Леона. На рубеже иных миров

Глава 1

Заходи, путник! Добро пожаловать в земли Сольмении.

Здесь каждый знает — остерегайся незнакомых водоемов после захода солнца и уважай Лешего, коли не хочешь заплутать в чащобах. Здесь домовые не миф, а кикиморы — одичавшие духи, ставшие нечистью. Здесь Ворожея может увидеть грядущее, заглянув в полотно Многоликого. Здесь ведунья может выторговать у Мары еще несколько лет жизни для угасшей души и вытянуть ее из нави. Здесь порой исчезают люди, и виной тому не волкодлаки, как считают суеверные селяне...

Заходи, путник, но будь осторожен на своем пути.

Глава 1

— Ма-а-ма! Нет, отпустите ее! Ма-а-мочка-а!

Не укрыла беглянок ночная пуща. Не успела.

Худощавый мужик растянул сухие губы в победном оскале.

— Попалась, мерзавка! — довольно процедил он и, с предвкушением оглядев дергающуюся в его руках молодую женщину, повернул голову в сторону своих спутников. В глазах его сверкнуло злорадное ликование, и по неказистому лицу расползлась грязная ухмылка.

Пропахшая конским потом ладонь легла на лебединую шею пленницы. Душить ее он не собирался, нет, лишь припугнуть, нагнать страху на боярскую женку — пущай поймет свое положение, глядишь, станет посговорчивее муженька.

В следующий миг пленница резко двинула локтем назад, и худощавый болезненно содрогнулся, на краткое мгновенье ослабив хват. Боярыня рванула вперед. Но едва сделала пару шагов, как мужик успел перехватить ее, дернуть назад и заломить тонкие руки ей за спину. Он жестко прижал пленницу к себе и схватил грязными пальцами за горло.

Женщина напряженно замерла.

Невдалеке испуганно всхлипнула девятилетняя девочка. Одетая лишь в ночную тонкотканую рубаху и легкие черевички, она беспомощно стояла на границе леса и с ужасом смотрела на схваченную маму.

— Ишь как притихла, — прогундосил один из нападавших, жадно разглядывая пленницу. Четверо его подельников заржали.

Пьянящее чувство власти над боярыней кружило им голову. Прекрасная ликом, статная молодая женщина сейчас была лишь загнанной добычей кучки упырей.

Худощавый грубо перехватил пленницу за лицо, жестко впиваясь острыми пальцами в мягкие щеки, и с усилием повернул к себе. Медленно, наслаждаясь ее бессильной ненавистью, мужчина склонился к самому уху сопротивляющейся жертвы. Сальные рыжие патлы скользнули по ее лицу. Кожу обдало горячим дыханием.

— Поверь, боярыня, тебе у нас понравится... — прошептал он и, гнусно ухмыльнувшись, неспешно провел носом вдоль тонкой шеи, с показным наслаждением вдыхая запах женского тела.

Пленница едва не задохнулась: то ли от смрада, то ли от накрывшей ее волны ненависти и омерзения. К горлу подкатил горьковатый комок. С трудом сдержав рвотный позыв, она вновь попыталась вырваться. Да сумела таки извернуться, укусила патлатого за ладонь.

— От дрянь! — разъяренно прошипел он.

Лицо его покраснело, исказившись яростью: узкие ноздри раздулись, побелел неровный рубец на левой щеке, вытаращились налившиеся бешенством жуткие двухцветные глаза. Со стороны его вид мог бы показаться смешным, не пугай своим безумием и нескрываемой жаждой причинить боль.

В приступе нахлынувшего гнева он резко ударил взбрыкнувшую пленницу под ребра. Дыхание ее сбилось, и женщина надломленно согнулась, едва не потеряв сознание от жгучей боли.

Тягучее извращенное удовольствие разлилось по его телу. Наслаждаясь истязанием, мужик еще крепче сжал руки непокорной бабы, болезненно врезавшись грязными ногтями в чувствительные изгибы локтей.

— Мама! — в ужасе закричала перепуганная девочка с красным от слез лицом. — Перестаньте! — взмолилась она. — Не трогайте ее!

