пугать. Бабульки крестятся, плюются, а тем и весело. В прошлый раз одна дюже крепкая оказалась, да не из пугливых. Так она такого шутника чертом обозвала и так по хребтине перетянула, что пришлось ему помощь оказывать. Так они через двоих заходят, но вы тогда уж их побыстрее примите, и пусть идут себе с миром. А то опять баламутить всех начнут.

Важность задачи избавить больницу от нашествия студентов я поняла и сказала, что готова приступить к делу.

Машенька радостно закивала и побежала сказать у входа, что можно начать запускать народ. Запускали не всех сразу, сестра, что проводила меня, громко читала фамилии и говорила, в какой кабинет им идти. Дальше двое заходили в кабинет, пока одного осматривали, второй готовился к осмотру.

Шло всего три потока — основной в приемное ко мне и Федору Францевичу, случаи посложнее направляли сразу к Ивану Никодимовичу, и была отдельная очередь из мамашек с детьми к доктору, с которым я не успела познакомиться.

Федор Францевич был за дежурного фельдшера, он проводил первичный осмотр и решал, что делать дальше — дать назначение и передать пациента сестрам, заниматься им самому или направить к Ивану Никодимовичу.

Мне же достались студиозусы, которые вернулись с практики и через неделю должны были приступить к учебе. Это были взрослые с виду парни, но сущие дети внутри. Как и сказал Федор Францевич, многие из тех, кто проходил практику в каменноугольных шахтах, мало того, что не мыли лица, два шутника еще и рога из дерева себе выстругали, и в коридоре подсаживались к больным, что ждали очереди, и уговаривали их продать душу, утверждая, что жить тем все равно осталось недолго.

Мария Сергеевна, когда это просекла, отправила обоих ко мне.

— Раздеться и умыться, — велела я, подвигая к себе ящик с мед.картами студентов и думая о том, что сотня таких вот шутников для городка с населением чуть меньше десяти тысяч — серьезное испытание. Здесь должны жить исключительно стрессоустойчивые люди. — Фамилии?

— Раздеться мы всегда готовы! — обрадовались парни и принялись скидывать все с себя. — Только вы нас хорошенько везде пощупайте!

— Непременно, — согласилась я.

И так почти все. Гораздо спокойнее были студенты-химики. Они летом помогали в переоборудовании железоделательного завода в химический, потом участвовали в его запуске, оттого прониклись серьезностью момента и вели себя как взрослые люди.

— Савва Тимофеевич еще один химический завод строить будет, как дорогу до Москвы строить начнут, говорит, хорошо ему тут, леса много, — делился со мной один словоохотливый студент. — Сказал, самых ответственных и талантливых на работу возьмет. Степашкину уже предложил у него остаться, даже за обучение заплатить вызвался. Ну это-то и понятно, его все себе хотят, — вздыхал парень.

Познакомилась я и со Степашкиным. Это оказался серьезный молодой человек в круглых очках, собранный и аккуратный, я бы даже сказала, педантичный. Он зашел вдвоем с приятелем, и пока тот разливался соловьем, этот сосредоточенно разделся, аккуратно расправив, повесил форменную куртку на спинку стула, остальное сложил стопочкой и присел ко мне за стол.

— Химические ожоги? — уточнила я, осмотрев парня и признав состояние его здоровья в целом удовлетворительным. Смущали только ладони.

— Да, кислота попала. Но уже все прошло, не беспокойтесь, я знаю, как с этим быть.

Кивнула, сказала, если что, то пусть подходит, и перешла к его нетерпеливому приятелю. С тем было все хорошо, не считая излишней нервозности. Подумала, что это странно — нервный этот, а кислотой обжегся тот. У Белугина шансов пролить на себя что-нибудь, по моему мнению, было больше, поскольку он и вещи свои побросал как попало, его хватило только на то, чтобы, подражая приятелю, аккуратно повесить форменный сюртук.

Из всех студентов отправила на обследование одного, найдя у него проблемы с глазами. Но это и неудивительно, для развития силикоза или «черных легких» нужно время, а чахотка вообще-то инфекционное заболевание, которое в 19 веке считалось даже благородным. Но если речь зашла о ней, то на шахты надо бы с проверкой ехать… Эти хоть и здоровые вернулись, но лучше перебдеть, как говорится.

— Федор Францевич, — зашла я за ширму. — А мне про чахотку Маша говорила, скажите, в том году студиозусы с ней приезжали?

Глава 7. Обживаемся...

То, что доктора среди рабочего дня устроили перерыв, никакого ропота и возмущения среди пациентов не вызывало. Они так же чинно сидели в коридоре на скамейках и ждали, когда их примут.

В небольшой комнате стоял стол, Мария Сергеевна уже выставила на него самовар, а Аннушка расставляла пиалы с вареньем и нехитрую снедь.

— Яблок нынче много и шиповника, так что чаек у нас исключительно полезный, — говорил Федор Францевич, — и пироги хороши. Присаживайтесь, любезная Надежда Николаевна, познакомлю вас со всеми. Так откуда вы к нам пожаловали, говорите?

Пришлось придумывать на ходу. Сказала, что сирота, жила у тетки в Петербурге, там же увлеклась медициной. Как вольнослушательница посещала лекции в университете, работала сиделкой в Екатерининской больнице, там же проходила фельдшерские курсы. Но свидетельства нет, поскольку не окончила их, а уехала сюда, на Урал, из-за личных обстоятельств. Долгое время жила в Никольске, селе Иренского уезда, там меня знают как травницу. Но дом мой сожгли, и потому я перебралась сюда. И пришла искать работу, потому что Синереченская больница и в Иренском уезде известна.

Историю мою приняли, хоть слепила я ее, что называется, «из того, что было». Точнее, из того, что по дороге у своего спутника вызнала и из осколков памяти прежней Нади. После этого немного поспорили о том, надо ли женщинам получать образование. Федор Францевич решительно выступал за то, что учить женщин нужно.

— А то возьмем, к примеру, повитуху, — рассуждал он. — Ну не идет у нее младенец, допустим, лежит не так или схватки слабые. Так они вместо того, чтобы его аккуратненько повернуть в нужное положение или матери живот простимулировать, родовые пути сахаром посыпают. Мол, на сладкое сам выйдет. Оттого и смертность у нас и детей, и матерей высокая. Потому что бабы в больницу рожать не идут, на неграмотных повитух надеются.

— Женщина испокон веков у печи стояла, там ей и место. Не мы это придумали, так предками нашими завещано, — возражал Яков Илларионович, бородатый мужчина сурового вида, заведующий больничной аптекой. — А если помереть судьба, значит, господу Богу так угодно, и не нам с этим спорить.

— Эко у вас все просто, Яков Илларионович. Что же вы супругу свою тогда к Ивану Никодимовичу привели, когда ей помощь потребовалась, а не Богу ее лечение доверили? — рассердился Федор Францевич.

Видя, что разгорается спор, вмешался третий мужчина за столом:

— Женщинам следует больше внимания детям уделять, — сказал Андрей Львович, молодой мужчина лет тридцати, задумчиво глядя в окно. — Намедни опять пришлось все бросать и к барыне Тихомировой ехать, пострел ее гороху в нос натолкал. Хотел пулять им вместо соплей. Третий раз уж за неделю присылает пролетку. С другой стороны, говорят, опять война будет с турками, никак они не уймутся. Так отчего бы не научить женщин в госпиталях помогать? В Европе, говорят, медицине разрешили женщинам учиться.

— А чего ты, Андрей Львович, все на Европу смотришь? Никак уехать собрался? — спросил Федор Францевич. — Так тебе там не понравится, точно говорю. Тесно и пахнет плохо, тут куда как просторней. Дороги только плохие, ни весной не проехать, ни осенью…

С последним все согласились, поспорили немного о том, будут или нет у нас строить ветку железной дороги, и разошлись.

Андрей Львович поехал по вызовам, Федор Францевич вернулся к приему, Яков Илларионович к себе в аптеку, а за меня взялись женщины.

Было их пятеро — Аннушка, что помогала фельдшеру, Мария Сергеевна, она была одновременно сестрой-хозяйкой и администратором, Марфа Семеновна, она же процедурная сестра и акушерка по совместительству. Еще в больнице трудились Александра Ефимовна, медсестра при Иване Никодимовиче, это она до открытия приема составляла списки посетителей, и Настенька, девушка, что встретила меня у входа, а после начала приема сменила Александру Ефимовну у окошка.

Здание больницы было на первый взгляд большое, двухэтажное с несколькими отдельными входами, земство выкупило его у купца Бородулина, когда тот решил перебраться в столицу. Но по факту здесь располагалась и аптека, где делали и продавали лекарства, находился стационар на шесть коек с отдельным входом, инфекционный блок, к счастью, сейчас пустовавший, операционная с палатой наблюдения, а еще часть комнат на втором этаже занимали Федор Францевич и Андрей Львович, которые, как и аптекарь, жили при больнице. Так что места было немного, о чем очень сокрушалась Мария Сергеевна, приведя меня в небольшую комнатку с полками во все стены, закрытыми тканевыми занавесками и письменным столом.

