Лже-няня для вдовца

Глава 1

Катя

Я ненавижу слово «провинциалка».

Оно липкое, как дешёвый сироп, которым поливают безвкусные десерты в нашей кофейне. Звучит так, будто ты не просто из другого города, а с другой планеты — отсталой и неинтересной.

Я из Ржева, если кому-то вообще есть до этого дело. Город, где мост через Волгу длиннее, чем список моих перспектив после переезда в Москву.

Два месяца. Два чёртовых месяца я пытаюсь тут зацепиться. Живу в каморке, которую стыдно называть комнатой — восемь метров, окно во двор-колодец, и соседка снизу, баба Зина, которая уверена, что я работаю по ночах кем-то постыдным, потому что прихожу домой после двенадцати. А я просто работаю в смену до одиннадцати, баба Зина. В кофейне. С венчиками и молоком.

Сегодня был особенно длинный день. Я так устала, что, кажется, пахну кофе даже изнутри. Скинула кеды у порога, рухнула на скрипучую кровать и уставилась в потолок, где обои давно отклеились и висели, как старые лохмотья.

Телефон зажужжал. Настя.

Настя — это моя подруга, вернее, бывшая одноклассница, которая тут уже пять лет. Она «пристроилась» — работает няней у каких-то богатых. По её словам, это «мечта, а не работа». Деньги хорошие, дети воспитанные, а родители вечно в разъездах.

— Привет! — голос у Насти был какой-то дерганый, не как обычно. — Ты завтра утром свободна?

— Вообще-то я работаю, — простонала я в подушку. — Смена в двенадцать.

— Слушай, умоляю! — затараторила она. — У меня завтра собеседование у одного козла... то есть, у очень важного человека. Миллиардер, вдовец, дочка, полный контроль. Я полгода пробивалась на эту встречу! Резюме идеальное, рекомендации, всё. И тут я ломаю ногу!

— В смысле ломаешь? — я даже приподнялась.

— В прямом! Поскользнулась в душе, дура кривожопая! Сижу с опухшей лодыжкой, завтра в травму. А завтра в десять утра собеседование у Шереметьева! Ты просто обязана мне помочь!

— Насть, я не няня, — заныла я. — Я вообще детей только на картинках видела. И то рисованных.

— Тебе ничего делать не надо! — взмолилась она. — Просто съезди по адресу, скажи, что ты от Анастасии, что я извиняюсь, но не могу, подвернула ногу, и всё! Передай им мои извинения! Мне нужно сохранить лицо, вдруг потом, когда я поправлюсь, этот Шереметьев ещё рассмотрит мою кандидатуру. А если я просто не приду и не позвоню — меня в чёрный список занесут, у них там элитный клуб нянь, понимаешь?

Я молчала, переваривая.

— Кать, ну пожалуйста! — Настя умела быть настойчивой. — Там просто адрес, охранник на входе, ты передашь конверт с моими извинениями, я сейчас всё напишу! Это займёт десять минут! А я тебе потом помогу с поиском работы для художников, честно!

Работа для художников. Святая ложь, в которую мы обе верили, чтобы не чувствовать себя такими никчёмными.

— Ладно, — выдохнула я. — Кидай адрес. Но только извиниться! Всё!

— Ты моя спасительница! — Настя чмокнула в трубку и отключилась.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось в груди. Но я списала это на усталость и запах кофе, который, кажется, уже въелся в мои лёгкие.

---

Утро было отвратительным.

Я проспала. Будильник, который я специально поставила на восемь, просто не услышала, потому что ложилась в два. Вскочила в половине девятого, с ужасом понимая, что до Жуковки (Жуковки! Это же элитный поселок, туда час пилить) мне минимум полтора часа.

Собралась за пять минут. Джинсы, свитер (мой самый приличный, серый, без дырок), волосы в хвост. Схватила Настин конверт, чудом не забыла проездной и вылетела пулей.

В метро меня укачало. Я тряслась в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как пахну не то ванильным латте, не то потом. И тот, и другой вариант были одинаково ужасны.

Потом маршрутка, потом ещё маршрутка, потом КПП с суровым охранником, который долго сверял мою фамилию со списком, косился на мою видавшую виды куртку и наконец пропустил.

Посёлок был... как в кино. Дороги ровные, как стекло, сосны выше домов, и дома — не дома, а дворцы. Я чувствовала себя героиней сказки, которая случайно забрела в запретный лес.

Нужный дом прятался за высоким забором из светлого камня и коваными воротами. Я нажала кнопку домофона, чувствуя, как сердце ухает в пятки.