Лишь на пару ударов сердца отвлеклись лиходеи на отчаянный детский крик, но пленнице хватило и этого краткого мгновенья. Молясь родным и местным Богам, чтобы у нее получилось, она скосила глаза вниз и, прикинув расстояние, со всей дури ударила пяткой в колено державшего ее мерзавца. Нога мужика выгнулась, и он, не ждавший такого от тощей боярской женки, потерял равновесие. Немедля боярыня вывернулась из стальной хватки и, довершая начатое, резко продавила его ногу до самой земли, завалив того на влажную редкую траву. И, подобрав подол платья, рванула вперед.

Но не сумела беглянка сделать и пары шагов, как успевший развернуться мужик внезапно ударил ее ногой, подсекая и роняя наземь. Быстро навалившись сверху, он вдавил свою добычу в мокрую землю и, болезненно сжав волосы на затылке, рывком дернул ее голову назад. Он наклонился как можно ближе и зло чеканя слова, выплюнул в ее искаженное ненавистью лицо:

— Ты доигралась, курва.

Мужик поднял взгляд на своих спутников. Те с гнусными ухмылками на лицах потешались над разыгравшимся зрелищем: не ожидали они, что изнеженная боярыня эдакой вертлявкой неугомонной окажется.

— Взять ее выродка! — зло велел им худощавый.

Один из головорезов повернулся в сторону девчонки, с ужасом застывшей среди деревьев в паре саженей[1] от них, наклонился и, осклабившись, издевательски протянул:

— Цыпа-цыпа-цыпа.

Так, словно приманивал курицу.

Глава 2

Глава 2

Ее разбудило давящее желание облегчиться. Едва она пришла в сознание, как в нос ударил резкий запах трав, пыльцы и теплого смолистого дерева.

Девочка медленно разлепила глаза — вокруг оказалось темно. Лишь тонкая полоса света, пробивающаяся из-под полога в противоположной части закутка, позволяла не утонуть во тьме окончательно. Благо, после долгого сна глаз быстро приноравливается к сумраку. Она моргнула раз-другой и смогла осмотреться.

Она, вся покрытая мокрыми повязками с чем-то темным и резко пахнущим, лежала в крохотной узкой комнатке, едва ли больше той кладовой, где их старенькая ключница хранила чистильную утварь. Постелью девочке служила огромная, застеленная мягкой периной и тонкою простынею куча сена. Комнатка была настолько маленькой, что ложе занимало едва ли не треть всего свободного пространства, да так, что девочка едва не упиралась макушкой и носками в шероховатые бревенчатые стены. Сбоку же ее пригревала от чего-то теплая и единственная здесь каменная стенка.

Вокруг все было увешано полками, заставленными всевозможными баночками из темного стекла, узкими бутыльками и глиняными горшочками. На пузатых сосудах и плоских стеклянных бутыльках виднелись начертанные белым угловатые знаки, напоминающие какие-то чудны́е буквы. От полки к полке и вдоль толстых деревянных балок, под потолком, растянулись веревки с привязанными кривыми кореньями и пучками еще свежих благоухающих трав. А прямо над ней висели связки тоненьких веток с молодой листвой.

Девочка наморщила лоб, вновь прикрывая глаза, и постаралась сообразить, как тут очутилась. Как же это она не почувствовала, что ее перенесли?.. Она бросила взгляд на пробивающийся из-под полога свет. Кажется, уже день... А значит… Мамочка! Она должна быть уже здесь! Девочка взволнованно представила, как сейчас войдет мама, обнимет ее, и они вместе поедут домой. А в саду их встретит уставший, но целый и невредимый тятенька[1]. Внутри что-то встрепенулось, а на душе стало так тепло, что девочка невольно улыбнулась, чувствуя, как сжимается от предвкушения нутро. Тятя наверняка уже изловил и строго наказал негодяев. Это он еще не знает, что они обижали маму… Но вот они вернутся, и она все ему расскажет!

Она пошевелилась, пытаясь встать с постели. Но, едва приподнявшись, тут же рухнула обратно с еле слышным болезненным стоном. По телу прошла волна тупой боли, вызывая тошноту, и к горлу подкатил ком желчной горечи.

Холщовый полог сдвинулся, и, тут же позабыв о своей боли, девочка радостно замерла. Но в проеме, к ее огорчению, показалась вовсе не мама, а незнакомая старая женщина…

— Ну, что ты, дитятко, очухалась? — мягко спросила она и полностью сдвинула полог, впуская в комнату солнечные лучи.

