Леший. В начале пути

Пролог. Долг за долг

Зона не прощает слабости. Но иногда она дарит странные подарки — те, что потом жгут душу сильнее любой аномалии.

* * *

Третьи сутки они шли через разломы.

Химик давно перестал считать миры. После пятого перехода они начинали сливаться в единую мешанину — разные небеса, разные запахи, разная смерть. Артефакт «Душа», примотанный к его груди старым бинтом, пульсировал ровно и тупо, как зубная боль. Каждый разрез пространства давался тяжелее предыдущего — не физически, нет. Физически Андрей мог идти ещё долго. Но что-то внутри, на уровне, которому он так и не подобрал названия, каждый раз слегка надламывалось. Будто в нём самом оставались те же шрамы, что он оставлял в ткани реальности.

За спиной остался выжженный пузырь, где воздух пытался сожрать человека заживо. Возвращаться было некуда.

— Слушай, — сказал Пригоршня, поправляя ремень автомата, — я тут подумал.

— Плохо начинается, — отозвался Химик, не отрывая взгляда от детектора.

— Нет, серьёзно. Вот мы ходим по этим пузырям уже третий день. Везде какая-то дрянь, везде кто-то хочет нас сожрать. А этот мир... — Никита замолчал, огляделся. — Он иначе дышит. Чувствуешь?

Химик поднял голову. Лес начинался внезапно — густой, тёмный, с деревьями, стволы которых изгибались против видимой логики, словно тянулись к невидимым течениям. Листья светились бледным голубым всякий раз, когда «Душа» пускала лёгкую рябь. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным озоном и запахом мокрой земли после давней грозы.

Детектор молчал. Аномалии были, но далеко. И — что странно — не двигались.

— Чувствую, — сказал Химик.

Тропа обнаружилась сама собой — едва заметная, но набитая. Кто-то ходил здесь регулярно и давно. Они пошли по ней, потому что альтернативой было продираться сквозь светящиеся кусты, а Химик уже однажды сунул руку в такой куст в третьем пузыре. Воспоминание было живым и поучительным.

Барабаны они услышали, когда лес начал редеть.

Глухой, ритмичный гул шёл от земли — или казалось, что от земли. Пригоршня инстинктивно взял автомат на изготовку. Химик тронул его за плечо и покачал головой: не надо.

Деревня открылась сразу, без предупреждения. Она стояла в низине, огороженная кольцом аномалий — не случайных, а выстроенных, приведённых к какому-то неочевидному порядку. «Карусели» крутились в строгих интервалах. Между ними горели знаки — выжженные в земле спирали, которые Химик не умел читать, но чувствовал: это не украшение. Это разметка. Схема, по которой можно пройти.

Дикари встретили их у границы кольца.

Высокие, худые, с бледной кожей. Ритуальные шрамы шли от запястий вверх, по плечам, к шее — спирали, похожие на те, что были выжжены в земле. Копья у них были в руках, но остриями вниз. Химик заметил, что никто из них не смотрит на него и Пригоршню — они смотрели на «Душу». На слабое свечение, которое артефакт давал сквозь куртку.

Из-за спин воинов вышел старик.

Древний. Настолько старый, что возраст уже переставал иметь смысл. Один глаз — тёмный, живой, внимательный. Второй — белый, невидящий, но почему-то казалось, что именно он видит больше. Он подошёл вплотную к Химику, не останавливаясь, пока между ними не осталось меньше метра, и долго смотрел на грудь — туда, где под курткой пульсировала «Душа».

— Вы пришли в час крови, — сказал он наконец. Язык был ломаным, с твёрдыми согласными, но понятным. — Гон идёт. Большой гон.

— Мы не искали неприятностей, — сказал Химик.

— Гон не спрашивает, кто их искал. — Старик чуть повернул голову. — Но ходящий-сквозь-разрывы пришёл вовремя. Может быть, это тоже не случайно.

Пригоршня тихо присвистнул. Химик бы тоже присвистнул, если бы это было в его манере.

* * *

Гон начался на закате.

