Лекарь по зову...

Глава 1 Не тот шов.

Дождь за окном такси стекал по стеклу жидким оловом, стирая очертания незнакомого города. Азалия прижала лоб к прохладному стеклу, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Не волнение — она, хирург с семилетним стажем, не боялась новых вызовов. Это была усталость от самой себя. От бесконечных аппендэктомий, холецистэктомий, срочных дежурств в золотой час, когда город резал сам себя в ДТП. Ее руки, привыкшие спасать, жаждали не просто функциональности, а… гармонии. Или хотя бы иллюзии ее. Так она и оказалась здесь, на престижных курсах пластической хирургии, в тысяче километров от своего операционного.

Лекционный зал, куда ее привезли, напоминал стерильный белый куб. В центре стоял муляж торса с идеально проработанной «раной» на грудной клетке — учебный полигон для швов. Азалия, опережая расписание, уже облачилась в синие скрабы. Ее тонкие, сильные пальцы автоматически проверили инструменты: иглодержатель, атравматичную иглу, рассасывающуюся нить.

«Все то же самое, — подумала она, делая первый точный укол в силиконовую кожу. — Только цель другая. Не зашить, чтобы выжил, а зашить, чтобы не было видно».

Игла плавно пошла внутрь, вышла наружу. Петля, узел. Точность ювелира. Она погрузилась в ритм, в медитативный покой рутины. Шум зала, бормотание других ранних слушателей отступили. Остался только шелковистый шорох нити, скользящей через ткани.

Именно в этот момент пространство за ее спиной содрогнулось.

Не гром, не хлопок — именно содрогнулось, будто воздух был тканью, и кто-то грубо дернул ее за край. Азалия вздрогнула, и игла соскользнула, оставив неидеальный прокол. Она с раздражением обернулась.

И застыла.

В трех метрах от нее, посреди современного лекционного зала, стоял мужчина. Высокий, на голову выше самого рослого охранника у двери. Широкий в плечах, словно вытесанный из гранита. Одет он был в потертую, темную кожу и грубый лен, больше похожие на реквизит исторического фильма, чем на одежду. Из-под плаща виднелась рубашка, туго перехваченная широким ремнем. Но больше всего поражали две детали: водопад спутанных темных волос, падавших почти до пояса, и рукоять огромного меча, торчащая за его спиной.

«Съемки, — молнией пронеслось в голове Азалии. — Где камеры?»

Она огляделась по сторонам, ожидая увидеть ассистентов с софтбоксами или режиссера в кепке. Но вокруг были только такие же ошеломленные люди в медицинских халатах и два охранника, неуверенно двинувшиеся вперед.

Мужчина не смотрел по сторонам. Его взгляд, острый и дикий, как у хищника, выхватившего жертву из толпы, был прикован к ней. К ее рукам, все еще сжимавшим иглодержатель.

Он шагнул. Не бежал — двинулся с пугающей, неотвратимой плавностью. Охранник что-то крикнул, но его голос словно растворился в гуле нарастающей паники.

Холодная, обтянутая кожей ладонь с железной хваткой сомкнулась на ее запястье. Боль, резкая и неожиданная, заставила Азалию вскрикнуть. Инструменты с лязгом упали на пол.

— Отпустите! Что вы делаете? Кто вы такой?! — ее голос, обычно такой твердый у операционного стола, сорвался на визг.

Он не отвечал. Тянул ее за собой к стене, где секунду назад была лишь ровная поверхность, а теперь висела… дыра. Не дверь. Разлом в самой реальности, мерцающий, как марево в зной, сквозь который смутно угадывались очертания какого-то другого помещения, пахнущего дымом и сыростью.

Она упиралась, билась, царапала его руку свободной кистью, чувствуя под ногтями жесткую кожу.

— Я не та! Вы ошиблись! Я не та, кто вам нужен! — выкрикивала она отчаянно, бессвязно.

И вдруг он остановился. Резко, как будто наткнулся на невидимую стену. Его голова повернулась к ней. Впервые он разглядывал не ее руки, а ее лицо. В его глазах, цвета старого железа, мелькнуло нечто — замешательство, разочарование, ярость. Он всматривался так пристально, что Азалии стало физически больно.