— Вот построят новую больницу на горе, так устроимся, как люди. Еще б только врачей набрать, а то со всех ближайших уездов к нам едут и с заводов тоже. А вас, Надежда Николаевна, мы пока лекаркой оформим. А потом посмотрим, может получится вас на курсы послать в Петербург, там, говорят, сейчас открывают для женщин разное — не только акушерские, но и врачебные хотят сделать. А аптекаря вы нашего не слушайте, он такой оттого, что у него супруга больна. Давайте ваши документы. Живете-то вы где?

Сказала, что в гостинице, и Машенька тут же заохала, что это сплошное расточительство. Сказала, что многие в Синереченске сдают дома и комнаты студиозусам и это гораздо дешевле, чем в гостинице или на постоялом дворе жить. И тут же предложила мне показать приличный дом, хозяйка которого сдает комнаты.

— А как же работа? — удивилась я желанию женщины отправиться прямо сейчас.

Глава 8. Сумасшедшая или?..

Следующую неделю я осваивалась в новой роли уездной лекарки. Участок для курирования мне, как и Федору Францевичу, не выделили, я работала только на приеме, была кем-то вроде дежурного доктора. С персоналом я тоже нашла общий язык, даже сама не ожидала, что меня довольно тепло примут.

Исключением были аптекарь, который меня подчеркнуто не замечал и Марфа Семеновна, к которой больные после наших с Федором Францевичем манипуляций ходили на перевязки. Она не относилась ко мне плохо, держалась ровно, это скорее я ее отчего-то побаивалась.

Хотя не только я. Больные за глаза звали ее не иначе как ведьмой или цыганской баронессой. Своими черными глазами и привычкой все время кутаться в цветастый платок она на самом деле напоминала цыганку, а ее манера смотреть неотрывно и чуть исподлобья заставляла замолкать даже самых буйных.

Как-то привезли к нам студентов, химика и горняка. Обоих с многочисленными порезами. Юноши изобретали взрывчатку на замену пороху, чтобы ей было удобно работать в шахтах. Но что-то у них пошло не так. Химик молчал, а горняк… Впрочем, они всегда чуть навеселе. И тогда Федор Францевич велел позвать Марфу Семеновну помочь очистить раны от осколков стекла.

Она пришла, глянула на балагура, и больше мы его не слышали.

Отпуская студентов, Федор Францевич напомнил, что опыты вне учебных стен им запрещены, и поэтому он поставит в известность куратора. Студенты ушли понурые, хотя химик все косился на баночку с коллодием, которым им обрабатывали и заклеивали порезы. А я сделала себе в памяти зарубку поинтересоваться у сторожа, не снимает ли в нашем доме комнату кто из химиков. А то кто знает, что у них еще взорвется в следующий раз. Нитроглицерин вообще штука опасная, если они с ним экспериментировали. Или с селитрой игрались? Лучше бы пенициллин изобретали, честное слово!

Даже бородатый мужик, которого я зашивала в первый свой день на работе, как-то выловил меня в коридоре, схватил за руку и чуть не слезно попросил:

— Сударыня лекарка, Христом Богом прошу, посмотрите меня!

Я подумала, что у мужика воспаление началось, и пригласила его за ширму. Сняла повязку, но рана на удивление была вполне пристойной.

— Что-то беспокоит? — спросила я, аккуратно прощупывая края.

— Все хорошо, сударыня, и не болит совсем, век за вас всех молиться буду! — заверил мужик.

— А зачем пришли тогда? — удивилась я.

— Так ведьма ваша сказала, что если не приду, проклянет, — поделился мужик. — Так вы уж ей передайте, что, дескать, был, как положено. А можно уже не ходить-то, а? Хорошо же все… А то дома работа стоит, пока я тут ошиваюсь.

Пришлось отпустить бедолагу, наказав рану от грязи беречь, уж очень жалостливо он смотрел. Если у него за пару дней все прошло почти, то дальше организм сам справиться. Но на всякий случай припугнула, что если будут ухудшения, значит, ведьма действительно прокляла и надо возвращаться.

Федор Францевич только улыбался в усы, когда я ему жаловалась, что теперь пациентов Марфой запугиваю.

— Так деревенский мужик в больницу идет, только когда идти-то уже и не может, — говорил он. — А на перевязки точно не будет ходить и за раной следить. Скажет, что дальше само заживет. А тут ведьма, вот и страшно, вдруг на самом деле проклянет.

Впрочем, безропотно принять свою участь соглашались далеко не все. Родители везли на прием детей, мужья — жен. Первые чаще всего доставались Андрею Львовичу, вторые — Марфе. Иван Никодимович брался за них, только если требовалось серьезное вмешательство.

— Совершенно невозможно работать, когда под дверью голосит мамаша или рычит муж, — жаловался он. — Марфа, не посылай ко мне рожениц, пусть тебе в следующий раз сударыня Надежда Николаевна помогает.

— А ежели резать придется? — спросила Марфа, бросив на доктора тяжелый взгляд.

— Голубушка Надежда Николаевна, а не доводилось ли вам, часом, людей резать? — спросил меня любезнейший Иван Никодимович.

— Доводилось, — сказала я.

— И как, выжили ли они после этого?

— В основном да, — ответила я.

— Вот и чудненько. Марфа, ты меня поняла, — строго сказал наш главврач.

Женщина кивнула, и когда нам в следующий раз привезли роженицу, что не могла родить сама, она пощупала ей живот и сказала:

— Крупный ребеночек и лежит неправильно. Как же ты, мать, такого богатыря выносила? Ну не боись, Бог да не оставит, — сказала роженице женщина. — Пойдем, Надежда Николаевна, поможешь. У тебя рука узкая, поможешь повернуть, может и не придется резать.

Мужик, что привез свою жену, сбледнул и хотел что-то сказать, но всего один взгляд нашей штатной ведьмы, и он молча схватился руками за волосы и осел возле телеги.

Приходили к нам помогать и санитары, в основном поворачивать, таскать и держать больных. Зарплата им не полагалась, точнее, полагалась, но настолько мизерная, что никто на эту работу идти не хотел. Так что санитаров нам выделяло отделение полиции. Из тех, кому за провинности назначали общественные работы. Минус был в том, что граждане это были недисциплинированные, необязательные, никакой квалификации они не имели и появлялись не каждый день. Но под руководством той же Марфы перетащить больного были способны.

Глава 9. Дар?

Я сидела в буфетной возле самовара и бездумно пила кипяток. И всё же, что это было — галлюцинации? Я видела, как Марфа взглядом ввела пациентку в сон, а потом приказала ей тужиться, и у той начались схватки. Нет, не похоже это на галлюцинации. Наверное, всё-таки гипноз, тогда это вполне объяснимо.

А вот то, что мне вдруг стало казаться, что я вижу, что происходит внутри женщины, это проблема. Потому что гипнозом такое не объяснишь. А шизофренией вполне. И значит, мне не стоит работать с людьми, а то мало ли что ещё привидится.

От понимания этого стало грустно и тоскливо. Мало того, что я, кажется, умерла в своем мире, потому что какой-то идиот спихнул меня с подвесного моста, так и в новой жизни мне не повезло, тут я тоже оказалась с отклонениями.

Зато это доказывает, что некоторые психические заболевания всё-таки обусловлены генетически. Ведь если судить по тому, что местная травница от меня практически не отличается, то мы с ней родственники. Возможно, она моя прабабушка или прапрабабушка. Только вот мне сейчас от этого ничуть не легче...

Я снова сделала глоток кипятка.

— Белый чай, смотрю, пьете. И как, вкусно? — спросила Марфа, присаживаясь рядом. — Чего варенье не взяли, Надежда Николаевна? Стесняетесь или боитесь, что отправим?

— Думаю, может оно и не варенье вовсе. Может, оно мне блажится, — ответила я, все также бессмысленно таращясь в чашку.

Женщина рассмеялась тихим смехом.

— Ежели вы про то, что я роженицу нашу в сон отправила, так ей отдохнуть надо было и сил чуть набраться. Да и ребёночка ворочать через живот больно. Кстати, мужу ее сказали, что пацан у него, так он куда-то убег. То ли в лавку, то ли в кабак.

— Напиться что ли удумал? — возмутилась я. — У него жена чуть не померла, а он по кабакам пошел?

— Ну вот и ожили вы, Надежда Николаевна, а то белее мела сидели. Дар у меня такой просто, в сон погружать. Как вы сказали, гипноз? Ну вот типа того, да, — призналась Марфа.

Вдохнула. Ну хоть тут я не ошиблась. Если бы Марфа ещё сказала, что она и меня загипнотизировала, то совсем хорошо было бы.

Женщина тем временем выставила передо мной вазочки с вареньем и сушками, и достала откуда-то пирог и мясной окорок.