Дневной свет пролился в полутьму закутка и болезненно ударил по глазам. Девочка резко зажмурилась. Она ощутила, как прогнулся край тюфяка, а следом, проморгавшись и утерев заслезившиеся глаза, смогла и рассмотреть присевшую рядом женщину.

На ее приятном светлом лице глубокими морщинами прорезалась сочувственная озабоченность. Осторожно приподнимая тряпицы, она заглядывала под них, хмурилась и тихонько опускала обратно.

Женщина была худа. Но то была не болезненная старческая худоба, что присуща тем, кто уже усыхает, почти отмерив свой век. Нет. От незнакомки веяло здоровой статью и жизнью. Увидев ее со спины, никто бы и не подумал, что перед ним не юная дева, а почтенная старая женщина. И лишь туго собранные на затылке волосы могли выдать возраст. Некогда они, видно, были темные, но теперь, на пробивающемся в комнатку свету, все же было видно, что они давно уже блестят сединой. А только назвать ее старушкой у девочки все равно не повернулся бы язык — слишком уж ясный и глубокий взгляд, слишком прямая спина и уверенные движения. Конечно, ей и раньше приходилось встречать старушек, но выглядели те совершенно иначе. Та же старенькая ключница Третьячка — она была горбатенькая и кругленькая, как горшочек, и ходила медленно-медленно, все повторяя: «Умилушка, обожди уж старуху. Не поспешаю я за тобою».

Одежда незнакомки была проста — обычная светлая рубаха да темно-зеленая понева[2]. Но незамысловатое, на первый взгляд, одеяние украшала витиеватая вышивка, что карминовой змейкой бежала по горловине и рукавам рубахи и скрывалась под широкими серебряными запястьями[3], плотно обхватившими руки женщины.

Внимательно осмотрев повязки, женщина встала.

— Щас я, деточка, полежи еще, — сказала она и вновь скрылась за пологом, чтобы мгновением позже вернуться с небольшой плошкой, наполненной пахучей, исходящей паром жидкостью.

— Ну-ка, выпей. Только гляди, пей осторожно, не обожгись, — мягко сказала она, усаживаясь на перину рядом с ребенком, и протянула плошку[4] с отваром.

Девочка постаралась приподняться, но тело вновь прошибло болью, и она, болезненно скривившись, рухнула обратно.

— Давай-давай, ты уж постарайся, тебе попить надо. Ну-ка, я подсоблю, — женщина осторожно помогла девчушке сесть и подложила ей под спину подушку. — Вот так вот, давай-ка пей.

Она слегка наклонилась вперед, так, что на груди качнулась угловатая подвеска из темного металла, и поднесла плошку поближе, приложив ее к губам девочки.

В нос ударил резкий чуть горьковатый травяной запах. Она осторожно сделала небольшой глоток и тут же закашлялась.

— Ну-ну, давай пей, тебе надо сил набираться, легкое ли это дело с хворью бороться да раны залечивать.

Глава 3

Глава 3

В закуток вошел высокий худощавый мужик. И по комнатке разнесся тошнотворный запах прогорклого пота.

Сапоги ищейки были облеплены комьями высохшей грязи, а одежда замусолена и покрыта пятнами дорожной пыли. Рубаху он носил диковинно, не как правильные мужики, а заправив ее полы под широкий пояс узких портов, обвешанных оружием. На левом бедре у него змеей свернулась длинная плеть, на конце которой блестело металлическое острое жало. Выше, прямо под рукой, торчала рукоять ножа. По другую сторону за пояс был воткнут черный кистень с граненым звездчатым билом. И, судя по не до конца вычищенным с него темным пятнам, он еще совсем недавно был в бою…

Черты лица у вошедшего были резкие, отталкивающие. Сквозь редкие рыжие волосенки, спадавшие на лицо длинными сальными паклями, виднелся глубокий рваный рубец, пересекающий небритую щеку от левого глаза до самого уха. Неровно сросшаяся багровая отметина даже при беглом взгляде вызывала отвращение.

Но самым пугающем в его облике была не она и даже не оружие, нет. Это были глаза: — один — блеклый, словно обесцвеченный, а второй — угольно-черный, как самая темная бездна, и оба его жутких глаза лихорадочно блестели, таращась прямо туда, где замер бледный ребенок.