— Ты… не она? — его голос был низким, хриплым, словно не использовался годами.

— Нет! — выдохнула Азалия, чувствуя, как слезы жгут глаза от унижения и страха. — Я врач! Я просто врач!

Железная хватка ослабла и разомкнулась. Он оттолкнул ее, почти швырнул. Она пошатнулась и ударилась спиной о муляж, едва удержавшись на ногах.

Казалось, на этом кошмар закончится. Что этот безумец исчезнет так же странно, как и появился. Но вместо этого его взгляд упал на одного из подбежавших охранников, слишком смелого, схватившего его сзади за плащ. В движении мужчины не было ни капли суеты. Он рванул плечом, плащ соскользнул, и в следующее мгновение меч был уже в его руке. Не слепящая сталь, как в кино, а матовая, темная, будто впитавшая в себя всю тьму.

Азалия зажмурилась, ожидая худшего. Раздался не звон стали, а глухой, влажный звук, который она знала слишком хорошо. Звук рассекаемой плоти.

Когда она открыла глаза, охранник лежал на полу, хрипя, с ужасной зияющей раной на плече. Кровь, алая и неприлично яркая на белом кафеле, быстро растекалась лужей.

Мужчина повернулся к ней. На его лице не было ни злобы, ни торжества. Только холодная, будничная необходимость.

— Зашей его, — бросил он, кивнув на раненого. Голос не допускал возражений.

В Азалии что-то щелкнуло. Паника, страх, непонимание — все это сгорело в одно мгновение под вспышкой профессионального инстинкта. Перед ней был не монстр и не актер. Перед ней был пациент. Умирающий пациент.

— Аптечку! Срочно! — крикнула она уже своим, командным тоном, заставляя вздрогнуть замерших в ступоре людей. Она сорвала с муляжа упаковку стерильной нити, нагнулась над охранником, пальцы сами нашли нужное положение. Мир сузился до раны, до сосудов, которые нужно лигировать, до краев, которые нужно совместить. Она работала молча, стремительно, отсекая всё лишнее. Даже мелькнувшая мысль «это же нападавший» не имела значения. Он был ранен. Она — врач.

Последний узел. Она перерезала нить и подняла взгляд. Мужчина все это время стоял и смотрел. Теперь в его взгляде читалось нечто новое — оценивающее, заинтересованное.

Глава 2

Пространство вокруг завертелось, загудело в ушах. Это было похоже на падение в лифте, длившееся всего секунду, но выворачивающее внутренности. Азалия зажмурилась от приступа тошноты. Когда тряска прекратилась и она осмелилась открыть глаза, она лежала на холодном, неровном каменном полу, а не на его плече.

Он стоял рядом, спиной к ней, и смотрел на что-то впереди. Его плащ чуть колыхался в странном, беззвучном потоке воздуха, исходившем от… от того самого разлома. Теперь он висел в пустоте темного подземелья (а это точно было подземелье – сырые стены, тусклый свет факелов где-то вдали) и медленно, словно затягиваясь, сужался, пока не исчез с тихим щелчком. Последняя связь с ее миром, с белым лекционным залом и охранником, которому она только что спасла жизнь, оборвалась.

Азалия отползла на несколько шагов, нащупывая спиной стену. Ее руки тряслись, но разум лихорадочно искал опору. Рациональное объяснение. Должно же оно быть.

Ее взгляд упал на сумку – ее собственную дорожную сумку из мягкой кожи, валявшуюся рядом. Она машинально потянулась и прижала ее к груди. Внутри – паспорт, телефон, кошелек, косметичка. Обычная жизнь, уместившаяся в один аксессуар.

Хорошо, что сумку прихватила, – пронеслась абсурдная, успокаивающая мысль. Отсюда позвоню. Сразу в полицию. И в консульство. Это же похищение, международный инцидент.

Она украдкой посмотрела на похитителя. Он что-то бормотал себе под нос, водя пальцами по воздуху там, где только что был портал. На его руке она разглядела странные синеватые узоры, словно татуировки, которые на мгновение слабо вспыхнули и погасли.

— Я… я все понимаю, — сказала Азалия, и ее собственный голос прозвучал незнакомо, слишком громко в этой тишине. — Вы… вы на съемочной площадке. Я не буду мешать.