— Слушаю, — раздался мужской голос. Низкий, усталый, без приветствия.

— Я... это... от Насти? — промямлила я. — Анастасии. По поводу собеседования.

Ворота бесшумно открылись.

Я шла по дорожке, выложенной плиткой, мимо идеального газона и кустов, подстриженных так ровно, что казалось, их подстригали по линейке. Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить.

На пороге стоял он.

Высокий. Темные волосы чуть взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза серые, холодные, как лёд на Волге в ноябре. Белая рубашка, дорогие часы на запястье, и тень небритости, которая делала его одновременно опасным и... красивым. Очень красивым. До мурашек.

— Вы не Анастасия, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Я... — язык прилип к нёбу. — Я её подруга. У неё... ну, несчастный случай. Нога. Она в травме, — я протянула ему конверт, как щит. — Она просила передать извинения и вот это.

Он взял конверт, даже не взглянув на него. Смотрел на меня. Сверлил взглядом так, будто видел насквозь. До самого дна, до той самой восьмиметровой комнаты и бабы Зины.

— Понятно, — коротко бросил он. — Спасибо, что приехали. Всего доброго.

И уже собрался закрыть дверь.

И тут из глубины дома раздался звук. Плач. Тонкий, отчаянный, детский плач, от которого у меня внутри что-то ёкнуло.

Глава 2

Роман

Я ненавижу утро.

Каждое утро начинается с одного и того же — чувства вины. Оно приходит раньше, чем открываются глаза, раньше, чем я успеваю вспомнить, какой сегодня день. Оно просто лежит на груди, тяжёлое, как бетонная плита.

Я не справляюсь.

В офисе у меня двести пятьдесят человек, обороты в миллиард, сделки, которые перекраивают рынок. Я решаю проблемы мгновенно, вижу стратегию на десять лет вперёд, меня боятся конкуренты и уважают партнёры.

А дома я не могу успокоить собственного ребёнка.

Сегодняшнее утро было особенно паршивым. Инна, царствие ей небесное в смысле профессиональной пригодности, уволилась вчера вечером. Сказала, что Лиза «сложный ребёнок» и она «не справляется эмоционально». Сложный ребёнок. Лизе четыре года, у неё два года назад погибла мать, а папа вечно пропадает на работе. Какой, к чёрту, сложный ребёнок? Она просто напугана. Просто одинока. Просто хочет, чтобы её кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо.

А я не умею. Я разучился.

Когда открылась дверь и на пороге появилась эта девчонка в дешёвых джинсах и с огромной сумкой, от которой пахло кофе и какой-то сладостью, я сразу понял — она не та, за кого себя выдаёт. Слишком растерянный взгляд, слишком нелепая одежда для визита в такой дом. Анастасия, судя по резюме, была профессионалкой с десятилетним стажем. А эта смотрела на мою прихожую так, будто впервые видит паркет.

Я уже хотел захлопнуть дверь. Но тут заорала Лиза.

Чёрт.

Я терпеть не могу, когда она плачет. Не потому, что это раздражает. А потому, что я чувствую себя ничтожеством. Я готов отдать полсостояния, лишь бы кто-то пришёл и сделал так, чтобы она улыбнулась.

И тут эта странная девчонка заходит в дом.

Сама. Без спроса. Просто идёт на голос, как будто здесь свои.

Я хотел вышвырнуть её вон. Но когда увидел, как она села на корточки перед Лизой, как достала этот потрёпанный блокнот... Лиза замолчала. Просто перестала орать и уставилась на рисунок.

Я смотрел на них и не верил своим глазам.

— Вы кто? — спросил я, когда она подняла голову.

И тут Лиза дёрнула её за рукав. Моя дочь, которая не подпускает к себе чужих ближе чем на метр, держала за рукав совершенно незнакомую девушку и просила показать ещё рисунки.

Я принял решение за секунду.

— Оставайтесь. На сегодня.

Она согласилась. Слишком быстро. Слишком нервно. В её глазах мелькнул страх, но потом она посмотрела на Лизу, и страх исчез. Осталась только какая-то... нежность? Или жалость? Я не понял.

Но мне было уже всё равно. Лиза не плакала. Это был прогресс.

Я уехал в офис с чувством, которое не испытывал давно — с облегчением.

---

Весь день я ловил себя на том, что думаю о ней. О Кате. Даже имя запомнил, хотя обычно выветриваю имена нянь через пять минут после знакомства.