— Поешьте что ли, Надежда Николаевна, тоже ж выложились. Тяжело, наверное, с таким-то даром?

— Даром? Каким даром? — не поняла я, о чем толкует акушерка.

— Ну так вашим даром. Непорядок видеть.

— Непорядок? Я вас не понимаю, Марфа Семёновна.

— Ну и правильно, — кивнула женщина. — Не стоит на каждом углу о таком трещать. Кушайте хорошо, Надежда Николаевна, а я пойду узнаю, куда там муж роженицы побежал. Потом гляньте ее, прежде чем супругу отдать.

— Хорошо, — согласилась на автопилоте, беря пирог.

Посмотреть роженицу надо, это важно. И младенца осмотреть и оценить, неонатолога-то здесь нет пока. А там уже решать, отдавать женщину мужу или под присмотром оставить.

Но встать не могла, в голове всё крутились слова Марфы, что у нее дар такой — в сон погружать. А только ли он? Ведь не было у роженицы схваток, я это видела. Не пять минут девушку к родам готовила. Я была уверена, что не родит она сама, что кесарить придется. Наверное, я и сама под гипнозом была, потому что вместо того, чтоб готовиться к операции, делала то, что велела мне акушерка. Даже пирог честно съела, хотя думала, что кусок в горло не полезет.

Ох, не случайно ее пациенты боятся, а Иван Никодимович велел его не звать к ней. А мне-то как быть, если она теперь и мной манипулировать станет?

Подумала и разозлилась. Да с чего это я позволю, чтоб какая-то баба деревенская мной командовала? Я, между прочим, дипломированный врач. Ладно, сегодня растерялась, все же я к другим условиям работы привыкла. Но если тут вместо наркоза Марфа, студенты перекись придумали, то и антибиотики изобретут. Все не так плохо. Инструмент есть, врачи хорошие, сестрички вообще золото, оттого и больница далеко за пределами уезда известна. А что с головой у меня непорядок, ну так что поделать, у каждого свои недостатки. Чертей ведь зеленых пока не вижу, и то хорошо. «Непорядок видеть» — глупости какие!

«В общем, жить можно», — решила я и отправилась посмотреть, что там с роженицей.

***

С роженицей, к моей искренней радости и удивлению, было все замечательно, она даже не спала, и хоть лежала по-прежнему на столе, но была бодра и весела, вовсю тетешкала малыша и рассказывала Машеньке, как она приехала сюда.

— А я и говорю Васеньке: «Вези меня в Синереченск! Если где и помогут, то только там». А его мать ни в какую. Говорит: «Вот еще, все бабы в бане рожают, а эту везти куда-то. Ребеночка растрясет в телеге, он дурачком родится». Но Васенька меня послушал и велел телегу запрягать. Я, правда, совсем дороги и не помню. А мой сын ведь не будет дурачком?

— Богатырем твой сын будет, — заверила Мария Сергеевна и скомандовала: — А вот и доктор наша, Надежда Николаевна. Давай-ка ребеночка мне, пусть она тебя посмотрит.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, приступая к осмотру.

— Вы знаете, прекрасно! Будто бы даже и не рожала, а выспалась и отдохнула тут у вас. Спасибо вам огромное, Надежда Николаевна, век за вас Бога молить буду. А Петенька мой точно дурачком не будет?

Глава 10. Удавленник

Привез меня урядник не в участок, а на квартиру, где жил потерпевший. Точнее, жертва.

— А вот и врач, госпожа Мезенцева, — громко объявил полицейский, вводя меня в комнату. — Она сейчас нам быстренько подтвердит, что удавленник наш самостоятельный.

Осмотрелась я робко и осторожно, все же на месте преступления мне бывать не доводилось, но я помнила, что там лучше ничего не касаться.

Тело уже сняли и оставили на полу, за столом, заваленном небрежно сдвинутыми в сторону бумагами и учебниками, сидел еще один полицейский, а в углу на кушетке второй опрашивал служанку, которая не переставая терла глаза уголком фартука. Это она нашла тело и позвала дворника, чтобы снять.

Книги стояли и на стеллаже в углу. Там же аккуратными рядами выстроились колбы, реактивы и спиртовая горелка. На плечиках на стене висел форменный китель, такой же, в каких ходили студенты. Сомнений, что удавленник — студент Промышленного училища, у меня не осталось.

Подошла к телу. Молодой парень лет двадцати-двадцати трех. Высокий, худой. Бледная, синюшная кожа. Приоткрыла ему веки, нахмурилась. При самоубийстве от удушения, когда человек борется за жизнь, в глазах и на лице обычно появляются мелкие красные точки, словно от лопнувших сосудов. У этого парня их не было. Глаза были скорее мутными, а кожа вокруг них — просто бледной. Язык высунут, но не прикушен.

— Сударыня, да не тратьте время, вот же, он записочку оставил, — сказал мне урядник, что привел меня, и кивнул на того, кто сидел за столом и заполнял бумаги. — Напишите, что так и так, умер от удушения, и свободны. К чему вам на это непотребство смотреть и ручки марать!

Служанка зарыдала в голос, а я покачала головой и продолжила осмотр.

Я осторожно надавила на грудную клетку. Кости были ещё достаточно крепкими, но не было признаков перелома подъязычной кости или хрящей гортани.

Внимательно осмотрела веревку и след от нее. Борозда была, но неглубокой и прерывистой. В некоторых местах след казался скорее придавленным, чем врезавшимся. Это было совсем не похоже на тот ровный, глубокий след, который остается, когда человек сам затягивает петлю и вес тела довершает дело. К тому же веревка грубая, а следов крови не было.

— Да что вы там возитесь, сударыня, — раздраженно сказал полицейский за столом. — Говорим же вам, это пустая формальность. Вот и служанка подтвердила, что ссора у господина Валежного с девушкой произошла.

Точно, Дмитрий Валежный, помню его. Серьезный молодой человек, был немного замкнут, даже робок. Но педантичен, этим и запомнился. Он все время, пока я заполняла его карточку, выравнивал у меня на столе то чернильный набор, то заполненные карты.

Сейчас же руки его были скорее расслаблены, как и все тело. Повернула ладони. Были следы от химикатов, но не было ссадин. А вот пальцы были испачканы.

— Что это, порох? — спросила вслух.

— Да что ж такое, — воскликнул в сердцах полицейский и присел рядом со мной. — Рогожин! Возьми на анализ, — скомандовал, осмотрев руки парня вместе со мной.

— Ну всё, госпожа Мезенцева, вы закончили?

— В общем, да, — сказала я. — Маловероятно, что это самоубийство. Я бы предположила, что парня сунули в петлю, когда он был уже мертв или, по крайней мере, не мог сопротивляться.

— Нет, это решительно невозможно! — возмутился полицейский. — Бунько, ты кого привел? — обратился он к моему провожатому.

— Так кто был, — вытянулся урядник. — Господин Мищенко в отъезде-с.

— Так, сударыня, дело тут ясное, так что давайте пишите, что самоубийство, и не морочьте нам голову. Чем вы там у себя в больнице занимаетесь? Повитухой служите? Вот и не надо тут ничего придумывать, — рассердился, видимо, старший из полицейских и сунул мне листок бумаги. — Рогожин, Бунько, заканчиваем тут.

Он сердито и демонстративно стал собирать со стола бумаги и складывать их в свою кожаную сумку, что висела у него на ремне через плечо.

— Я не могу написать, что это было самоубийство, — снова сказала я.

— Вот и не пишите, — мужчина забрал у меня лист бумаги и с раздражением сунул его к остальным. — Сами все напишем. Идите отсюда, дамочка.

Я поднялась и пошла прочь. Но в дверях остановилась и еще раз оглядела комнату. Все-таки не выдержала:

— Я имела кратковременное знакомство с Дмитрием Валежным и запомнила его как человека несколько педантичного и стремящегося все держать на своих местах. Посмотрите, как выстроена химическая посуда у него в шкафу, там все расставлено по размеру и назначению. А такой беспорядок в бумагах на столе и на подоконнике намекает, что тут могли что-то искать.

— Так, сударыня! — поднялся на ноги полицейский из-за стола. — Мы сами знаем, что делать. У вас своя работа, у нас своя. Я же вас не учу, как детей рожать, вот и вы не лезьте куда не надо. Повторяю вам, он записку написал, что жить с этим не может. И Глафира Андреевна подтвердила, что накануне он с невестой своей поссорился. А что до пороху, тут разбираться будем. Но без вас, сударыня, без вас! А вы ступайте уже, заждались вас, наверное. Бунько, проводи!

— Он, между прочим, химик, а они изобретали способ, как в шахтах взрывы безопасными сделать. Может, он что-то изобрел, а у него это украли, — заупрямилась я.

Интерлюдия

Интерлюдия

Михаил Аркадьевич оглядел комнату, в которой нашли повешенного студента: два окна, в углу камин, кушетка, кресло, столик. За ширмой — кровать, посередине — большой заваленный стол. У стены стеллаж с книгами, чернилами и аккуратными рядами химической посуды. Хотя учащимся строго-настрого запрещено проводить опыты дома, но кто из них слушает кураторов? Взрослые уже парни, а все как дети.