Он медленно повернул голову. В свете далеких факелов его лицо казалось вырезанным из shadow.

— Вы случайно поранили человека, — продолжала она, набирая обороты, чувствуя, как эта версия становится все правдоподобнее. — Испугались скандала, суда. Я видела такое. Поэтому… поэтому вы так резко. Но это лишнее! Совершенно лишнее!

Она встала, отряхивая колени, пытаясь придать себе вид делового, понимающего профессионала, а не перепуганной жертвы.

— Вам нужен был хирург, чтобы все зашить и не оставить следов, да? Вы нашли его. То есть меня. Все меняет? Отлично. Я все сделаю. Аккуратно, чисто. Никаких рубцов, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. — И я ничего никому не скажу. Ни режиссеру, ни полиции, ни прессе. Молчок. Договорились?

Она даже попыталась изобразить что-то вроде улыбки. Сделки. Договор. Это был язык, который она понимала. Явки и поборы в больничных поставках, согласования с комиссиями – все через негласные договоренности.

Мужчина смотрел на нее. В его железных глазах не было ни понимания, ни насмешки. Был лишь тяжелый, утомленный взгляд человека, который слышит лай мелкой, не понимающей сути происходящего собачки.

— Договорились? — еще раз, уже почти с отчаянием, повторила Азалия.

Он резко развернулся и пошел прочь по узкому коридору, даже не удостоив ее ответом.

— Эй! Я с вами разговариваю! Куда вы? — она бросилась за ним, спотыкаясь о неровности пола. Сумка болталась на ее плече, глупо стуча по бедру.

Он не останавливался. Он просто шел, и Азалии, чтобы не потерять его в полумраке, пришлось бежать рысцой. Коридор извивался, пахло плесенью, сырой землей и чем-то еще – сладковатым и гнилостным, как старая повязка. Ее рациональная версия о съемках трещала по швам с каждым шагом. Ни камер, ни проводов, ни осветительных приборов. Только камень, тьма и звук их шагов.

Наконец, он остановился перед тяжелой деревянной дверью, окованной черным металлом. Без ключа, без стука – он просто толкнул ее плечом, и дверь с скрипом поддалась.

Он шагнул внутрь и жестом велел ей следовать.

Сердце Азалии бешено колотилось. Он покажет мне «актера», которого нужно зашить. Или реквизит. Сейчас я увижу гримерку, парикмахеров…

Она переступила порог.

И ее мир окончательно рухнул.

Это была не гримерка. Это была больничная палата, сошедшая со страниц кошмарного средневекового трактата. Вдоль стен на грубых топчанах, застланных грязной холстиной, лежали люди. Или то, что от них осталось. Повсюду были бинты, когда-то белые, а теперь в коричневых и багровых подтеках. В воздухе висел густой, удушливый запах – смесь крови, гноя, дыма и какого-то резкого травяного отвара, который не мог перебить первые два.

Азалия замерла на пороге, охваченная леденящим ужасом, по сравнению с которым страх в лекционном зале казался легким испугом.

Мужчина обернулся к ней. Впервые за все это время он что-то сказал, обращаясь непосредственно к ситуации. Его низкий голос прозвучал в гробовой тишине палаты, где стоны были приглушенными, а взгляды – потухшими.

— Вот они, — произнес он просто, как констатацию факта. — Мои пациенты.

И он вытащил из складок плаща ее иглодержатель и упаковку стерильной нити. Инструменты, украденные из другого мира, легли на его ладонь, холодные и беспомощные, как и она сама.

Рана на плече охранника, зияющая, но свежая и чистая, была детской царапиной по сравнению с тем, что она видела здесь. Это были последствия настоящих битв. Рубящие раны, колотые, рваные. Гангрена. Воспаления, от которых воздух звенел жаром.

Ее «договор», ее надежда на «съемочную площадку» испарились, как дым. Перед ней лежала жестокая, неприкрытая реальность, в которой не было места для звонков в полицию. Была только кровь, страдание и мужчина с мечом, который привел ее сюда, чтобы она делала то, что умеет.