Она явно не профессионалка. Слишком молодая, слишком... живая. Профессиональные няни, которых нанимала Инна, были вышколенными, стерильными, как медицинские инструменты. Они знали методики, режимы, развивающие игры. Но от них пахло резиной. А от этой пахло кофе и ванилью.

К трём часам я не выдержал — написал ей в мессенджер, который она оставила на случай связи.

«Как вы?»

Ответ пришёл через минуту.

«Мы рисуем. Всё хорошо))) Лизе нравится)»

Смайлик. Она поставила смайлик. Мои няни никогда не ставили смайликов в рабочей переписке. Они писали сухо: «Всё в порядке», «Ребёнок поел», «Идём на прогулку».

Я смотрел на эти скобки и дурацкие буквы «)))» и чувствовал что-то странное. Тепло, что ли.

В семь я сорвался с работы. Сказал, что важная встреча отменилась, и уехал домой. Сам не понимал, зачем. Проверить? Убедиться, что она не украла ложки? Или просто хотел ещё раз увидеть, как моя дочь не плачет?

Я зашёл тихо. В доме горел свет, из гостиной доносился Лизкин смех. Я остановился в коридоре и просто слушал. Она смеялась. Моя дочь смеялась. Я забыл, как звучит её смех.

Они сидели на полу. Катя в смешных носках с оленями (дешёвая синтетика, наверное, сто рублей в переходе), Лиза в своей пижаме. Вокруг них валялись листы бумаги, карандаши, фломастеры. И весь пол был в рисунках.

— А это кто? — спрашивала Лиза, тыча пальцем в какую-то кляксу.

— Это, — Катя заговорщически понизила голос, — единорог-невидимка. Он есть, но его не видно. Видишь только его следы?

— Следы? Где?

— А вот же! — Катя ткнула в кляксы. — Это его копыта. Он проскакал тут, когда мы не смотрели.

Лиза захихикала. Захихикала!

Я кашлянул.

Катя вздрогнула и обернулась. В её глазах снова мелькнул тот самый страх, который я видел утром. Она испугалась меня. Интересно, почему? Я что, такой страшный?

— Мы не слышали, как вы вошли, — сказала она, поднимаясь. — Лиза, папа пришёл.

Лиза посмотрела на меня. В её взгляде не было той настороженности, с которой она обычно встречала меня вечером. Она была... спокойна.

— Пап, смотри, мы нарисовали семью единорогов! — она ткнула в мятый лист, где красовались три смешные лошадки с рогами.

Я присел на корточки. На рисунке была большая лошадь (папа-единорог?), маленькая (Лиза?) и ещё одна, с длинными волосами и в юбке.

— А это кто? — спросил я про третью.

— Это Катя! — радостно объявила Лиза. — Она теперь тоже будет с нами жить?

Я замер. Катя за спиной издала какой-то сдавленный звук.

— Лиза, Катя... она пришла просто помочь, — начал я осторожно. — У неё своя жизнь.

Глава 3

Роман

Прошла неделя.

Неделя, за которую моя идеально выстроенная жизнь дала первую трещину.

Катя приходила каждый день к девяти. Уходила в семь, когда я возвращался. Иногда я приезжал раньше. Сначала просто хотел контролировать. Потом поймал себя на том, что ищу предлоги, чтобы вернуться домой пораньше.

Я перестал задерживаться в офисе до ночи. Помощница смотрела на меня круглыми глазами, когда я в четверг в шесть вечера сказал, что «по делам» и уехал. Какие дела? Домой. Смотреть, как Катя рисует с Лизой.

А они рисовали каждый день. Весь дом теперь был в рисунках. На холодильнике, на стенах в Лизкиной комнате, даже в моём кабинете появился один — Лиза принесла и гордо прилепила на мой стол. Единорог в галстуке. Сказала, что это я.

Я смотрел на этого дурацкого единорога и не мог перестать улыбаться. Улыбаться! Я, который не улыбался два года, ловил себя на дурацкой лыбе перед каким-то детским рисунком.

Сегодня я приехал в четыре. Просто не выдержал. День был паршивый, контракт висел на волоске, партнёры пытались кинуть, а я сидел в кабинете и думал не о стратегии переговоров, а о том, что Катя обещала печь с Лизой печенье.

Я зашёл в дом тихо. В гостиной горел свет, играла тихая музыка — какая-то старая джазовая пластинка, которые я любил когда-то, очень давно, ещё при... при ней. Я забыл, что умеет играть музыка.