— Что за шум, Григорий Алексеевич? — спросил Белозеров, присаживаясь на корточки перед удавленником. И тут всё ясно, вот и борозда на шее, и веревка тут же. — Записку дай, гляну. Чего барышню обидели?

Пристав нервным жестом открыл свою сумку, достал и протянул исправнику сложенный пополам лист и тут же пожаловался:

— Да ерунду барышня выдумывает, будто студент не сам повесился. Что женщина вообще может в этом понимать? Говорит, знала его, слишком аккуратным был.

— А если знала, то допросили ее? — спросил Белозеров, пробегая глазами записку.

«Не могу жить с этим» — это о чем интересно? Туманная какая-то записка. И след на шее тоже не такой, как должен быть. Удавленников Михаил Аркадьевич видел и как они выглядят, знал. А барышня, стало быть, тоже? Интересно…

— Да чего ее допрашивать, служанка всё рассказала уже. Поссорился с невестой, ну вот и полез в петлю, — пояснил пристав, которого ужасно раздражало это дело.

Он чувствовал: не всё гладко. Но накануне приезда генерал-губернатора признавать это ох как не хотелось. Исправник назначенный — приехал и уехал. А у него, Григория Алексеевича, начальство местное, которое за труп в канун высокого визита по головке не погладит. Да еще порох этот... Может, и права лекарка — студент над безопасными взрывами для шахт работал, вот и испачкался. А вдруг бомбист? Тогда проверять всё равно придется. Хуже будет, если всплывет.

— Написала барышня свое заключение? — спросил Белозеров, поднимаясь. — Что еще говорила?

— Да ничего, — буркнул пристав. — Что не даст заключения, сказала, и беспорядок ей не понравился, говорит, искали что-то. Можно подумать, у студиозусов когда-то порядок бывает. Так ведь, Глаша?

— Дмитрий Трофимович старательный был, — пропищала девушка. — Любил, чтоб всё по местам лежало, ровно, как по линеечке. Друзей не водил, гулянок не устраивал. Очень серьезный, — всхлипнула она. — Не то что невеста его да приятель.

— Про друга и невесту вы всё рассказали, кто такие, как звать, чем занимаются, когда были тут в последний раз и о чем разговор шел? — спросил Белозеров служанку, что сидела в углу комнаты на кушетке и смотрела на него во все глаза. — Ну так как?

Она неопределенно помотала головой, продолжая неотрывно смотреть на исправника. Михаил Аркадьевич вздохнул. Он и сам знал, что производит впечатление на подобных барышень. Только толку? Интрижек не хотелось, а о серьезных отношениях в такой глуши и думать не стоило. Остается работа.

— Расскажете всё под запись, — кивнул он служанке. — Всё, что вспомните, подробно. Так где отчет барышни Мезенцевой? — обратился исправник к приставу.

— Так не написала она, убежала, — развел руками Григорий Алексеевич.

— Ну так послать за ней и пусть пишет, — сказал Белозеров. — Что значит не написала? Это получается у нас просто так посторонние по месту преступления разгуливают?! — внезапно рассердился он.

Михаил Аркадьевич сделал свои выводы из увиденной картины, и ему отчего-то хотелось сверить их с заключением лекарки. А она мало того, что сама убежала, так еще и бумаг не оставила. Вот не бежать же за ней в самом деле? Хотя в участке эскулапа сейчас нет, труп всё равно в больничный морг повезут. Там и спрошу, с чего она взяла, что студент не сам с жизнью попрощался. Или вечером по-соседски зайти? Хотя не стоит, мало ли как барышня это воспримет, решит, что он ухаживать за ней вздумал. Барышни они народ такой, много себе придумывать любят.

— Служанку опросить как следует, бумаги забрать в участок, посмотрю сам, что в них, — сказал Белозеров, еще раз внимательно оглядывая комнату. — Тело где было, когда вы пришли и потерпевшего обнаружили?

— Так вот тут, у входа на крючке висело, — охотно пояснила служанка, вставая, чтобы показать, что и как она нашла, и с готовностью заглядывая в глаза мужчине. — Точнее, почти сидел он, высокий же Дмитрий Трофимович был.

И она снова принялась тереть глаза, на этот раз завязками чепца.

— Ну полноте, Глафира, — сказал исправник. — Не обижал вас погибший?

— Не-ет, он хороший был. Учился только много и всё по времени у него, сказал в девять чай подать, так значит, ни минутой позже.

— А с деньгами как у него было? Платил исправно? — продолжал расспросы Белозеров. — Откуда брал их, не знаете?

— Исправно, ни на денек не задерживал, — охотно пояснила служанка. — Он заказа всякие брал, в лаборатории училища работал, у него от Морозова разрешение было. Тот его на работу звал.

— Способный, стало быть, был господин Валежный?

— Да, ваше высокоблагородие, очень способный! — с готовностью закивала девушка, — его друг так и говорил, что он голова, не в пример Степашкину.

— А Степашкин это кто? — уточнил Михаил Аркадьевич.

— Тоже студент-химик, говорят, очень способный. Вроде как его Савва Тимофеевич на работу ждет и под него даже завод проектирует тут поставить, — пояснил Рогожин, что всё это время тщательно записывал всё, что говорила служанка.

Глава 11. Больница

Я вернулась в больницу не столько злая, сколько раздосадованная тем, что полицейские не стали меня слушать. Какое мне в принципе дело до их расследования или его отсутствия? Вот за студента обидно, что его убийца останется безнаказанным. Не в том я положении, чтобы нос высовывать и кому-то что-то доказывать. Но все равно неприятно.

— Вернулись? — спросил Федор Францевич, завидев меня. — Чудно. Того промыли, зашить бы надо, а этого, наоборот, вскрыть, — кивнул он мне на двух мужиков на разных кушетках. — А то и Илья Семенович запропастился куда-то. А я пока голубушкой Евдокией Лукъяновной займусь. Так что, говорите, со спиной-то делали?

— Так знамо дело что, хреном растирала, — принялась рассказывать женщина. — В бане парила, полено по спине катала, дегтем мазала… Только грыжа странная какая-то — никак не уходит. Даже когда лежу, спина болит.

— Ложитесь, голубушка, на живот ложитесь. А вот так…

— Ай! Вы чего? Больно же! — возмутилась пациентка.

— Так у вас не грыжа, милейшая, тут скорее в почках дело. Давайте-ка мы с вами знаете что…

— Барыня, вы иголку-то уберите, а то я нервный немного. В детстве спицами кололи, так я теперича их малость опасаюся. Как бы не зашиб вас ненароком, — тем временем мой пациент схватился за рану рукой и старательно принялся прятать ее от меня.

— Хорошо, убрала, — я отложила приготовленное для шитья. — Шипучей воды не боитесь?

— Не-а, не боюсь. Наверное, — не сильно уверенно ответил мужик.

— Ясно. Подождите здесь, — я оставила пациента и вернулась за ширму к нашему фельдшеру.

— Федор Францевич, а как вы ему рану вскрывали и обрабатывали? — поинтересовалась я.

— В окно смотреть велел, — признался мужчина. — Сказал, что если городового или еще кого в форме увидит, то с меня гривенник. Так он так старался не пропустить их появления, что сам не заметил, как его разрезали.

Ну, тоже метод.

— Любезнейший, у меня к вам предложение, — сказала я, вернувшись к пациенту. — Не хотите ли получить двугривенный?

Мужик радостно закивал, соглашаясь на неслыханную щедрость с моей стороны.

— Тогда в окно смотрите, как полицейского увидите, так двугривенный ваш. Только не пропустите.

— Не пропущу, барышня-лекарка, не сомневайтесь.

Мужик шустро подвинул табурет поближе к окну, облокотился на подоконник, сам уставился на улицу и протянул мне ногу. Летом крестьянские мужики ходили босиком, вечно наступая то на гвозди, то на сучья. С такой ерундой в больницу не шли — предпочитали не замечать, пока нога не распухала так, что ступить было уже нельзя. Местный фельдшер легко справился бы с прочисткой раны, обратись к нему больной вовремя, но страда, заботы и прочие хлопоты с одной стороны и редкое появление этих самых фельдшеров — с другой, приводило к тому, что такие пациенты приезжали к нам с абсцессами. А вот с сепсисом к нам уже просто не доезжали, как и со столбняком…

Вообще, загноившиеся раны от рогов животных, от ударов топором, серпом, вилами или косой были одни из самых частых недугов. А еще сорванные спины, воспаленные сухожилия, грыжи, разного рода «простуды» и… порчи. К последнему наши пациенты относили всё, что не могли классифицировать как «простыл», «надорвался», «повредился», и что при этом не подпадало под категорию «ерунда, само пройдет».