Он смотрел на нее, ожидая. В его взгляде больше не было замешательства. Была только усталая, безжалостная необходимость.

Азалия медленно, как в трансе, сделала шаг вперед. Потом другой. Она не смотрела на него. Она смотрела на ближайшего раненого – молодого парня с бледным, восковым лицом и грубо перевязанным культей на месте кисти.

Глава 3

Ее пальцы, привыкшие к тончайшему капрону и стерильному латексу, теперь работали с грубыми, прокаленными над огнем бинтами. Каждый шов, наложенный в этом душном аду, был битвой. Битвой с инфекцией, с примитивными условиями, с собственным отчаянием. Она оперировала, чистила, ампутировала, движимая уже не страхом, а холодной, яростной профессиональной яростью. Яростью против этой бессмысленной бойни, против боли, наполнявшей палату. Ее инструменты, сверкавшие островки чужого мира, стали единственным лучом надежды в этом царстве тьмы.

Командир, чье имя она уловила как «Кайл» из уст одного из помощников, не отходил далеко. Он приносил то, что она просила: воду, тряпья, крепкий алкоголь вместо антисептика. Он без слов ставил факелы ближе, отгонял назойливых мух. Его молчаливое присутствие было не угрозой, а суровой гарантией: здесь ее приказ — закон.

И вот последняя повязка закреплена. Последний из тех, кого еще можно было спасти, погрузился в тяжелый, но не предсмертный сон. Тишина палаты, прерываемая теперь лишь ровным дыханием, была ее победой. Азалия отступила к стене, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место приходит дрожь истощения. Ее одежда была в пятнах, руки тряслись.

Именно тогда Кайл подошел к ней. Он не сказал «спасибо». Его железный взгляд оценивающе скользнул по утихшей палате, затем остановился на ней.

— Теперь, — произнес он глухо, — пойдем.

Он не повел ее к выходу. Он повел ее вглубь подземелья, через потайную дверь, скрытую за ковром, в небольшую, слабо освещенную келью. На узкой кровати лежала молодая женщина. Ее лицо было бледно и покрыто испариной, но черты — утонченны и прекрасны. А на плече, сквозь разрез тонкой ночной рубашки, зияла знакомая, немилосердно точная рана — та самая колото-рваная, которую Азалия зашивала охраннику в другом мире.

Рядом с кроватью, в простом, но чистом кресле, сидел мужчина. Его осанка, даже в состоянии полного изнеможения, излучала неоспоримую власть. Взгляд, полный беспокойства и боли, был прикован к лицу женщины. Азалия поняла это мгновенно, даже прежде, чем Кайл, склонив голову, произнес:

— Его Величество Император.
— Командор Кайл, — голос Императора был тихим, но в нем висела сталь. — Ты привел… ее? Тую, что исцелила стражника из иного мира?

— Да, государь. Точность раны… идентична. Только та была свежей, а эта… — Кайл не договорил, но Азалия видела: рана императрицы была в запущенном состоянии, края воспалены, начиналось заражение крови. В таких условиях даже в ее мире счет шел бы на часы.

— Ты уверен в ней? — Император поднял глаза на Азалию. В них не было ненависти, лишь тяжелая гора ответственности и бездонная тревога.

Кайл сделал шаг вперед, его тень накрыла Азалию.
— Я видел, как она работала. Видел ее инструменты. Видел, что она спасла там, откуда никто не возвращался. — Он повернулся к Азалии, и в его взгляде впервые появилось что-то, кроме усталой необходимости. Была тень апелляции. Почти просьба. — Это Агата, наша Императрица. Язва на ее ране — магическая отрава. Наши лекари бессильны. Ты… ты можешь сделать то же, что сделала там?

Весь ужас, вся ярость, весь профессиональный навык сконцентрировались в Азалии в одну точку. Она смотрела на бледное лицо Императрицы, на муку в глазах Императора, на суровую надежду в лице командора, который украл ее, чтобы спасти свою госпожу.

Она больше не думала о полиции. Не думала о возвращении. Она думала о ране. О яде. О скальпеле.