Еще сильнее в голове девочки зажужжал неясный пчелиный гул, разбегаясь по коже мелкими разрядами. Крик застрял в горле твердым комом. Сперло и без того неровное дыхание. И лишь сковавшее девочку ледяное оцепенение уберегло ее от того, чтобы не разразиться горькими рыданиями.

Преследователь же вел себя так, словно и не видел ребенка. Положив ладонь на черную рукоять плети, он медленно скользил взглядом по комнате, пристально осматривая небольшой закуток, но внимание его ни разу не задержалось на Леоне. За мужчиной, шаркая потяжелевшими ногами, вошла Ружена. В комнатке еле хватало места — сделай он шаг-два в право и наткнулся бы на соломенную постель с замершей девочкой.

— Милок, ты хлядь сюды, — сказала вошедшая за ним Ружена.

Мужчина обернулся, и Добролюб, до того тихо сидевший рядом с Леоной, вдруг исчез, чтобы через секунду появиться сидящим меж глиняных горшочков на одной из настенных полок. Домовой быстро наклонился вперед и протянул руки к голове незваного гостя. А в следующий миг недруг застыл, остановив на женщине опустевший взгляд.

Ружена коротко посмотрела на сосредоточенного хмурого домового и убрала за пазуху раскрытый крохотный мешочек с мерцающей пылью, который было успела достать и поднять так, словно собиралась осыпать гостя его содержимым.

— Ну слушай, паршивец, — жестко проговорила она, пристально глядя в остекленевшие глаза мужика. — В избе девочки нет. Ты ошибся. Чутье тебя дальше тянет, к деревне. И ты с ним согласен — ты и сам подозреваешь, что она пошла бы к людям. На кой ей прятаться у одинокой бабки в лесу. Ты заберешь своих прихвостней и пойдешь с ними вдоль реки. У берега вы найдете ее следы и оборванный о ветки на круче лоскут одежд. Ты и сам знаешь, что это может значить. И чтобы увериться в том, что ребенка уже нет в живых, ты решишь ехать дальше, вниз по течению. За деревней, на берегу, вы наткнетесь на ее разодранную окровавленную рубаху и волчьи следы. Кровь, ты, немедля проверишь и убедишься, что она принадлежит Леоне. И пусть все твои услышат — это кровь девочки. Она упала в реку, не справилась и утонула, а выброшенное на берег тело задрали и растащили оголодавшие с зимовки волки. На этом все. Леона для вас мертва, ваши поиски окончены.

Ружена сделала домовому знак, и тот, еле шевеля губами, что-то тихо прошептал, дунул мужчине в лицо и исчез.

— Ты хлядь, говорю, травок-то сколь у меня. Вона и венички для баньки висят. Похляди, какие венички-то добротные. Сама собирала да захотавливала, лечебные они. Найдешь дочку-то, так захаживайте ко мне, когда воротиться-то соберетеся. Я-то уж старая, уж и больно мне одиноко тута, а я вам и баньку затоплю, и пирохов напеку, и соленица из похреба достану, — продолжала говорить Ружена со стариковским добродушием в голосе, поразительно выделяющимся в сравнении с тем, что произошло мгновением раньше.

— Черт бы побрал твои травки, — оторопело пробормотал мужик и, бросив раздраженный взгляд на знахарку, быстро вышел из комнаты.

Послышался глухой стук удаляющихся шагов. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Слышно было, как он сбежал по крыльцу и окрикнул своих. Они о чем-то недолго переговаривались. Стоявшие во дворе лошади возбужденно заржали, а затем до слуха Леоны донесся удаляющийся стук копыт. Ружена все это время была неподвижна и, хмурясь, глядела в пустоту, внимательно прислушиваясь к происходившему снаружи. И пока не затих стук копыт, в доме висело вязкое напряжение.

— Кровожадная же ты, Руженька, — хохотнул вновь появившийся Добролюб. — Волки растащили, драная одежда. Тебе чтоль спалось нынче плохо?

— А чего мне делать еще было? — спросила все еще хмурая женщина, обернувшись к домовому, — не пусти я его сюда — сразу бы понял, что девочка здесь. Видел нить-то путеводную? Пусть хиленькая, а прямиком к Леонке тянулась.

Домовой задумчиво покачал головой, соглашаясь, и Ружена хмурясь продолжила:

— Видно кто-то из наших старых знакомцев у них в помощничках, а то и вовсе хозяином стоит. Мы с тобой не отбились бы, друг мой, приди к нам на огонек его господа. Что мне еще оставалось? Знали ведь, что могут явиться… Пришлось уж обустроить небольшое представление… А ты зачем влез-то?