Мне оставалось только удивляться, как в отсутствии антибиотиков тут вообще кто-то выживает. Разве могут ромашка, алкоголь, мед, мох и керосин, пусть даже приправленные заговором, заменить достижения фармакологии? Оказалось, могут. Болит голова? Ложись на лавку, свесив голову в решето — потрясут, и всё пройдет. Не прошло? Красную нитку повяжи! И это не помогло? Ну так есть еще двенадцать кукол-лихоманок — надо только нужную выбрать и в печь отправить. Уж она-то точно вместе с болезнью сгорит. Опять никак? Значит, порча или сглаз! Надо в церкви свечку поставить и до «дохтура» съездить, он точно скажет, сглаз или нет.

Под эти размышления я снова промыла рану, присыпала ее толченым высушенным мхом (ну что уж есть), поставила дренаж и, сдвинув края, принялась зашивать. Мужик морщился, но терпел и от окна не отрывался. Видимо, болевой порог тут у населения высокий. Я почти закончила, радуясь в душе, что узнала интересный способ, заменяющий местную анестезию, когда мужик дернулся, хлопая ладонью по подоконнику.

— Барынька-лекарка, а с тебя рупь! Пятеро полицейских сюда идут, — радостно объявил он, нетерпеливо подпрыгивая на табурете.

Да чтоб вас всех! Не могли другое время выбрать?

***

— Сударыня Мезенцева! Что же вы отчета не оставили? — за ширму, где я, полыхая от злости, бинтовала ногу мужика, заглянул господин Белозеров.

Нет, вы видали наглость? Отчета я ему не оставила! Как будто не он меня с места преступления выгнал.

— А отчеты не я писать должна, — сказала я мужчине, убедившись, что рана обработана как надо, и выпрямляясь. — Но если он вам нужен, извольте, напишу. Но с вас рубль.

— Однако расценки у вас, госпожа лекарка! — удивленно вытаращился на меня мужчина.

Я не дрогнула, также стояла и смотрела на него с вызовом. А потому что не надо являться так не вовремя, рубль, между прочим, огромная сумма. Шахтер за свой тяжелый и опасный труд получает всего двадцать копеек за смену — и это считается очень хорошей оплатой.

Глава 12. Обвал

Случай проверить это вскоре выдался.

Наступил сентябрь. Студиозусы приступили к занятиям и получили доступ к лабораториям, а я все прикидывала, что из современных средств можно синтезировать в местных реалиях. Но не знала, к кому из студентов обратиться. Поэтому пока с местным аптекарем, который не особо жаждал сотрудничать, изобретала физраствор и раствор Рингера.

В моем мире внутривенным раствором соды в XIX веке лечили холеру, а физраствор появился позже. Но мне он был нужен уже сейчас — крестьяне продолжали получать травмы не только от сельхозмашин и топоров, но и в результате падения в заброшенные шахты. А потому что уголь, как ни крути, горит лучше дров, а скоро зима. И они ходили на старые выработки и собирали его там, или устраивали собственные копи где-нибудь в лесу.

А потом их привозили к нам с переломами, потерей крови и ушибами мозга. Причем в больнице все знали, что с началом осени таких пациентов станет больше, и даже поменяли график работы, увеличив время дежурств.

— Кто не хочет урожай убирать, тот и идет по округе шататься, — просто объяснил мне Федор Францевич. — А с мозгами у лодырей не очень хорошо, вот и начинается ерунда всякая.

Ерунда не ерунда, но народ и вправду стал появляться странный. Один мужик утверждал, что в яму его столкнул черный человек, второй клялся, что по лесу бродят бесы и они гнались за ним, требуя отдать душу или добычу. Еще один, убегая от черта, запнулся, упал, ударился головой о дерево и разбил себе лоб. Но сначала он решил заглянуть в кабак, чтобы всем об этом рассказать. Там ему не поверили. Отстаивая честь сатаны, он ввязался в драку и к травмам добавил ножевое в живот. Благо, за ним пришла жена и доставила того к нам.

Мы латали бедолаг как могли. Чтобы восстанавливать кровопотерю, я насела на аптекаря. В итоге договорились: Яков Илларионович делает то, что я прошу, но за отдельную плату. Короче, так я начала приплачивать аптекарю, чем веселила персонал больницы.

Но неожиданно меня похвалила Марфа, и посмеиваться надо мной перестали, даже наш нелюдимый аптекарь стал снисходительнее.

А потом привезли его —студента-горняка, попавшего под обвал в шахте.

Было это уже ближе к вечеру, когда Иван Никодимович отправился на обход участка, а заступивший на смену Илья Семенович куда-то сорвался и уехал. Помимо работы в уездной больнице он вел частную практику и, когда за ним присылали, оставлял рабочее место на Федора Францевича и меня.

— Бог мой, вы-то что на шахтах делали? — спросил Федор Францевич второго парня, что на телеге привез друга в больницу. — Тоже уголь собирали?

Тот лишь стиснул зубы и помотал головой, вид у него при этом был ненамного лучше — сам весь пыльный, на лице и руках ссадины, но стоит на ногах. И товарища правильно на телегу уложил — приподняв его, чтобы тому легче было дышать.

— Сколько он пробыл под завалом? И сколько времени прошло, как освободили товарища? — спросила, начиная осмотр.

Парень лет двадцати с небольшим, в грязной, изодранной одежде, лежал на столе, стонал, хватаясь за грудь. Кожа лица была бледной, с синеватым оттенком, что говорило о явном нарушении дыхания.

Ощупала грудную клетку. Под пальцами послышался характерный хруст, указывающий на множественные переломы ребер.

— Недолго, меня не задело, я сразу его вытащил и сюда. Меньше часа прошло, — ответил студент-химик.

Я узнала его. Помимо осмотра после практики он побывал у меня, когда у него пробирки взорвались. Значит, все-таки не удержались и пошли изобретение в заброшенную шахту проверять?

Но сейчас мне было не до их выдумок, надо помочь пострадавшему. Компрессионные травмы коварны. Сильное давление может вызвать внутренние кровотечения и шок. Но самое опасное — краш-синдром: разрушенные мышцы при освобождении выделяют токсины, которые убивают почки. Чем дольше человек под завалом, тем выше риск.

Но если прошло меньше часа, шанс есть.

— Дыхание поверхностное, частое, — констатировала я, прощупывая пульс. Слабый, едва ощутимый. — Пульс нестабильный. Вводим растворы. Аннушка, нужен холод.

Федор Францевич не стал возражать и взялся за шприц. Мы уже делали это на мужике, получившем рану в трактире, сделаем это и сейчас. Даже если это тогда сочли моей блажью, то безобидной. А еще здесь работала удобная концепция «непротивления». Мол, если суждено умереть, значит, Господь так приказал.

Я продолжила осмотр, стараясь оценить масштаб повреждений. Проверила ногу, обнаружила перелом бедра. В ране на голове – ссадины и небольшое кровотечение. Но это всё ерунда, а вот гематома и отек на груди… Что там происходит у него внутри? Я ощущала, как тревога нарастает.

И тут внутри щелкнул выключатель. Я вспомнила прошлое «видение» — тогда я списала его на гипноз Марфы. Но сейчас я чувствовала тот же «непорядок», о котором она говорила. Он зудел на подкорке.

Я сделала глубокий вдох, сосредоточилась. «Ну же, если у меня есть какие-то способности, самое время им проявиться!» — думала я.

Сначала ничего не выходило. Чувствовала только пристальные взгляды Федора Францевича и Аннушки. Но через несколько секунд отстраненности в голове возникло ощущение, будто я вижу сквозь кожу. Сломанные ребра засветились изнутри.

— Нам нужна широкая повязка, зафиксировать грудную клетку, чтобы ничего больше не сместилось, — сказала я.

Глава 13. Дилемма

Студенты мне были нужны, поэтому с антибиотиками я решила повременить. Федор Францевич был готов промолчать о происшествии ради уменьшения детской смертности, и я принялась думать, что можно сделать в этом направлении.

В принципе, все казалось очевидным, основная беда была в антисанитарных условиях. Об этом говорил и Андрей Львович, который сам по велению души выбрал путь педиатра. По его словам, главное зло, уносящее жизни младенцев, — соски. Не резиновые, конечно, а обычные тряпицы, в которые няньки заворачивали пережеванный хлеб и кашу и давали младенцам.

Андрей Львович, бывая в деревнях, велел тряпицы и рожки кипятить, пеленки менять почаще, а младенцев прикладывать к груди сразу, а не после крестин. Требовал и чистоты в доме, и чтобы мать, уходя на работу, оставляла сцеженное молоко — его следовало подогревать перед кормлением.

Но, увы, его мало кто слушал. Просто «нянькой» при младенце чаще всего были более старшие дети, которым самим могло быть по пять-семь лет. И, конечно, менять и стирать пеленки им совсем не хотелось.