Она стянула с плеча свою сумку, уже затасканную и запачканную, но все еще — ее арсенал.
— Мне нужен самый крепкий алкоголь, что есть. Чистейшее льняное полотно. Кипяток. И все свет, что вы можете собрать в этой комнате. — Она подошла к кровати, ее голос звучал холодно и четко. — И удалите всех, кроме одного помощника. И… вас, командор. Вы будете держать свет.

Император, после мгновения колебания, кивнул. Его доверие было последним и самым тяжелым грузом.

Когда комната наполнилась светом десятка свечей и факелов, Азалия выдохнула. Она протерла руки остатками спирта из фляжки, взяла в дрожащие, но уже твердеющие пальцы иглодержатель.

Она посмотдела на Кайла, стоявшего у изголовья с факелом в руке, его лицо было подобно каменной маске.
— Вы сказали, что если я вылечу ее, то отведете к «Небесным вратам». Это… путь домой?

Он медленно кивнул, не отрывая глаз от лица Императрицы.
— Это путь. Обещание — долг.

Азалия кивнула в ответ. Договор был заключен. Но теперь это был не договор испуганной жертвы с похитителем. Это был договор хирурга. Ее плата — не молчание, а шанс на возвращение. Ее услуга — не сокрытие преступления, а спасение жизни.

— Тогда начинаем, — тихо сказала она, наклоняясь над раной Императрицы Агаты. Вокруг царила тьма подземелья, пахло кровью и надеждой, а в ее руках блестела сталь, пришедшая из мира, где не было магии, но было умение бороться со смертью до конца.

Глава 4

Азалия приказала, и подземная капелла превратилась в импровизированную операционную. Свет факелов и свечей отбрасывал пляшущие тени на стены, но руки Азалии, освещенные ярким лучом ее собственного телефона, включенного в режиме фонарика, двигались с холодной точностью. В сумке, среди профессионального инструмента, она нашла чудо: небольшую пластинку антибиотиков широкого спектра и упаковку мощных анальгетиков. Остатки из ее походной аптечки. Капли в океане по меркам ее мира, но здесь — возможно, единственный шанс.

Работа была адской. Ей пришлось иссечь некротизированные, пропитанные странным лиловым налетом ткани. Каждый разрез заставлял Императрицу стонать, даже в беспамятстве. Азалия работала почти вслепую, полагаясь на осязание и скудный свет. Кайл не шелохнулся, держа два факела высоко и прямо, как живой канделябр. Его лицо в свете пламени казалось высеченным из гранита, только в глубине глаз мерцало напряженное ожидание.

Император наблюдал из темного угла, и его тишина была громче любого крика.

Наконец, рана была очищена, промыта остатками алкоголя, сшита стерильными нитями из ее набора. Азалия растворила таблетку антибиотика в воде и с помощью Кайла, осторожно приподнявшего голову Агаты, влила ей в рот. Затем дала половинку обезболивающего.

— Вода. Только чистая. И менять повязки каждые несколько часов, — голос Азалии был хриплым от усталости. — И никаких их зелий и припарок. Только то, что я сказала.

Император молча кивнул. Его благодарность была слишком огромной для слов.

---

Последующие дни слились в один бесконечный цикл бдения. Азалия жила в крошечной смежной комнатке, не отходя от пациентки. Она дремала урывками, просыпаясь от каждого шороха, чтобы проверить пульс, температуру, состояние раны. Кайл приходил молча, принося воду, еду, чистые тряпицы. Иногда он просто стоял на пороге, его молчаливое присутствие — единственная постоянная в этом подземном хаосе.

На вторые сутки жар у Агаты начал спадать. На третьи — она открыла глаза. Мутные, невидящие, но живые.

Именно тогда, поздно ночью, когда Азалия меняла повязку при свете своего телефона, в дверях появился Кайл.

— Время уходит, — сказал он глухо, без предисловий. — Небесные врата — не просто портал. Они цикличны. Пик их активности — на рассвете через три дня. После они закроются. Надолго. Возможно, на годы.

Он сделал шаг внутрь, и его фигура заполнила дверной проем.

— Я дал слово. И я его сдержу. Но путь к Вратам опасен. Его сторожат не только твари извне, но и… те, кто не хочет, чтобы тайна Императрицы стала известной. Враги короны ждут любого шанса.

Азалия не отрывала взгляда от ровного дыхания спящей теперь Агаты.