Глава 4

Глава 4

Утром следующего дня Леона с чудной смесью отвращения и нежного умиления наблюдала презабавнейшую картину. Проснувшись, когда стало светать, она обнаружила гордо сидящую на ее животе черную кошку. Мохнатая гостья, слегка наклонив голову на бок, выжидательно смотрела на девушку, а у ее белых лапок лежала недвижимая дохлая полевка. Заметив, что девушка проснулась, кошка взяла полевку в зубы и, мягко ступая по одеялу, подошла ближе. Положив свою добычу на груди у девушки, она снова села и уставилась на Леону своими круглыми зелеными глазами, ожидая заслуженное одобрение и похвалу. Видя, что девушка не торопится принимать ее дар, охотница недоуменно посмотрела на глупого человека и подтолкнула полевку еще ближе, мол: «ну давай же бери, ешь, чего ты ждешь».

— Ты ж моя хорошая. Принесла мне прощальный подарок, да, Маська? — Леона одобрительно погладила заурчавшую кошку, которая сразу начала ластиться и тереться о руку, мол: «дааа, вот та-акс, мр-р, вотс сздес-сь еще почеш-ши-и», — умница наша, добытчица, — продолжала нахваливать животинку Леона, почесывая ее за ушами и стараясь не задеть дохлого грызуна.

Получив свою часть ласки, усатая охотница мягко спрыгнула с кровати и, с чувством выполненного долга и предвкушением блюдца свежего молока, начала спускаться с чердака.

— Добролюб, — простонала девушка.

— Чегой тебе? — весело спросил появившийся на подоконнике домовой.

— Забери ее пожалуйста, — она жалобно посмотрела на деда и кивнула на «подарочек». Тот с напускным любопытством посмотрел на дохлую мышь и сделал вид, что задумался.

— Не-ет, девонька, благодарю, конечно, но я уж позавтракал, — весело ответил он и, хохотнув, исчез.

Леона возмущенно посмотрела туда, где только что был домовой, раздосадовано выдохнула и осторожно — так, чтобы на нее не свалилась дохлая мышь, откинула тонкое одеяло и встала с постели. Она осмотрела комнату в поисках чего-нибудь, чем можно было бы взять кошачий подарок и, не найдя ничего подходящего, брезгливо, самыми кончиками пальцев ухватила щедрый дар за хвост и, стремясь закинуть его в растущие неподалеку кусты, выбросила в окно.

— В яблочко! — радостно отметила Леона.

Вздохнув, она облокотилась на подоконник и с легкой грустью посмотрела на открывшийся вид.

Солнце медленно просыпалось, поднимаясь по небосклону и золотя шапку соснового леса. В воздухе витала утренняя свежесть, приятно пахло прошедшей грозой. С текущей рядом речки Подлянки доносились тихие всплески резвившейся рыбы. На берег, ближе к деревне, уже вышли ранние рыбаки и споро подготавливали снасти. Подлянкой реку прозвали очень давно за резко уходящее вниз дно и легко подхватывающее неудачливых купальщиков сильное течение.

Девушка развернулась, уперевшись локтями в подоконник, и с нарастающей тоской осмотрела комнатку, служившую ей маленьким убежищем последние восемь лет.

У стены между ложем и окном стоял деревянный стол из светлого дерева с резными ножками — это был подарок столяра из соседней деревни, которому они с Руженой помогли встать на ноги после затяжной болезни. Измученный хворью мужчина уже и на чаял тогда оклематься и снова взяться за рубанок, потому собственное выздоровление описал не иначе как чудо и, на радостях в благодарность за спасение от неминуемой гибели, привез в подарок резной стол. Позже злые языки принесли слушок, что, мол, стол-то этот ему вернули недовольные заказчики, и он у него все стоял да пылился от того, что никто покупать не желал. Но дареному коню в зубы не смотрят, а на злословцев Ружена не обращала внимания. Да и стол был сделан добротно, красиво и подарен был явно от души, так что, искренне поблагодарив мастера, Ружена нарекла его письменным и велела поднять к Леоне в светелку.

