Летопись небытия

Часть 1: Ярмо. Глава 1. Маски из стекла

Дворцовая площадь была залита таким количеством света, что снег под ногами не белел, а синел, зеленел, лиловел, и всё это менялось каждую минуту, точно кто-то наверху перебирал огромные цветные стёкла. Над аркой Главного штаба висели прожекторы, вдоль ограждений тянулись кабели, за временными павильонами чадили дизельные генераторы, и весь этот нарядный холодный праздник стоял на железе, на фанере, на стяжках, на чужих руках и на том крепком беспорядке, без которого не обходится ни одно городское торжество. Между ледяными скульптурами ходили семьи, девушки в белых шапках, старики в чужих шарфах, молодые люди с бумажными стаканами, а у сцены уже теснилась публика, ожидавшая финального номера зимнего карнавала «Северное сияние».

В тени, за декоративной стеной из прозрачных блоков, стоял Игнат в дешёвой тёмной куртке с нашитым на рукав пропуском монтажной бригады. Куртка сидела на нём плохо, воротник был затёрт, молния у горла расходилась, и только осанка не принадлежала ни разнорабочему, ни пьяному, ни человеку, пришедшему сюда отдыхать. Он стоял ровно, чуть развернув корпус к толпе, и взгляд его ходил по площади без остановки: проход между барьером и павильоном, лестница к техническому пандусу, слепая зона у сцены, парень в длинном пуховике с руками в карманах, двое подвыпивших у ларька, охранник с разболтанной походкой, мать с коляской, оставленной слишком близко к кабелю. Он видел людскую массу не целиком, а частями, и каждая часть имела для него вес, направление и степень опасности.

Возле его колена стояла Варвара — в синем комбинезоне, в смешной шапке с помпоном и в шерстяных варежках, одна из которых всё ещё болталась на шнурке, а вторая давно с него сорвалась. Ей было семь лет, щёки у неё горели от мороза, ресницы слегка обмёрзли, а в руке она крепко держала старый стетоскоп — потускневший, с потёртой чёрной резиной и поцарапанной мембраной. Она не расставалась с ним с самого вечера и время от времени прикладывала его то к железной стойке, то к ледяному столбу, то к собственному животу, после чего с серьёзным видом сообщала, что услышала.

— Папа, тут не музыка, — сказала она, прижав мембрану к прозрачной колонне у ограждения. — Тут что-то скребётся.

— Это генератор, — ответил Игнат.

— Нет. Генератор рычит, а это внутри.

— Тогда лёд трещит.

— Он не трещит. Он разговаривает.

Игнат глянул на неё и поправил съехавший шарф, заткнув край поглубже под подбородок.

— Держись ближе. Не отходи.

— Я и не отходила.

— На два шага отходила.

— На полтора.

Он не стал спорить. На спор у него не было ни охоты, ни лишнего голоса. Он просто придвинул её к себе коленом, даже не глядя вниз, и снова поднял глаза на площадь.

Служебный проход позади них был завален ящиками из-под светового оборудования. Слева, у металлической фермы, двое рабочих курили под табличкой «Курение запрещено» и ругались шёпотом, чтобы не попасться начальству. Один из них, широколицый, в оранжевом жилете поверх ватника, заметил Игната и кивнул ему.

— Эй, доктор, ты свою девчонку прямо сюда притащил, что ли?

Игнат повернул голову.

— Смена закончилась.

— Закончилась, — передразнил тот. — А у нас никогда не заканчивается. Сейчас кульминация пройдёт, и опять потащим эти ледяные гробы в подсобку. Слушай, если начальник тебя увидит, скажет, что ты тут детский сад развёл.

— Не скажет.

— Почему это?

— Потому что занят.

Рабочий усмехнулся и сплюнул в снег.

— Вот за это тебя и не любят. Будто ты всем уже приговор выписал.

Второй, долговязый, с красным носом, хрипло засмеялся.

— А ты не лезь. Он у нас человек учёный. Руками такими рожу не бьют, такими режут.

Игнат не ответил. Варвара подняла на мужчин глаза.

— Он не режет людей, — сказала она строго. — Он чинит.

Широколицый рабочий неожиданно смутился, будто его поймали на грубости при старой учительнице.

— Ну, чинит так чинит. Я же без обиды.

— А вы всё равно говорите плохо, — заметила Варвара.

— Господи, слышишь, Федя, нас уже ребёнок судит, — сказал долговязый и рассмеялся громче прежнего. — Ладно, доктор, не серчай. Сегодня у всех нервы. Народу нагнали, будто царя встречаем.