— Она стабильна. Но слаба. Ей нужен еще недельный курс… которого у меня нет.

— У тебя есть то, что есть, — отрезал Кайл. — И у меня есть три дня, чтобы доставить тебя к Вратам. Мой долг перед тобой — вернуть. Но мой долг перед Империей… требует, чтобы она жила. — Он помолчал. — Закончи здесь. Научи их, что делать. Составь инструкцию. Но с рассветом послезавтра мы уходим.

Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:
— И береги тот светящийся артефакт. В темноте, что ждет нас впереди, он может быть ценнее меча.

Дверь закрылась. Азалия опустилась на стул, сжимая в потных ладонях корпус телефна. На экране, погасшем от экономии заряда, отразилось ее лицо — изможденное, с темными кругами под глазами, но с новым, стальным блеском в глубине зрачков.

Она посмотрела на спящую Императрицу. На чистую, почти затянувшуюся рану. Потом на свою сумку с крохами из другого мира.

Три дня. Чтобы завершить чудо. Чтобы написать руководство по выживанию на клочке пергамента. Чтобы доверить жизнь этой женщины людям, чья медицина застряла в средних веках.

И чтобы приготовиться к дороге домой, которая пролегала через самое сердце тьмы этого мира.

Она взяла перо и начала писать. Каждая буква давалась с трудом, но была выверена и точна, как шов. Доза, частота, признаки улучшения и симптомы осложнений. Пока она писала, в голове уже строился план: что взять с собой, как сохранить заряд в телефне, как использовать оставшиеся таблетки не только как лекарство, но, возможно, и как валюту или оружие.

Она закончила писать на рассвете. Положила листок рядом с кроватью Агаты. Потом открыла сумку и выложила на стол последнее: две таблетки антибиотика, три обезболивающих, рулон пластыря, маленькие ножницы.

Остальное — скальпели, зажимы, иглы — она аккуратно уложила обратно. Это был ее инструмент. Ее оружие. Ее пропуск домой.

За дверью послышались шаги. Время вышло.

Азалия вздохнула, погасила фонарик на телефоне и поднялась. Ее путь лежал из этой душной комнаты спасения — в холодные, неизвестные туннели, ведущие к Небесным вратам. К обещанию. К дому.

К финальной битве, где ставкой была уже не чужая жизнь, а ее собственная.

Глава 5

Глава: Долг, данная клятва и свет из иного мира

Впервые он увидел её в тот миг, когда пространство в старом зеркальном зале содрогнулось и выплюнуло нарушительницу. Она лежала на холодном камне, в странной, облегающей и немыслимо тонкой одежде цвета ночной сини. Её сумка валялась рядом. В руке она сжимала какой-то маленький мерцающий прямоугольник.

И Кайл, привыкший к красоте придворных дам, к утонченности Императрицы, на миг застыл. Это была иная красота. Красота невиданного зверя или павшего ангела. Лицо — резкое, с высокими скулами и тонкими бровями, искаженное шоком, но всё равно совершенное в своей чужеродности. Волосы, темные и длинные, беспорядочно падали на лоб. И глаза… Когда она подняла их, встретив его взгляд полный ужаса и ярости, он увидел в них не драгоценные камни, а сталь. Сталь и бездонную, холодную глубину чужого неба.

Но поразила его не столько красота, сколько то, что случилось дальше. Когда его люди притащили раненого стражника, того самого, что стоял на посту у зеркал, и бросили его к её ногам, её лицо изменилось. Страх отступил, будто его смыло ледяной волной. В её движениях не осталось ни грамма нерешительности. Она рванулась к раненому, её пальцы, тонкие и быстрые, уже летали над страшной рваной раной, оценивая, анализируя.

И потом… потом было шоу холодной, бездушной магии. Но не магии его мира, не со взмахами рук и заклинаниями. Это была магия тишины, концентрации и блестящей стали. Он видел, как её инструменты, непохожие ни на что из известного ему, рассекали плоть, сшивали её, останавливали кровь. Она работала в луже крови, не обращая внимания на грязь, её лицо было сосредоточенным и страшным в своей отрешенности. Это была не целительница, творившая благо. Это была хирург, ведшая безмолвную войну со смертью. И она выиграла.