Сначала — тишина. Птицы умолкли разом, как обрезанные. Детектор взвыл и сдох — аномальный фон резко скакнул за пределы шкалы. Потом земля пошла мелкой дрожью, и из разломов на краю леса хлынуло.

Псевдособаки шли первой волной — быстрые, с горящими глазами, стаями по двадцать-тридцать голов. За ними — кабаны в костяных пластинах, огромные, как малые броневики, с пеной у пасти. И за ними — то, чему Химик не знал названия. Длинные, многоногие, почти беззвучные, они двигались как вода, огибая препятствия, и там, где они проходили, трава чернела.

— Это что за хрень? — спросил Пригоршня, передёргивая затвор.

— Не знаю, — сказал Химик. — Стреляй в центр масс, пока не выясним.

Они встали плечом к плечу с воинами племени. Дикари дрались иначе — молча, без криков, чётко и страшно. Они знали, где пройдёт волна. Знали, какая аномалия сработает сама, а какую нужно подтолкнуть. Их копья, смазанные соком каких-то растений, входили в костяные пластины кабанов там, где пластин не было, — в сочленениях, под горлом, за ухом. Это была не храбрость. Это было знание.

«Душа» на груди Химика вспыхнула. Он не планировал её использовать — но длинные многоногие твари шли прямо на детей, которых дикари не успели увести в укрытие. Андрей резанул пространство наискось, открыв короткий коридор в пустоту между пузырями. Тварей засосало туда вместе с их беззвучием. Разрез закрылся.

— Красиво! — крикнул Пригоршня из-за перевёрнутой телеги, где он засел с автоматом. — Ещё умеешь?

— Два раза, может, три. Потом — сам.

— Ладно, справлюсь.

Он справился. Пригоршня в бою был страшен по-своему — не умением, хотя умел достаточно, а каким-то почти весёлым бесстрашием. Он матерился, двигался, стрелял с колена, с бедра, в движении, и умудрялся при этом ни разу не попасть под удар. Химик однажды сказал ему, что это не везение, а какой-то скрытый инстинкт. Пригоршня ответил, что это ковбойская карма, и больше к теме не возвращались.

Они отбили деревню.

Но цена была.

* * *

Двое воинов погибли в последней волне, когда кабан в костяных пластинах прорвал оцепление. Они встали перед детьми. Один умер сразу. Второй — это была женщина — яростно защищала детей до конца, когда бой уже заканчивался. Она лежала рядом с мёртвым мутантом. В глазах навсегда застыло небо.

Глава 1. Прощание

Утро в «спокойном» мире пахло смолой и остывшим костром.

Борланд стоял у окна, держа кружку обеими руками. Чай давно остыл — он забыл про него ещё когда собирал рюкзак, потом так и не вспомнил. За окном тянулся привычный пейзаж: невысокие холмы, редкий лес, и где-то за третьим холмом — слабое марево аномальной зоны, которое в ясную погоду было видно даже отсюда. Бледное, почти прозрачное. Мирное, если не знать, что это такое.

Он знал.

Рюкзак стоял у двери — собранный, застёгнутый, тяжёлый ровно настолько, насколько нужно. Не больше. Лишний вес убивает не сразу, но убивает. Это он усвоил ещё в первые вылазки, когда Химик гонял его по аномальным полосам «спокойного» мира с грузом за спиной и секундомером в руке. Тогда казалось — издевательство. Сейчас — понимал.

Резак висел на правом бедре. Ножны Пригоршня сделал сам — долго, упрямо, с матерками и тремя переделками. Получилось хорошо. Кожа потемнела от времени и руки, легла по форме, как влитая. Борланд давно перестал замечать вес ножа — он просто был, как часть тела. Три с половиной года вылазок делают своё дело.

За спиной скрипнула половица.

— Чай холодный, — сказал Химик.

Борланд не обернулся.

— Знаю.

Андрей прошёл к столу, сел, поставил перед собой свою кружку. Помолчал. Он умел молчать подолгу и без неловкости — это Борланд помнил с детства, с первых дней, когда ещё не понимал половины слов, но уже понимал паузы.

— Маршрут продумал? — спросил Химик наконец.