Игнат только повёл плечом. Он не сердился. Злость была штукой шумной, а в нём давно остались вещи тише и тяжелее. Площадь дышала морозом, от сцены тянуло озоном, над толпой взлетали пробные лучи, и всякий раз, когда белый свет резко бил в глаза, у него непроизвольно дёргались пальцы. Это было не от страха перед яркостью. Свет резал иначе. Он вытаскивал из темноты старые комнаты, лампы операционной, холодный блеск инструментов, белую плитку, отцовские манжеты, строго застёгнутые у запястья.

Варвара потянула его за рукав.

— Папа, а ты видел маски?

Вдоль центрального прохода, возле павильона с глинтвейном и сладкой ватой, продавали прозрачные карнавальные маски из тонкого пластика, разрисованные блёстками под лёд. Они висели рядами и под электрическим светом казались стеклянными. Дети примеряли их, смеялись, задирали головы, а взрослые фотографировали, ловя на экранах хрупкий блеск чужих лиц.

— Видел, — сказал Игнат.

— Мне не надо.

— И не надо.

— Они холодные.

— Отсюда не видно.

— Видно. У той девочки нос красный, а маска блестит. Она неудобная.

Игнат коротко кивнул. Варвара всегда говорила так, будто спорила не с людьми, а с самим устройством вещей. Это ему и нравилось, и тревожило.

На площади становилось теснее. Сотрудники в светоотражающих жилетах раздвигали публику у переднего ряда, просили не заходить за линию, кто-то потерял ребёнка, кто-то искал мужа, кто-то уже ругался из-за пролитого на куртку напитка. Игнат видел, как толпа уплотняется, как медленно закрываются проходы, как легко в такой мороз и при таком свете человек перестаёт быть человеком и становится частью общего напора. Он переместился на полшага правее, чтобы между ним, Варварой и узким технологическим зазором у ледяной стены не осталось никого.

Глава 2. Берег пепла

Он ударился о землю так, как человек не падает ни в обычной драке, ни на лестнице, ни от усталости. Его будто швырнули сверху — без предупреждения и без права смягчить падение. Колено ушло в жидкую ледяную грязь, ладонь проехала по мёрзлой жиже, плечо дёрнуло, зубы лязгнули, в затылке вспыхнуло тупое белое пятно, а потом всё сразу наполнилось чужим, тяжёлым, сырым воздухом.

Варвара лежала у него на руках боком, неловко, слишком тихо. Игнат опустился ниже, почти сел в грязь, уложил её к себе на колени и быстро провёл ладонью по затылку, по шее, по спине, по рукам. Куртка была мокрая, комбинезон в земле, шапка съехала набок, ресницы слиплись от сырости. Крови он не увидел. Дыхание было. Слабое, неровное, но было. Тогда он повернул её осторожнее, прижал два пальца к шее и задержал руку чуть дольше, чем следовало, будто проверял не пульс, а сам факт, что она ещё здесь, рядом, на этой земле, а не исчезла в том же свете, который швырнул их сюда.

В ушах сперва стоял звон — густой, давящий, — и оттого мир несколько секунд казался немым, как на площади перед самым ударом света. Потом звук начал возвращаться кусками. Слева плеснула вода. Где-то в камышах надсадно закричала птица. За спиной, в тумане, лязгнуло железо, потом ещё раз, и этот звук был уже не праздничный, не городской, а грубый, настоящий, служивший не для зрелища, а для боя.

Игнат поднял голову.

Перед ним лежал низкий берег — весь в рваной серой траве, в чёрной сырой земле, в лужах, затянутых тонким мутным ледком. Над водой стоял плотный туман, не белый, а тяжёлый, с желтизной дыма. Небо было низкое, вязкое. От земли тянуло гарью так, словно где-то совсем недавно жгли не дрова, а целый посёлок. К запаху дыма примешивался другой — старой крови, сырой кожи, давно не мытого тела, мокрого железа. Под ногами не было ни сцены, ни льда, ни проводов. Вместо каменных фасадов и дворцового света были берег, камыш, холод и грязь.

Он проверил себя так же быстро, как за мгновение до драки или шмона в колонии. Пальцы сгибались. Локти были целы. Рёбра болели, но не так, как при трещине. Левая нога слушалась. Правое плечо тянуло, однако подвижность сохранялась. Крови на лице не было. Он встал не до конца, а на одно колено, чтобы не выпускать Варвару из рук и в то же время видеть, что идёт с берега.