— Ну вот в том месяце случай был, — рассказывал Андрей Львович за вечерним чаепитием, когда мы принялись обсуждать, что можно сделать для снижения детской смертности. — В поместье барыни Тихомировой нянька-семилетка дитя оставила во дворе на травке гулять, а он к корыту свиному уполз. И ладно бы только помоев наелся, так свинья ему ухо отгрызла. А могла так и вовсе загрызть или затоптать. Я когда к барыне-то приехал сына ее осматривать, так там в ране уже черви завелись.

Меня передергивало от таких историй, а остальные воспринимали спокойно:

— Так не надо было повивальную бабку со двора гнать, так хоть было бы кому ребенка показать. Та и промыла бы, и зашептала, — ворчала Марфа.

— Это да, у Тихомировой сейчас за помощью и обратиться не к кому, — соглашался Федор Францевич, — из июньских часть уже померла, дай бог, если до года половина младенцев доживет.

— Слушайте, а если напугать мамаш, что если в чистоте держать детей не будут, то их ведьма проклянет? — предложила я.

— Так кабы мамаши за детьми-то смотрели, а то кто ни попадя в няньках бывает. Хотя чего бы не пугнуть? Марфа, съездишь с Андреем Львовичем до Аглаи Ильиничны? — спросил наш фельдшер.

— А чего не съездить, прокачусь. Надежда Николаевна, вы как, с нами?

— Пожалуй, да, — согласилась я.

А там, может, что и придет в голову, чем я помочь смогу. Те же хлорные таблетки — и то подмога будет.

А пока я собиралась, ко мне подошел студент-химик.

Студента-горняка оставили в больнице под присмотром, а вот его товарищ-химик мои слова припомнил.

— Госпожа лекарка, — подошел он ко мне после того, как убедился, что с товарищем его будет все в порядке. — А что вы там про взрывчатые вещества говорили?

А что я говорила? Из всего курса химии я помню не так много. Во-первых, порох, но с ним работать сложно. Нитроглицерин, но он опасен. Селитру, но я не скажу навскидку, что из нее удобрения, что консервант, а что взорвать можно. Еще знаю коктейль Молотова и тротил. И помню, что динамит — это когда нитроглицерин смешали с кремнеземом. Вроде так случайно получилось, что опасное вещество пролилось при перевозке. Но вряд ли, потому что какой дурак нитроглицерин в дырявых бочках повезет?

— Идея в том, что если у вас что-то слишком быстро взрывается само по себе, то это вещество можно смешать с чем-то нейтральным или пропитать им что-то. Опилки, например. И опыты проводить лучше в защищенном месте и хотя бы в очках. И под присмотром взрослых, — добавила строго. — У вас ведь есть куратор?

— Руководитель нашего отделения ничего об этом не знает, и я буду признателен, если это так и останется, — сказал студент.

— Увы, не могу обещать этого. Проводить взрывоопасные опыты в тайне вряд ли у кого-то получилось бы, — сказала я.

— И все же, я прошу вас, госпожа лекарка, — насупился студент.

— Я не заинтересована в том, чтобы про ваши опыты узнали, — кивнула я.

Он ушел, а я действительно молчала о причине обвала шахты. Но в конечном итоге это обернулось против меня.

Все дело в расследовании смерти студента-химика. Как я уже говорила, химики — это в основном люди взрослые, собранные, дотошные и аккуратные. Но как будто немного замкнутые, как и их профессор, который, скорее всего, подбирал учеников себе под стать.

С полицией они общались крайне неохотно и ничего ни про какие разработки не рассказывали. Оказывается, руководитель их отделения, так называемый куратор, решал сам, кто и чем может заниматься, оценивал перспективность открытий, давал разрешения на пользование лабораториями, выписывал материалы, реактивы и все остальное. Студенты были обязаны ставить его в известность о всех своих исследованиях и докладывать о проделанной работе. Он по сути был их научным руководителем, который имел право влезать во все их разработки. Когда полиция стала расспрашивать об опытах Валежного с порохом, сыщиков отправили к Самойлову. Тот оказался не в курсе и страшно разозлился. Потребовал доложить, кто именно из студентов самовольничает.

Тогда они с тем же вопросом пришли ко мне — кто и что изобретал порохового. И я поступила очень плохо. Я соврала. Сказала, что слышала что-то где-то, но не помню. И медсестры, и наш фельдшер меня неожиданно поддержали. Говорю же, коллектив у нас маленький, но дружный.

А потом обвалилась шахта. И на этот раз ко мне пришел не Григорий Алексеевич, пристав полицейского участка, а сам Белозеров. Причем пришел вечером, когда я собиралась со смены домой. И предложил проводить. Отказаться было неудобно, живем-то мы в одном доме.

— Надежда Николаевна, мне сказали, что вы опять со следствием сотрудничать не хотите, — заметил мужчина невзначай по дороге, чинно идя рядом и придерживая меня под руку, когда приходилось сходить с деревянного тротуара.

— Что вы, Михаил Аркадьевич, как я могу не сотрудничать. Я вам даже осмотр тела проводила, помнится.

Глава 14. Новоселовка

Еще несколько дней прошли спокойно, не считая поездки в поместье барыни Тихомировой.

Крепостного права здесь как бы и не было, но крестьяне могли заложить себя и землю — и становились крепостными по собственному решению. Барыня Тихомирова этим весьма умело и разумно распоряжалась и потому стала одной из влиятельных дам-землевладельцев, с которой считалось даже горное начальство.

Аглая Ильинична оказалась женщиной лет под сорок, активной, деловой и просвещенной, она очень интересовалась науками и искусством и внедряла на своих землях все современные достижения.

С нашим доктором-педиатром она как раз сошлась на этой почве. Дело в том, что сама Аглая Ильинична долгое время числилась в старых девах и в итоге вышла за какого-то вдовца, который скончался от сердечного приступа, не дождавшись помощи. Но оставил своей жене имущество — добротный дом-усадьбу, небольшой прииск, деревню в сотню дворов, неплохой капиталец и дитя под сердцем. Последнее не давало покоя прочим детям супруга Аглаи, и они навязали вдове повивальную бабку. И та на голубом глазу заявила женщине, что ребеночка она не родит, потому как слишком старая для этого, и надо бы от него избавиться.

Замечу, что убийство дитя в утробе считалось страшным грехом и каралось как детоубийство — ссылкой на каторгу или на те же рудники к Алексеевым. Аглая, для которой ребеночек был желанным и любимым, отказалась, и тогда бабка-повитуха попыталась спровоцировать у той выкидыш. Барыня осерчала и сослала бабку на каторгу, обвинив в краже, а сама выписала себе врача из Петербурга, потратив на это почти весь капитал, оставленный мужем.

Так в наших краях и появился Андрей Львович. Первое время он жил у Аглаи и следил за беременностью, потом за младенцем, а когда тот подрос, перебрался в Синереченск и стал окрестным педиатром, потому что про него пошла слава, что он малышей выхаживать умеет лучше, чем повивальные бабки.

Андрей Львович наставлял мамаш, лечил детей, следил за беременными. Аглая за это время увеличила наследство в разы. Но повивальных бабок она к своей вотчине не подпускала, и этим фактом окружающие объясняли, что смертность среди младенцев в ее вотчине была самой высокой.

Иван Никодимович, когда узнал, что мы едем в Новоселовку к Тихомировой, отозвал меня в сторону и наказал:

— Надежда Николаевна, ты женщина разумная, наблюдательная. Глянь, что там у Тихомировой происходит — почему усилия Андрея Львовича результата не дают? Я бы сам съездил, да со мной бабы откровенничать не будут. А я хочу для Земского совета доклад подготовить. Еще Екатерина Великая в наказе Уложенной комиссии просила найти, в чем порок, а мы всё с места не сдвинемся. Вроде Андрей Львович всё как надо делает, а не впрок. Странно. Вникните, Надюша, вы сможете — не зря вами полицейские урядники восхищаются.

Ну вот и поехала я с таким наказом — узнать, в чем причина пробуксовки усилий нашего педиатра. Ох, а лучше бы и не ездила…

***

Поначалу всё было не так уж плохо. Как я уже говорила, мы заехали в усадьбу к Аглае Ильиничне, познакомились, пообщались с самой барыней, которая показалась мне умной и внимательной, и ее сыном. Это был очень шустрый мальчик, на вид лет четырех-пяти, который ни минуты не сидел на месте.

— Вы главное саквояж из рук не выпускайте, — посоветовал мне Андрей Львович. — Степка его отовсюду достанет, откроет и обязательно что-нибудь в рот или в нос сунет.

Я так и сидела, пока мы беседовали о разном, с медицинским саквояжем, которым меня снабдили в больнице, в обнимку.

А пацан тем временем забрался на колени к нашему педиатру, и только тот на секунду замешкался, устав делать «лошадку», как мальчонка нырнул в карман мужчине, вытащил оттуда медную полушку и попытался запихать ее себе в нос.

Мужчина успел его перехватить и только тяжело вздохнул, а вот Марфа, которая до этого участия в беседе не принимала, а молча сидела и смотрела по сторонам, неожиданно для всех заявила:

— Чего же ты, мать, батюшку не пригласишь, или не видишь, что дитя твое бесы терзают? — на полном серьезе спросила она.