— Через восточную полосу. Там разломы слабее, прощупать можно без риска.

— Через восточную дольше.

— Знаю.

Химик кивнул. Не стал говорить, что это правильно или неправильно. Просто принял к сведению. Борланд поставил кружку на подоконник, наконец обернулся. Андрей сидел в своей обычной позе — локти на столе, взгляд куда-то в середину пространства. Думает. Или уже подумал и теперь просто ждёт.

— Ты хочешь меня отговорить? — спросил Борланд.

— Нет.

— Тогда зачем встал так рано?

Химик поднял взгляд. Посмотрел на него — спокойно, без лишнего.

— Проводить, — сказал он просто.

Борланд помолчал. Что-то сжалось внутри — не больно, просто плотно, как перед прыжком в разлом. Он кивнул и отвернулся к окну.

* * *

Пригоршня появился через полчаса — громко, как всегда. Дверь распахнул с порога, впустил холодный утренний воздух, поставил на стол сковородку с яичницей, которую, судя по всему, нёс через весь двор.

— Завтрак, — объявил он. — Нормальный. Не обсуждается.

Борланд усмехнулся.

— Никита, я ухожу, а не умираю.

— Это одно и то же, пока не вернулся. — Пригоршня сел напротив, подпёр подбородок кулаком и посмотрел на него с таким выражением, с каким смотрят на что-то, что пытаются запомнить. — Ешь давай.

Они ели молча. Яичница была пересолена — Пригоршня всегда солил на глаз и никогда не угадывал. Борланд съел всё.

За завтраком Химик раскрыл на столе потрёпанную карту — не того мира, нет, она была собирательной, с пометками на полях, схемами разломов, стрелками переходов. Восемь лет работы. Он ткнул пальцем в восточный сектор.

— Вот здесь, видишь — два пузыря соприкасаются близко. Резак возьмёт без усилий, одним движением. Но не торопись. Дай ощутить, где граница.

— Я знаю, как работает Резак.

— Знаешь, как работает в здешних зонах. Там может быть иначе.

Борланд посмотрел на карту. Потом — на Химика.

— Ты всё-таки пытаешься меня отговорить.

— Я пытаюсь, чтобы ты вернулся, — сказал Андрей. — Это разные вещи.

* * *

Они вышли проводить его до края холма — оба, молча, без лишних слов. Утро уже разошлось, небо было чистым, марево над восточной зоной чуть усилилось — значит, активность. Борланд это почувствовал ещё в доме, но промолчал. Незачем.

На вершине холма он остановился, обернулся.

Пригоршня стоял, засунув руки в карманы. Смотрел в сторону — притворялся, что изучает горизонт. Химик стоял прямо, руки вдоль тела. Смотрел на Борланда.

— Ты найдёшь, что искал? — спросил Пригоршня, не оборачиваясь.

Борланд подумал.

— Не знаю. Но не найти — хуже.

Никита наконец повернулся. Хмыкнул.

— Философ. — Он шагнул вперёд, обнял его коротко, крепко, хлопнул по плечу. — Возвращайся. Я пересолю ещё что-нибудь.

Борланд усмехнулся. Потом повернулся к Химику.

Андрей не обнимался. Это знали оба. Он протянул руку, Борланд пожал. Рукопожатие было твёрдым и коротким — как точка в конце предложения.

— Резак слушай, — сказал Химик. — Не торопи его. Он чувствует границы лучше тебя.

— Знаю.

— Теперь знаешь. — Пауза. — Иди.

Борланд повернулся и пошёл вниз по склону — к мареву, к восточной полосе, к первому разлому. Резак чуть потеплел на бедре — или показалось. Он не оглядывался.

Но слышал, как Пригоршня негромко сказал за спиной:

— Вырос, а?

И как Химик ничего не ответил.

Этого было достаточно.

Глава 3. База

Семь километров по краю зоны — это не расстояние. Это время подумать.

Борланд шёл размеренно, детектор на поясе негромко тикал в фоновом режиме, Резак грел бедро сквозь ножны. Зона по эту сторону была знакомой — редколесье, старые аномальные пятна, которые он обходил на автомате, не замедляясь. Трижды за три года он ходил этим маршрутом. Знал каждый поворот.