С того времени комната мало изменилась, разве что под потолком теперь висели всевозможные травы, которые Леона давно уже заготавливала сама, пользуя полученные от Ружены знания. Да чуть больше стало убранства: старенький двустворчатый шкаф с расписными дверцами, низкий тяжелый ларь для вещей и настоящее сокровище — на стене, подле шкафа, висело узкое зеркало длинной почти в ее рост. Мало кто в деревнях мог похвастаться такой роскошью.

Девушка оттолкнулась от подоконника, заплетая свои длинные золотисто-русые волосы в свободную косу, перевязала их сизой лентой и подошла к шкафу, чтобы переодеться в походные одежды. Она быстро надела легкую рубашку из тонкого небеленого льна, заправила ее в мягкие серо-коричневые штаны и, оставшись босая, повернулась к зеркалу, чтобы мельком окинуть взглядом свой внешний вид — все ли цело да заправлено. А то бывает так, вроде и целы штаны были, а наденешь, так окажется, что прохудились уже, а ты и не видел доселе... Но, посмотрев в зеркало, девушка вдруг замерла словно впервые видела свое отражение. Всем своим нутром она ощутила в этот миг особенность происходящего. Из отражения своими большими серо-голубыми глазами на нее смотрела красивая, слегка взволнованная молодая девушка. Низ живота сжал перемежавшийся с предвкушением страх. С легким трепетом она разглядывала себя с ног до головы и будто не верила происходящему. Неужто все это на самом деле? Ей всегда казалось, что до этого дня еще далеко… Так далеко, что он и вовсе никогда не настанет. А, вот гляди ж ты, настал…

Леона весело усмехнулась своему отражению, слегка наморщив небольшой остренький нос, и отошла от зеркала. Она споро прибрала кровать, собрав все постельные принадлежности, сложила их стопкой у изголовья и подошла к придвинутому к стене сундуку. Девушка опустилась перед ним на пол, поднимая крышку и в очередной раз осматривая содержимое. Рядом стояли уже частично заполненные седельные сумки из плотной дубленой кожи. Леона потянулась в их сторону и, шурша днищами котомок по деревянному полу, притянула к себе и стала укладывать внутрь, доставая из сундука, оставшиеся вещи. В самую последнюю очередь она убрала запасные штаны из мягкой кожи и легкую рубаху, чтобы сменная одежда была близко, и не пришлось перерывать все в ее поисках.

Глава 5

Глава 5

Солнце клонилось к западу. Вокруг летали тучи мелкого раздражающего гнуса. Докучливые гады маячили перед лицом, норовя укусить побольнее, и попеременно забивались то в глаза, то в нос, утомляя не меньше распалившегося солнца. Конь раздраженно хлестал хвостом по бокам и время от времени мотал головой, стараясь отогнать надоевших кровососов.

Подходили к концу вторые сутки пути. Леона свернула карту, которую только что внимательно изучала и убрала обратно за пазуху.

— Да-а, дружок. Кажется, не успеем мы с тобой добраться до села до заката. Придется, видно, нам в лесу ночевать.

Прошлую ночь они, как и рассчитывала Леона, провели в Дымищах. Войдя в маленькую деревеньку еще засветло, она успела определить Флокса на конюшню и найти добрых людей, которые приняли ее на ночлег и досыта накормили горячим ужином. Так что ту ночь она провела в тепле и уюте, и, казалось бы, после хорошего отдыха они должны были бы успеть преодолеть нужное расстояние, но новый день отличился особо горячим солнопеком. Флокс быстро уставал и неохотно переходил на рысь, двигаясь вялым шагом. Несколько раз, чаще обычного, приходилось останавливаться и скрываться в лесной тени, чтобы конь мог немного передохнуть. Благо, сегодня часть пути лежала неподалеку от реки, и, остыв на привалах, Флокс мог вдоволь утолить жажду. Вот только близость воды была еще и причиной разлетавшегося гнуса, который раздражал и утомлял коня не меньше палящего солнца.

Сейчас они второй час двигались, окруженные лишь луговыми просторами, и укрыться от солнца было негде. Леона уже некоторое время шла на своих двоих, чтобы облегчить путь Флоксу, и, держа коня в поводу, вглядывалась в даль.

— Смотри, мы уже подходим к Змеиному урочищу, а за ним вон и лес уже начинается. Потерпи еще, дружок, — она сочувственно похлопала уставшего коня по шее и поудобнее перехватила повод.