На кухне было жарко. Катя стояла у плиты, вся в муке, с растрёпанными волосами, и переворачивала печенье. Лиза сидела на стульчике рядом и сосредоточенно посыпала готовое печенье цветной присыпкой.

— А теперь много-много! — командовала Лиза.

— Если много-много, будет невкусно, — возразила Катя. — Надо в меру. Как тебя учил папа? Всё хорошо в меру.

— Папа меня учил, что кашу надо есть, — фыркнула Лиза. — А про меру ты сама придумала.

— Я не придумала, я знаю, — засмеялась Катя. — Я вообще много чего знаю. Например, я знаю, что если съесть слишком много присыпки, то вырастут уши как у Чебурашки.

— Не вырастут! — захохотала Лиза.

— Вырастут-вырастут, — Катя подмигнула ей и отправила в рот печенье.

Я засмотрелся. На её руки в муке, на то, как она улыбается, на её глаза, которые в свете кухонных ламп казались золотистыми. Она была красивая. Не той стерильной красотой, к которой я привык среди моделей и светских львиц. А по-настоящему. Живой. Настоящей.

— Ой! — Лиза заметила меня первой. — Папа пришёл! Смотри, мы печенье сделали!

Я шагнул в кухню. Катя обернулась, и наши взгляды встретились. Она смутилась, отвернулась, убрала прядь волос за ухо. На её щеке остался след муки.

— Вы рано сегодня, — сказала она тихо.

— Дела закончились, — соврал я. — Вкусно пахнет.

— Угощайтесь, — она подвинула тарелку. — Лиза старалась.

Я взял печенье. Оно было тёплым, рассыпчатым, с ванильным запахом. Таким же, как от неё.

— Вкусно, — сказал я. — Спасибо.

Лиза довольно заулыбалась и потребовала, чтобы я попробовал ещё пять штук. Я съел пять. Просто чтобы видеть, как она радуется.

Потом Лиза пошла мыть руки (под строгим контролем Кати, потому что «смотреть мультики только после мытья рук, единороги обидятся»). Я остался один на кухне.

Стоял у окна, смотрел на сад и пытался понять, что со мной происходит.

Это просто благодарность, убеждал я себя. Она хорошо относится к Лизе. Лиза счастлива. Я спокоен. Это рабочие отношения.

Но когда Катя вернулась на кухню, и мы снова остались вдвоём (Лиза ускакала в гостиную выбирать мультик), в воздухе повисло что-то тяжёлое.

— Вы что-то хотели? — спросила она, чувствуя мой взгляд.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Просто... Как у вас дела? Всё хорошо?

— Да, — она кивнула. — Лиза чудесная. Очень талантливая, кстати. У неё отлично получается подбирать цвета. Я думаю, у неё художественный вкус.

— В меня, — усмехнулся я. — Я в искусстве ноль.

— Значит, в маму, — сказала Катя и тут же прикусила губу. — Извините, я не хотела...

— Всё нормально, — перебил я. — Да, наверное, в маму. Она рисовала. Не профессионал, но любила.

Повисла пауза. Я не знал, зачем сказал это. Я вообще никому не рассказываю про жену. Даже психологу, к которому водил Лизу, говорил сухие факты. А тут вывалил на какую-то няню.

Катя смотрела на меня. В её глазах не было жалости, которую я ненавижу. Было понимание. И тепло.

— Тяжело, наверное, одному, — тихо сказала она. — С ребёнком.

— Я справляюсь, — ответил я жёстче, чем хотел.

— Я знаю, — она не обиделась. — Вы молодец. Правда. Лиза очень вас любит. Она всё время про вас рассказывает. Какой вы сильный, умный, как вы её носите на плечах, как читаете ей на ночь...

— Я не читаю ей на ночь, — перебил я. — У меня нет времени. Я работаю.

Катя замолчала.

— Она это придумала, — сказала она наконец. — Чтобы вы были рядом. Хотя бы в фантазиях.

У меня внутри всё сжалось.

Лиза придумывает, что я читаю ей сказки. Потому что в реальности я этого не делаю.

Я почувствовал себя последним дерьмом.

— Роман, — Катя шагнула ближе. — Я не осуждаю. Я просто говорю, как есть. Вы даёте ей всё материальное. Но ей не хватает вас. Просто вас.

Она стояла так близко, что я слышал её дыхание. Пахло ванилью, мукой и ещё чем-то тёплым, домашним. Моя рука сама потянулась к её лицу. Я хотел стереть муку с её щеки.

Но в последний момент отдёрнул.

— Спасибо за сегодняшний день, — сказал я официальным тоном. — Завтра, как обычно?