Они вышли из тумана широким, осторожным полукольцом. Сначала Игнат увидел копья. Потом щиты. Потом людей. Трое впереди, один чуть позади, повыше, плотнее, в шлеме с полосой меха по краю. У всех на плечах была сырая шерсть и кожа, на ногах — грубые сапоги. Щиты были побиты, железные обкладки потемнели, на клинках, ножнах и рукоятях засохло что-то тёмное, не отмытое после похода. Они приближались не торопясь, но без колебания. Так подходят не к чуду и не к загадке, а к чужому имуществу, которое ещё может укусить.

Игнат поднялся полностью и заслонил собой Варвару.

Одежда на нём сразу выдала его окончательно. Мокрые джинсы облепили колени и голени, куртка с молнией и пластиковыми швами блестела не так, как их кожа и шерсть, кроссовки в этом береговом месиве выглядели почти нелепо. Он почувствовал это сразу, не как стыд, а как опасное отличие. Здесь всё на нём было не тем: ткань, цвет, крой, застёжка, подошва. Даже то, как он стоял.

Передний воин остановился шагах в десяти и что-то резко бросил остальным. Голос был хриплый, сорванный, усталый. Игнат различил слова не вполне, но смысл по интонации понял. Приказ был короткий.

Тот, кто стоял позади и выше других, шагнул вперёд. Лицо у него было скуластое, серое от усталости, глаза налиты красным недосыпом, борода свалялась от сырости и дыма. На щеке тянулся старый порез — белый, неровный. Он посмотрел сперва на Игната, потом на Варвару, потом снова на Игната, как человек, который уже всё решил и теперь только распределяет работу.

— Что за бесов выкинуло, — произнёс он медленно, будто хотел уловить, есть ли в ответе человеческая речь. — Смотри, во что одет. Не варяг. Не древлянин. Не купец.

Один из дружинников, молодой, с узким лицом, хрипло засмеялся.

— Может, волхв поганый. Гляди, сапоги какие. И девчонка при нём.

— Живьём брать, — сказал десятник, не отрывая глаз от Варвары. — Мужика бей по ногам. Девку не калечить.

Игнат не понял слов целиком, но понял главное. Это было видно по тому, как двое сместились шире, а третий упёр древко копья в землю и пошёл полукругом правее, чтобы отрезать отход к воде.

— Не подходите, — сказал Игнат.

Голос его прозвучал хрипло, ниже обычного. Он сам едва узнал его.

— Я сказал, не подходите.

Десятник склонил голову набок, прислушался, и на лице у него не мелькнуло ни удивления, ни любопытства — одна только холодная злость.

— Лопочет, — сказал он. — Бесов язык. Хватай.

Варвара шевельнулась за его спиной, издала слабый звук, похожий на стон, и это решило всё быстрее любых слов. Игнат опустился, подцепил её под мышки, оттащил за себя к пучку камыша и снова выпрямился. Отступать было некуда. Позади были вода и ребёнок, впереди — люди, которые уже распределили между собой, кого брать, а кого ломать.

Первый удар пришёл сразу, без предупреждения. Копейщик не колол в грудь, а бил коротко, снизу вверх, в живот, желая согнуть, сбить дыхание и открыть путь остальным. Игнат не стал отходить назад. Он ушёл вниз. Почти рухнул, соскользнул на одно колено в грязь, и острие прошло над плечом, разорвав ткань куртки у рукава. В ту же секунду Игнат обеими руками схватил край щита и нижнюю часть древка, дёрнул на себя и вбок, не туда, куда ждали.

Воин шагнул следом за собственным рывком и потерял опору на раскисшей земле. Игнат резко повернул щит, одновременно подбив колено нападавшего локтем снаружи. Сустав ушёл под чужим весом на неверный угол. Раздался сухой, отвратительный хруст. Воин раскрыл рот, но вместо крика вышел сдавленный воздух. Он повалился боком, копьё вылетело из руки, щит лёг на него почти целиком.

Второй уже замахнулся мечом. Это был не парадный размах и не учебный. Он рубил сверху наискось, с силой, с желанием расколоть плечо и ключицу. Игнат шагнул не прочь, а вперёд, в самую близость, туда, где длинный клинок переставал быть удобным. Меч лишь вскользь зацепил ворот куртки и сорвал ткань у горла. Игнат ударил ребром ладони под челюсть и сразу, не давая тому отшатнуться, вбил большой палец глубже под угол нижней челюсти, в мягкое место у шеи. Второй рукой он врезал по сонной области — коротко и точно.