Поэтому тушканы его удивили.

Они вылетели из кустов слева — стаей, плотной и паникующей. Маленькие твари неслись в полном молчании, что само по себе было плохим знаком: тушканы орут, когда бегут от чего-то привычного. Когда молчат — бегут от чего-то, что они сами не понимают.

Борланд качнулся в сторону, пропуская стаю. Переложил автомат.

Тушканы пронеслись мимо — и влетели в жарку.

Он увидел её краем глаза за секунду до того, как они влетели. Жарка была новой — раньше её здесь не было, он был уверен. Притаилась в низине между двумя камнями, почти невидимая, слабо мерцающая. Тушканы исчезли в ней без звука. Зона взяла своё.

Борланд остановился. Осмотрелся. Тот, от кого бежала стая, так и не показался — ни звука, ни движения в кустах, ни следа. Это было неприятнее, чем если бы он вышел. Видимая угроза — понятная угроза.

Он подождал две минуты. Тихо.

Потом посмотрел на жарку. Аномалия уже разряжалась — быстро, энергия ушла на тушканов. В остывающем мареве что-то поблёскивало. Он достал захват — телескопический прут с крюком на конце, Химик сделал ещё в первый год — и аккуратно подцепил.

Небольшой шарик лёг в ладонь. Тёплый, плотный, с глубоким оранжевым свечением внутри, похожим на угль под пеплом. Местные сталкеры называли такие «пламя земли». Не редкость, но и не мусор — в холодных мирах, куда иногда забрасывали разломы, такой артефакт стоил дороже любого снаряжения. Грел изнутри, ровно и долго, без ожогов.

Борланд повертел его в руке, убрал в контейнер.

— Значит, провожаешь, — сказал он негромко, ни к кому конкретно.

Отметил в памяти: жарка новая, тушканы от кого-то бежали, преследователь не объявился. Всё это — для бара. Там оценят.

* * *

База стояла на краю редколесья — несколько построек из бруса и металла, обнесённых невысоким забором с датчиками движения по периметру. Никакой помпы, никаких знаков. Те, кому надо, знали, где это. Те, кому не надо — не доходили.

Борланд кивнул камере у ворот. Через несколько секунд засов лязгнул.

Внутри пахло соляркой, едой и немного — озоном. Запах всех сталкерских баз во всех мирах, которые он успел повидать. Химик однажды сказал, что это запах людей, которые живут на краю. Пригоршня поправил: запах людей, которым на краю удобнее, чем в центре.

Бар занимал центральную постройку. Борланд толкнул дверь.

* * *

Внутри было людно — по меркам базы, то есть человек пятнадцать. Несколько сталкеров в углу за картами. Двое у стойки. И отдельная группа у дальнего стола — четверо в одинаковых куртках с нашивками, рядом двое военных в полевой форме. Держались особняком, говорили тихо. На вошедшего Борланда покосились и вернулись к своему.

Бармен — широкий мужик лет пятидесяти, со шрамом через всю левую щёку — поднял голову от стойки.

— Леший. — Не вопрос, просто констатация. — Давно не заходил.

— Три месяца, — сказал Борланд, садясь на табурет. — Чай есть?

— Найдём. — Бармен повернулся к плите. — В зону?

— В зону. Потому и зашёл. Что по активности?

— Погоди, Сквозняк расскажет лучше. — Бармен кивнул в сторону угла, где за картами сидел сухой жилистый мужик с вечно прищуренными глазами. — Он вчера из глубины пришёл. Два дня раньше планового.

Борланд взял кружку, обернулся.

Сквозняк уже смотрел на него. Отложил карты, встал, подошёл к стойке — неторопливо, с той экономией движений, которая бывает у людей, привыкших не тратить лишнего.

— Леший. — Он сел рядом. — Далеко собрался?

— Восточный маршрут. До разлома у старого русла.

Сквозняк поморщился.

— Плохая идея.

— Слышал. Фон скачет. Что там?