Именно тогда в его голове созрел безумный план. Императрица умирала. Их лекари разводили руками, бормоча о «неизлечимой магической гнили». А здесь, перед ним, была женщина, только что победившая идентичную рану.

Он взял её. Жестоко, без объяснений. Он закутал её в плащ, чтобы скрыть её невероятную одежду и лицо, которое нельзя было забыть. Он отдал приказ своим самым верным людям — тем немногим, кому можно доверять в осажденной цитадели: «Ни слова. Никто не должен знать, откуда она. Для всех она — молчаливая целительница из дальних земель, нанятая мной. Её внешность — наша тайна и её защита».

Он знал, почему. Враги Империи, те, что устроили покушение на Агату, были безжалостны и изобретательны. Женщина, способная исцелить «неизлечимое», стала бы для них первостепенной мишенью. Её либо попытались бы украсть, чтобы выпытать секреты её «магии», либо убили бы, чтобы лишить Императора последней надежды. Её странность, её красота, её сила — всё это делало её смертельно интересной.

Потом, в душной палате, где она спасала его солдат, он наблюдал. Он видел её ярость, её истощение, её непоколебимую волю. И что-то в нём, очерствевшем за годы войны и службы, дрогнуло. Это не была жалость. Это было… уважение. И огромная тяжесть сделки, которую он предложил.

Объяснение Императору было кратким и жестким, как удар меча.
Он стоял в тронной зале, опустив голову, но не склоняя колен.
— Государь, женщина, которую я привел, — не из нашего мира. Она прошла сквозь Небесные врата. Она — говорит что она, хирург. Её методы чужды, но они работают. Я видел. Она спасла солдата с точно такой же раной, как у Её Величества.
Император вглядывался в него, глаза полные боли и подозрения.
— И чего она хочет? Золота? Земель?
— Она хочет вернуться, — просто сказал Кайл. — Домой. Через те же Врата.
— И ты обещал ей это.
— Да. Я дал слово. «Исцели Императрицу, и я отведу тебя к Вратам». Это был договор. Её услуга в обмен на мое обещание.
Император молчал. Гнев, отчаяние, надежда боролись в нём.
— Ты ставишь её возвращение выше возможной нужды в ней здесь? Она может понадобиться снова!
Кайл поднял голову, встретив взгляд своего повелителя.
— Государь. Я — Командор Императорской гвардии. Мой долг — защищать Империю и корону. Я украл её, чтобы спасти Императрицу, потому что это служит долгу. Но я также — рыцарь. Мое слово — это всё, что у меня есть. Если я нарушу его ради удобства, даже ради безопасности Империи, кем я тогда буду? Человеком, чьему слову нельзя верить. Оружием без чести. — Он сделал паузу, его голос стал тише, но твёрже. — И она… она не солдат. Не рабыня. Она воин, но её поле битвы — иное. Удерживая её здесь силой, мы не получим союзника. Мы получим пленника, чья воля сломается, а с ней исчезнет и её дар. Она вылечит Агату. И я отведу её к Вратам. Потому что я дал слово. И потому что это правильно.

В ту ночь, когда он вел её через потайные ходы, он чувствовал тяжесть этого слова на своих плечах. Он охранял её не только от внешних угроз, но и от любопытства своих, от алчности придворных, от страха суеверных. Он скрывал её светящийся артефакт, её странные инструменты, даже звуки её чужой речи.

И теперь, когда он стоял у порога, давая ей последние три дня, он смотрел на её согнутую спину, на дрожащую руку с пером. Он видел не просто ключ к спасению Агаты. Он видел женщину, которая, оказавшись в аду, не сломалась, а принялась в нём приказывать. Которая платила за свою свободу не лестью или хитростью, а мастерством и кровью.

Он сдержит слово. Он проведет её через адские туннели к Вратам, даже если для этого придётся проложить дорогу через горы врагов. Потому что это был его долг. И потому что где-то в глубине души, закованной в сталь дисциплины, ему хотелось, чтобы этот свет из иного мира — этот свет ярости, мастерства и чести — не гас в темноте его мира, а вернулся туда, откуда пришел. Целым и невредимым.