Змеиным урочищем звалась длинная и низкая — всего аршин в высоту каменная гряда, растянувшаяся на несколько десятков саженей и пересекающая луговое раздолье. Змеиной же гряду прозвали за то, что из года в год, едва пройдут последние деньки зимобора[1], и начнет входить в силу капельник[2], со всей округи на нее начинали сползаться змеи. Никто не знал, чем вызвана у них такая тяга к этим камням. Толи близость реки радовала их обилием лягушек, а поле — мелкими грызунами, толи солнце на этом месте грело по-особенному, но, тем не менее, год от года десятки змей сползались на каменную цепь, покрывая ее одеялом из своих колец, и не покидали ее до самых холодов. Поговаривали, что гряда эта — останки Великого Полоза, от того и ползут сюда змеи — тянутся к своему повелителю.

Проселочная дорога широкой колеей лежала вдоль лугов и проходила совсем рядом со змеиным лежбищем, так что шанс встретиться с ползучим гадом был довольно велик. Флокс, однажды укушенный мелким ужом, боялся даже лежавших на земле веревок. Поэтому девушка на всякий случай внимательно смотрела на дорогу, проглядывая ее далеко вперед.

К тому времени, когда солнце стало близиться к поднебесью, разливаясь вдоль него теплым янтарным светом, они уже благополучно миновали Змеиное урочище и подходили к лесу. Там — у дороги бил небольшой родник. Источник был обложен крупными камнями, и прежде, чем скрыться в зарослях травы, вода собиралась в небольшой усыпанной мелкой галькой чаше, так что желающие напиться или набрать воды с легкостью могли наполнить свои баклажки в удобной кринице[3].

Леона привязала порывавшегося сунуть морду в родник Флокса к ближайшему дереву.

— Прости, дружок, тебе еще немного обождать придется. Мы ведь не хотим, чтобы ты захворал, да?

Сняв с луки седла пустые баклажки и небольшой котелок, Леона ободряюще похлопала коня по спине и направилась к кринице. Спустившись к каменной чаше, девушка поклонилась источнику. Прошептав приветственные ритуальные слова, она положила у ключика несколько орешков — ответный дар за возможность напиться, и, присев, хорошенько поплескала в лицо ледяной водой.

Умывшись, она опустила в криницу пустые баклажки и, прижав камнями, оставила их наполняться. Готовить ужин на речной воде не хотелось. Мало кто захочет есть кашу с привкусом тины и рыбной вонью, когда неподалеку протекает чистый родник. Вот и Леона предпочла не упускать возможность и, пока наполнялись дорожные посудины, начерпала воды еще и в котелок. Ей так не хотелось потом еще раз возвращаться к кринице, что котелок она наполнила щедро, почти до самых краев.

Немногим позже девушка с сожалением осознала, что эта затея была сразу обречена на провал. Мучимый жаждой Флокс то и дело порывался сунуть морду в котелок, от чего его приходилось раз за разом отводить в сторону. Вода, разумеется, не терпела подобного обращения и от каждого лишнего движения щедро проливалась наземь, орошая буйно разросшуюся здесь этим летом плакун-траву.

Девушка уже пристыженно подумывала о том, что, пожалуй, зря набрала воды с излишком. Куда ей одной столько-то. Но ведь нет, пожадничала, поленилась лишний раз сходить к кринице.

Когда неугомонный конь в очередной раз особо рьяно потянулся к питью, Леона слишком уж быстро вильнула рукой, отводя котелок в сторону, и от ее резкого движения почти все содержимое разлилось по траве. Досадливо выругавшись, путница махнула рукой на эту затею, смирившись с тем, что на стоянке придется-таки наполнить котел из баклажек, а за запасом воды вернуться по утру.

Они углубились в лес. И тут Леона наконец обратила внимание на то, чему не придала значения раньше. За своей борьбой с конем она даже не задумалась о том, от чего леший вдруг не уследил за прибрежной муравой, да еще и позволил ей цвести так далеко от берега. Девушка с новым чувством осмотрела подлесок и заметила, что лесной ковер, вперемешку с сиреневыми пестроцветами плакун-травы, густо устилала молодая полынь. Чтоб полынь, да в сосновом лесу, а не на солнечном лугу или бережке водоема росла… Неужто и за полынью не углядел? А не углядел ли...?