— Не фон. — Сквозняк взял свою кружку, помолчал секунду. — Зона двигается, Леший. Не аномалии — сама структура. Три «карусели» на восточном секторе сместились. Одна из них была у тропы, которую ты знаешь — теперь она прямо на тропе. Я едва не вошёл.

— Насколько сместились?

— Метров на двадцать-тридцать. За одну ночь. Я там был позавчера вечером — всё стояло как обычно. Утром вышел — другая картина.

Борланд отпил чай. Поставил кружку.

— Жарку новую видел? У камней, километра три отсюда на юг?

Сквозняк чуть поднял брови.

— Нет там жарки.

— Была. Сегодня. Свежая, тушканов взяла. — Пауза. — И «пламя земли» дала на прощание.

— Дала, говоришь. — Сквозняк усмехнулся. — Значит, зона тебя любит.

— Значит, в моём маршруте придётся делать крюк.

— Или менять маршрут. — Сквозняк покрутил кружку в руках. — Северный проход чище. Аномалии там старые, устоявшиеся, никуда не двигаются. До твоего русла дольше, но доберёшься.

Борланд кивнул. Достал карту, расстелил на стойке. Сквозняк склонился рядом, ткнул пальцем.

— Вот здесь. Держись западнее вот этой гряды — там «студень» стоит, обходи. Дальше — чисто. Выйдешь к руслу с севера, это лишних часа два, но зато без сюрпризов.

— Принято.

Бармен молча долил чай. Сквозняк вернулся к своим картам.

* * *

Борланд сидел, изучал поправки на карте, когда рядом кто-то сел.

Он поднял взгляд. Мужчина лет сорока, в куртке с нашивкой — из той группы у дальнего стола. Лицо спокойное, внимательное. Не сталкер — движения не те, взгляд оценивающий, но не тот, каким смотрят на зону. Учёный. Или военный в штатском. Борланд не стал угадывать.

— Леший? — спросил мужчина.

— Смотря кто спрашивает.

— Колесников. — Он протянул руку. — Научная экспедиция, контракт с военными. Аномальные структуры восточного сектора, картографирование разломов. — Пауза. — Нам нужен проводник.

Глава 4. Путь к руслу

У ворот базы Борланд появился за пять минут до назначенного времени.

Группа уже собралась — почти вся. Колесников стоял с картой, сложенной вчетверо, рядом второй учёный — плотный, в очках, с рюкзаком, явно набитым выше разумного. Двое в гражданском держались чуть поодаль, спокойно, привычно — военная выправка читалась в том, как они стояли, как смотрели по сторонам. Не туристы.

И двое сталкеров.

Крота Борланд знал. Невысокий, жилистый, с вечно задумчивым видом человека, который только что прочитал что-то интересное и ещё не переварил. Снаряжение добротное, хоженое. В зоне Крот был надёжным — осторожным, внимательным, без лишней удали. Любил ходить с учёными, умел разговаривать с ними на их языке, а на привалах мог ввернуть что-нибудь про квантовые флуктуации или пространственную топологию так, что половина группы замолкала, не зная, как ответить. За это и прозвали Кротом.

Второй был незнакомым.

Борланд оценил его одним взглядом — быстро, как оценивают в зоне: не по лицу, а по деталям. Снаряжение дорогое, почти новое. Оружие — хорошее, ухоженное, но носил его иначе, чем носят те, кто привык к зоне. Чуть неправильно. Взгляд — спокойный, почти равнодушный, с той холодной оценочностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на других как на переменные в задаче.

Не ходок. Наёмник.

Борланд ничего не сказал. Отметил — и убрал в ту часть головы, где хранились вещи, требующие внимания.

Седьмым была девушка.

Молодая, лет двадцати пяти, в аккуратной полевой куртке с нашивкой экспедиции. Рюкзак небольшой — ассистентский, с блокнотом и планшетом в боковых карманах. Она стояла рядом с Колесниковым и смотрела на Борланда с тем выражением, с которым смотрят на что-то, про что много слышали, но видят впервые.

Борланд обвёл группу взглядом. Мысленно вздохнул.

Вслух — ничего. Махнул рукой.

— Идём.

* * *

Зона приняла их молча.