Аглая поджала губы, и я заподозрила, что в бесов она не верит. Это поняла и Марфа.

— Ученая ты слишком, барыня, оттого в тебе сомнений много. Ну да коли дозволишь, покажу. Водица-то святая есть?

Аглая нехотя поднялась и, коротко взглянув на женщину и сына, ушла на кухню.

— Марфа Семеновна, ты в самом деле собираешься бесов изгонять? — спросил Андрей Львович. — Батюшка не одобрит, что в его вотчину лезешь.

— Он не бесноватый, тут иное, — вздохнула Марфа. — К нему хотели нечисть подселить, да не получилось. Она уйти не может, вот и мучает ребенка, чего же он иначе в себя все толкает? Это нечисть так лазейку ищет. Мы мамаше ее покажем да приструним малость, а там уж барыня сама пусть решает, как дальше быть.

Вернулась Аглая, она поставила на стол бутыль с водой и демонстративно уселась на свое место. Марфа покачала головой и достала из своей сумы пучок чертополоха, свечу и икону. Свечу отдала хозяйке и велела:

— Разожги-ка, барыня, и лучше от лампадки.

Аглая закатила глаза, покосилась на красный угол, где лампада не горела, и снова вышла.

— Неверие, Надежда Николаевна, тоже грех, — обратилась ко мне женщина. — Ты умная и ученая в Петербурге, да только знания веры не заменят.

Глава 15. Злодейство

А потом мы отправились осматривать детей, чему я была несказанно рада. Во-первых, было интересно, как живут крестьяне прогрессивной барыни Тихомировой, во-вторых, после воскуривания трав банально хотелось на свежий воздух, пройтись, проветриться и привести мысли в порядок.

Поначалу мне всё понравилось.

Чистые дворы, в которых прогуливались курицы, ухоженные палисадники, убранные огороды, кисти рябин, заглядывающие в окна, собаки, провожающие прохожих внимательными настороженными взглядами…

Поскольку в полях была еще страда, то народу в деревне было немного, только старики и дети, которые не могли в силу возраста и немощности работать физически. Именно они и следили за младенцами, которых мы прибыли осмотреть.

И начать осмотр Андрей Львович предложил с нововведения Аглаи Ильиничны. После случая со свиньей, отгрызшей ухо ребенку, Тихомирова устроила нечто вроде деревенских яслей. Велела огородить дом молодой вдовы частым забором — чтоб ни собака, ни свинья не забрели. Двор засеяли травой, поставили навес с беседкой. И объявила: все, у кого дети до трех лет, могут отдавать их на время работ под присмотр вдовы. Помогать ей должны были старики и дети постарше — по очереди.

Когда мы пришли в эти «ясли», то застали там старика и двух старых бабок, что следили, чтобы ватага «ясельников» не выбралась из загончика.

В принципе, это было разумно, у них там было даже что-то вроде детской площадки — качели-балансиры, песочница, ящики с деревянными игрушками, которые вырезал сидевший в беседке старик.

Смущал только вид детей. То, что они были босиком, меня не удивило, лаптей хватает примерно на неделю активной носки, так что поди-ка наплети запас на всю семью. Но эти дети были слишком спокойными, скорее даже квелыми. Вид у них был настолько болезненный и изможденный, что я предположила, что они массово подхватили инфекцию. Собственно, минус такой организации именно в этом — если заболеет один, то сразу возникнет цепная реакция.

Но осмотреть детей мне не дали, нас встретила хозяйка дома — совсем молодая девушка Ульяна, которая осталась одна с сыном и согласилась работать заведующей детским садом, потому что за это односельчане платили ей продуктами и вещами, и проводила нас в дом.

Судя по всему, как и заверял Андрей Львович, здесь тщательно следили за чистотой в избах. Пол был чисто выметен, лавки и столы выскоблены, в печурках стояли горшки и чугунки с горячей водой. Люльки были подвешены на длинных жердях и накрыты пологами из редкой ткани. На заднем дворе я приметила, что сохли развешенные холстины, в которые вместо пеленок заворачивали младенцев, а в сенях в корытах отмокали испачканные тряпицы.

— Вот, Андрей Львович, всё, как вы говорили, — рассказывала и показывала свое хозяйство молодая мамочка. — Метем по нескольку раз в день, всё щелочной водой моем, рожки кипячу, от мух и дурных глаз детей берегу, да только всё одно хворые они. А Ванечке моему, видать, совсем недолго осталось, вслед за отцом уйдет. Да гляньте сами.

Она подошла к люльке и достала оттуда ребенка.

Тихий, обреченный плач пронзил воздух. Не крик младенца, требующего внимания, а тонкое, измученное нытье, от которого что-то сводило внутри нехорошим предчувствием.

Ульяна положила сына на выдвижной стол буфета, к которому были приколочены бортики, и распеленала его. Взглянув на крошечное тельце, я поняла, что дело плохо.

Ребенок, которому было почти три месяца, выглядел как высохший эмбрион. Кожа, туго натянутая на тонкие косточки, приобрела землистый, пергаментный оттенок, сквозь который отчетливо проступали синеватые вены. Ручки и ножки были тонкими, как прутики, лишенными детской пухлости. Я видела, как неестественно широко раскрыты его глаза, а зрачки были расширены, не реагируя на движение моей руки, призванной проверить их реакцию.

— Тише, мой хороший, тише... – шептала молодая мамочка, ласково гладя сына, пока я осматривала его.

Никакой температуры, которая могла бы указывать на инфекцию, ни признаков воспаления. Но при этом странная вялость. Даже слабые движения ручек казались замедленными, словно через толщу воды.

— Аппетит у него есть? — спросила я, стараясь не выдать тревоги, которая уже принялась грызть меня изнутри. Я видела, понимала, что с ребенком что-то не так, но без анализов определить, что именно… Согласится ли мамочка, если попросим взять у ребенка кровь? При больнице лаборатория самая примитивная, тут бы к химикам напроситься, но их куратор тот еще жучара оказался, откажет ведь.

— Берет грудь, сосет. Но сил все равно нет. Бледный такой стал, будто совсем без крови, — девушка указала на крошечные, едва заметные точки на коже, будто мелкие кровоизлияния. — И спит все время, а как проснется, то тужится, будто ему больно...

Я приложила стетоскоп к груди младенца. Сердцебиение было частым, неровным, словно птица, задыхающаяся в клетке. Аритмия? Плохо.

— Андрей Львович, боюсь, что нам надо будет ребеночка и маму под наблюдение забрать. И анализы, может быть, какие-то есть?

— Всех забирать что ли будем? Другие ничем не отличаются, — хмуро заметил мужчина, кивнув еще на четыре люльки, подвешенных к матице. — Слушайте, а может тут тоже нечисть?

Он искоса взглянул на нашу штатную ведьму, которая, едва взглянув на ребенка, потемнела лицом и ходила по избе, внимательно заглядывая в каждый уголок.

Глава 16. Допрос

Поликарп Савельевич — так звали городового, который явился в больницу допрашивать нас с Андреем Львовичем и Марфой.

— Так, значит, Марфа Семеновна мешочек достала и сказала, что в нем белена, — начал высокий грузный мужчина в кителе, расхаживая по трапезной. — А кто-то видел, что она мешочек именно с полки достала, а не с собой принесла?

— Нет, но… — попытался вмешаться Андрей Львович.

— Значит, так и запишем: госпожа Свешникова неизвестно откуда достала мешочек с травяной смесью и принялась утверждать, что там ядовитый сбор, — перебил городовой. — Запиши, Парамон.

Урядник, которого я уже встречала при осмотре тела студента, старательно писал.

— Мамочка признала, что это был сбор, который ей дала женщина по имени Гликерия для улучшения лактации, — все же возразила я.

— Но об этом мы знаем только с ваших слов, — возразил полицейский.

— Вы можете спросить Ульяну, — сказала я, ни на что особо уже не надеясь. Ясно же, что полиция опять не хочет ничего расследовать.

— Непременно спросим, — важно кивнул мужчина. — Но пока мы опрашиваем вас. Так что там дальше произошло?

— Женщины пили этот отвар, — обреченно сказал Андрей Львович.

— Сами видели? — с азартом спросил городовой, вперившись в нашего педиатра взглядом.

Тот молча покачал головой.

— Так и запишем: господин доктор предполагает, что сбор был употреблен внутрь. Парамонов, пишешь?

— Да, так и пишу, — отозвался урядник, старательно выводя буквы.

— Можно я работать пойду? — не выдержала я. — Все равно вы сами придумываете, что было и чего не было.

— Барышня Мезенцева, вы опять не хотите сотрудничать со следствием? — в дверях трапезной стоял Белозеров.

Мужчина опирался одной рукой на косяк, другой ерошил свои непослушные вихры и при этом насмешливо улыбался. И была в его позе какая-то расслабленность, будто он так, мимо проходил и решил заглянуть на огонек. Это окончательно вывело меня из себя.