Первые полкилометра шли по знакомому редколесью — Борланд впереди, темп ровный, не быстрый. Детектор тихо тикал. Группа держалась — военные шли грамотно, Крот привычно, учёные старались не отставать. Незнакомый сталкер двигался замыкающим, чуть в стороне. Самостоятельно, без команды. Борланду это не понравилось.

— Как тебя звать? — спросил он, не оборачиваясь.

— Винт, — пришло сзади, коротко.

— Винт. В зоне не расходимся. Держишься в пределах видимости.

Пауза.

— Понял.

Тон был ровным. Ни раздражения, ни согласия — просто слово, брошенное для проформы. Борланд снова ничего не сказал. Отметил.

* * *

Неприятное чувство пришло минут через двадцать.

Не опасность — просто ощущение взгляда. Кто-то шёл параллельно, чуть сзади и левее, в той части леса, где деревья стояли гуще. Борланд дважды останавливался под предлогом проверки детектора — смотрел, слушал. Ничего. Ни звука, ни движения, ни следа на детекторе.

Но ощущение не уходило.

Чутьё, которое он вырастил ещё в родном мире и отточил за три года вылазок, работало на полную. Что-то шло рядом. Что-то, что не хотело показываться.

Он скорректировал маршрут на несколько градусов — взял правее, ближе к открытому участку. В открытом поле неизвестный преследователь потерял бы преимущество. Группа прошла за ним без вопросов — только Крот бросил короткий взгляд и чуть приподнял бровь. Борланд едва заметно покачал головой. Потом.

Ощущение не прошло. Но и не усилилось. Что бы это ни было — оно держало дистанцию.

* * *

Студень они нашли через час с небольшим.

Вернее — нашли место, где он был.

Борланд остановил группу жестом — резко, без предупреждения. Военные среагировали мгновенно, встали. Учёные притормозили с секундной задержкой. Крот — сразу.

Впереди, между двумя замшелыми валунами, была пустота.

Не просто отсутствие аномалии — настоящая пустота. Студень стоял здесь годами — серая желеобразная масса, медленно пульсирующая, безопасная, если не входить. Борланд обходил её столько раз, что помнил форму наизусть. Сейчас на её месте было сухое углубление в земле, почти идеально круглое, как след от маленького пруда, который испарился за одну ночь. Земля на дне была тёмной, уплотнённой, без травы.

И на дне что-то лежало.

Борланд медленно подошёл к краю. Присел на корточки.

Артефакт был размером с кулак. Чёрный — не просто тёмный, а по-настоящему чёрный, такой, что взгляд как будто соскальзывал с него, не зная, за что зацепиться. Густой на вид, почти жидкий, хотя форму держал. Медленно и едва заметно он пульсировал, как что-то живое и очень спокойное. Местные сталкеры называли такое «клякса». Борланд слышал о них, но никогда не видел.

Он потянулся к нему рукой.

Пальцы закололо — мягко, без боли. Просто покалывание, как от слабого тока. Борланд замер. Покалывание не прошло — оно пульсировало в такт артефакту. Тело реагировало. Не на угрозу — на что-то другое. Узнавание, почти.

Он не умел это объяснить. Но в зоне объяснения шли после действия.

Достал контейнер, убрал кляксу.

— Это же клякса, — сказал Крот сзади, с искренним удивлением. — Зачем тебе? Её даже учёные толком не...

— Потом, — сказал Борланд.

Он достал из кармана небольшой мешочек с металлическими дробинками — мелкими, тяжёлыми, такими, что не сдует ветром. Разметил путь от края углубления — три дробинки треугольником, обозначая место. Привычка из первых вылазок: то, что зона показала один раз, она иногда показывает снова. Стоит знать, где смотреть.

— Что вы делаете? — раздалось рядом.

Борланд обернулся. Ассистентка стояла у него за плечом — близко, с планшетом наготове.

— Зачем дробинки? Это какой-то навигационный метод? А клякса — вы правда собираетесь её нести? Я читала отчёты, там написано, что никакого практического применения она не...

— Идём, — сказал Борланд.

— Но если вы объясните логику—