— Это полиция не хочет сотрудничать со мной, а держит нас здесь непонятно зачем. А мне пора малышей проведать, не просто, знаете ли, из младенцев отраву выводить. И кстати, если хоть один ребенок не выживет, я в заключении я укажу, что это было отравление. И тогда вам точно будет не отвертеться от расследования. Я в столицу напишу!

— Надежда Николаевна, ну что вы сердитесь? Что тут у вас случилось? устало спросил исправник, проходя к столу, и я поняла, что на косяк он опирался не для того, чтобы покрасоваться, как мне вначале показалось, а потому что действительно едва стоит на ногах от усталости.

Но я все равно уже была на взводе. Устал — иди отдохни и не мешай другим. А то стоит тут, улыбается.

— Ничего, все прекрасно, — пробурчала я. — Какая-то зараза травила мамаш и младенцев, а ваши сотрудники вместо того, чтоб задержать мерзавку, только наше время тратят. И ваше тоже. Можно подумать, они без вас не справятся. Шли бы вы, Михаил Аркадьевич, отдыхать, — добавила я в конце, выпустив пар.

Полицейский удивленно приподнял бровь.

— Выглядите уставшим, — пояснила я, сама удивляясь несвойственному мне желанию позаботиться о мужчине. — В общем, мне надо детей проверить.

И я сбежала в палаты к малышам и их мамочкам, которых загнала к нам Аглая Тихомирова. Она, когда узнала, в чем проблема, сразу отправила за мамашами, полицией и Гликерией, женщину заперла у себя, а нам организовала подводы, чтобы отправить всех в больницу. Тут нас встретили с некоторым удивлением, но разместили в карантинной зоне, а Илья Семенович даже сам вызвался сделать лабораторные анализы крови и молока.

Вот только что дальше? Ну знаем мы, что детей травили беленой, но много ли можем в этих реалиях? Не кровь же им в самом деле пускать, как Илья Семенович предложил… И вместо того, чтобы думать, чем я еще могу помочь малышам, я почти час выслушивала ерунду типа «А вы сами видели?» и «Так и запишем».

Ладно, это я просто злюсь на свою беспомощность и полицейских не люблю. Проверила состояние мамочек и ребятни, попросила Настю, которая сегодня дежурила, обеспечить их теплым питьем и собралась было пойти к аптекарю, чтоб узнать, что у него есть из сорбентов и подобрать аналог Регидрона.

Но меня перехватил Белозеров.

— Надежда Николаевна, я вас искал вообще-то. Присядем?

Ну и куда я его дену такого измученного?

— Пойдемте к Якову Илларионовичу, попросим у него кофию и конфект, — предложила я. — Хотя нет, вам наверное лучше шоколаду выпить.

— В аптеку, значит, меня приглашаете. А ведь это я вас должен куда-нибудь зазывать, — улыбнулся мужчина.

— Хорошо, пригласите. Потом как-нибудь. А сейчас-то вы ведь по делу пришли?

— Так точно, госпожа лекарка! — Мужчина принял военную выправку и щелкнул каблуками, шутливо демонстрируя свою удаль. — Вы невероятно догадливы.

— А еще я сладкого хочу. Про конфекты это намек был, — взяла я щеголя под руку и повела в царство аптекаря. Ну а где еще найти все современные достижения пищевой, химической и парфюмерной промышленности, как не у него? — Так что хотели узнать, Михаил Аркадьевич?

Глава 17. Бомбистка?

Акакий Матвеевич Лукшин был тем самым начальником полиции, про которого Белозеров говорил. Грузный, с одышкой, багровым цветом лица и маленькими глазками-буравчиками, он сидел в потертом бархатном кресле и недовольно недовольно взирал на меня глазами-буравчиками.

— Госпожа Мезенцева, у нас есть неопровержимые доказательства, что вы были в сговоре с теми, кто устроил покушение на господина Белозерова. Нет смысла запираться, расскажите лучше сами. Вы устроили это из личной неприязни? Он угрожал вам, склонял к чему-то?

— Нет, я не причастна к покушению и не участвовала ни в каком сговоре, — повторила я в сотый раз.

— Возможно, господин исправник требовал от вас чего-то за пределами своей компетенции, поэтому вы затаили зло? — гнул свое полицейский.

— Нет, я не таила на господина Белозерова зла.

— Значит, вы были с ним в близких отношениях, но не предупредили о покушении. Это говорит о том, что вы узнали от него, что он вышел на след бомбистов, сообщили подельникам и промолчали, когда те решили его устранить, — рассуждал он. — Так и запишем.

— Я ничего не знала о бомбистах, не знакома с ними, ничего им не передавала, и господин исправник не делился со мной служебной информацией, — стояла я на своем.

Полицейский морщился и снова принимался убеждать:

— Госпожа лекарка, не усугубляйте. Нам доподлинно известно, что вы были в курсе: некоторые студенты работают над созданием бомбы. Вы даже помогали им. В ваших интересах сознаться — суд учтет чистосердечное раскаяние.

— Господин полицейский, я лекарка. Не могу оказать квалифицированной помощи в создании бомбы. Я могу лишь лечить.

— Именно вы лечили студиозусов, проводивших испытания бомбы. Этого не станете отрицать, надеюсь? Тогда они поделились с вами планами испытать ее на людях?

— Я лечила разных людей. Никто из них не пострадал от взрывного устройства. В картах болезней такого нет, — не сдавалась я.

Шел третий час допроса. У меня осталось одно желание — послать господина полицейского на обследование. Его глазки налились кровью, руки тряслись. Я всерьез опасалась инсульта. А мне совсем не надо, чтобы меня обвинили еще и в покушении на местное начальство — на меня и так тут все косо смотрят.

Странно: обычно мой дар остро реагировал на непорядок, требовал лечить. Здесь же молчал. Может, потому что нет открытой раны? Или болезнь от дурного характера не лечится? А может, я исчерпала дар на Белозерова? Зато с ним точно все будет хорошо — он в надежных руках.

Странное покушение. Или бомба недоработанная, или метатель не очень меткий. Белозерова расспросить не удалось — Марфа сразу ввела его в сон. Но явно тут работал не инженер Кибальчич. Эта бомба разнесла часть дома, исправника посекло обломками, от взрывной волны он успел укрыться за угол. Судя по всему, использовали порох, а студенты экспериментировали с нитроглицерином.

Обо всем этом я думала, пока меня допрашивали. Меня запугивали свидетельствами и доказательствами, но ничего конкретного не предъявили. Значит, в арсенале полицейских только слухи.

Я убеждена: бороться со слухами бесполезно, оправдываться — чревато. Поэтому оставалось только все отрицать.

Наконец мужчина устал и принялся обмахиваться мятым платком.

— Вы очень неблагоразумны, госпожа лекарка, — сказал он. — Идите в камеру и подумайте о том, что на рудниках вам вряд ли понравится. А вы там непременно окажетесь, если продолжите упрямиться.

— Хорошо, — согласилась я. — Обязательно подумаю.

Проблема в том, что понятия «презумпции невиновности» тут не было. Не полиция должна доказать мою вину, а я — свою невиновность. Единственный способ — поймать взрывателей и заставить их сознаться, что мы незнакомы.

А полиция искать преступников не любит, тем более что у них уже есть я. Мне припомнили все перепалки с Белозеровым и то, что я обвиняла его в нежелании расследовать смерть студента и отравление младенцев. Которое, к слову, так и не сдвинулось с места — подозреваемая сбежала, пока стражи везли ее в участок «для беседы».

Всё это ужасно злило. Беспомощность и неопределенность — то, что я особенно не люблю.

Ночь в камере на топчане человеколюбия не добавила, клопы убили остатки гуманизма. Поэтому, когда на следующий день меня снова повели к начальнику, желание было только одно — ругаться и проклинать.

Но, похоже, с этим справились и без меня. В кабинете были посетители — наша штатная ведьма и барыня Тихомирова. Они буравили Лукшина глазами, а тот сидел, чуть ли не забившись в угол.

— Что значит не можете найти отравительницу? — наседала Аглая Ильинична. — Да вы знаете, сколько народу пострадало? Я вам ее на блюдечке сдала, а вы по дороге потеряли? Налоги на ваше содержание я исправно плачу. Может, поднять в Земском Совете вопрос — зачем вы зря деньги получаете? Может, отделение упразднить, если работать не можете?

— Мы ищем, — мямлил чиновник. — Но у нас другие срочные дела. Вот, бомбистку поймали, — указал он на меня.

— Ты, сочинитель, коль людей не боишься, так Бога побойся, — вступила Марфа. — А тебе вся больница подтвердит: Надежда Николаевна ни с кем преступных дел не имела, к работе только приступила. На это личное поручительство Ивана Никодимовича есть. А коли лекарку не отпустишь, ко мне с грыжей своей не ходи — заговаривать не стану! Так и помрешь один!