Лжец. Мне с тобой не по пути

Глава 1

Лариса

— Лар, ка-а-ак же тебе повезло с мужем!

Моя лучшая подружка откладывает чайную ложку и чуть склоняет голову набок, в ее глазах появляется мечтательный блеск.

— Он просто золото. Не то что мой Сережа…

Светка с театральным вздохом закатывает глаза. О своем браке она всегда говорит так, будто играет драму.

— Скажу по секрету… — Голос ее понижается до доверительного шепота, а пронизывающий взгляд зеленых глаз смотрит мне прямо в душу. — От него я бы даже родить согласилась.

Воздух застывает.

Кажется, даже хлесткий шум ветра за окном на мгновение затихает.

Я привыкла к ее бестактности, к полному отсутствию эмпатии, к тому, что она, словно слон в посудной лавке, топчется по самым больным местам.

Но этой фразой... она ударила прямо в ту незаживающую рану, которая терзает меня долгие годы. Словно целилась.

Пальцы сами сжимаются вокруг тонкого фарфора чашки так, что костяшки белеют. Поверхность кофе внутри идет легкой волной, отражая внезапную дрожь в моих руках.

Как она это делает?

Как умудряется одним небрежным, будто бы между делом брошенным замечанием превратить меня в клубок сжимающихся от боли нервов?

Мое бесплодие... Это не просто сухой врачебный вердикт в медицинской карте.

Это тень, которая легла на наш с Мишей брак.

Это чувство ущербности, которое я ношу с собой каждый день, как клеймо.

И самое ужасное, я уверена, что Миша с упорством маньяка мстит мне за него.

Каждое его позднее возвращение из офиса, каждый брошенный с усмешкой взгляд, каждое холодное прикосновение — это не что иное, как расплата за то, что я не смогла родить ему наследника.

За то, что оказалась бракованной.

В глубине души я уверена, что он прав. Я и в самом деле его подвела.

Отворачиваюсь, делаю вид, что ищу салфетку, но на самом деле просто не знаю, куда деть глаза. В груди становится горячо, будто кто-то сжал сердце ладонью.

— Ты чего, Лар? — звонко смеется Светка, наклоняясь ближе.

От ее духов с жасмином и горьким апельсином кружится голова.

— Я же шучу, — хлопает она меня по руке.

Но я чувствую, что нет, не шутит. Ведь ни один мускул на ее лице не дрогнул, когда она это сказала. Только уголок губ мечтательно приподнялся.

— Конечно, — выдыхаю я, откидываюсь на спинку стула и, наконец, встречаю ее взгляд. Слишком цепкий, слишком прямой.

От него мне становится не по себе.

Моего мужа Светка знает все то время, что мы с ним вместе. Собственно, это она нас и познакомила двадцать два года назад.

А еще она знает, что он мечтал о ребенке и что я безнадежно бесплодна. Даже пять протоколов ЭКО мне не помогли.

И словно специально нажимает на мои самые больные места.

— До чего ты счастливая, — добавляет подруга мягче и смотрит в чашку. — Таких мужчин, как Михаил, сейчас днем с огнем не сыщешь. Заботливый, внимательный, еще и красивый.

Я автоматически улыбаюсь. Как кукла.

Пальцы дрожат, когда я беру ложку, мешаю кофе, хотя сахар давно растворился.

— Да, — говорю я, наконец, глядя в окно, где серый ноябрь расплывается в мокром стекле. — Мне очень повезло.

А внутри, в самой глубине, живет другая мысль, горькая и тяжелая: если бы ты только знала, с чем именно мне повезло.

Со стороны наша жизнь кажется сияющей открыткой: идеальный брак, успешный муж, роскошь, от которой у многих перехватывает дыхание.

Михаил — тот самый «золотой» мужчина, о котором все грезят.

Красивый, с уверенной походкой хозяина жизни, со взглядом, от которого у женщин слабеют колени.

Он умеет очаровывать, ослеплять блеском. На тех, кто видит лишь глянцевую обложку нашей жизни, он производит неизгладимое впечатление.

Но за этим ослепительным блеском скрывается тьма. Густая, холодная, липкая, как смола. Она проникает во все, отравляя самые светлые моменты.

Изменять мне он начал уже на первом году нашего брака.

Сначала это были осторожные, почти незаметные шаги в сторону — случайные звонки, затянувшиеся якобы деловые ужины.

Потом — все смелее и наглее.

Он словно проверял границы моего терпения, моей способности закрывать глаза на очевидное.

Секретарша. Клиентка из командировок. Соседка, с которой они якобы случайно встретились в баре отеля.

Я знала обо всем.

Каждый раз, глотая слезы, я шептала себе: «Терпи, Лара. Ради семьи. Ради того, чтобы сохранить этот хрупкий фасад благополучия. Не разрушай все окончательно».

Чувствуя мою слабость, он позволял себе все больше.

А в один далеко не прекрасный вечер, когда он снова слишком поздно пришел домой, я попыталась повысить голос и устроить скандал.

Он холодно посмотрел на меня и произнес с ледяным спокойствием:

«Ты без меня— пустое место».

Эти слова впились в меня, как отравленные шипы, навсегда поселились во мне, стали частью моего ДНК.

Иногда, оставаясь наедине с зеркалом, я пыталась разглядеть в своем отражении ту девушку, которой была когда-то.

Ту, что смеялась до слез, обожала ощущение ветра в волосах и втайне от всех писала наивные стихи на полях студенческих тетрадей. Куда она подевалась?

Михаил не устает напоминать мне, что я должна быть благодарна.

За этот дом, за статус жены успешного человека.

За жизнь, которая со стороны выглядит как воплощенная мечта.

За то, что он не посмотрел, что я бракованная… не могу иметь детей, и не бросил.

Вот только он дал мне все, кроме счастья и уважения.

Хотя как он может уважать меня, если я сама себя не уважаю?

Требовательным жестом Светка снова касается моей руки.

Теперь ее взгляд направлен на мою ладонь.

— Лар, у тебя новое кольцо?

Голос подруги выводит меня из прострации. Ну да, еще одна женщина, оказавшаяся падкой на блеск и лоск моего мужа.

Мне ли на нее злиться за это?

— Да, — пожимаю плечами.

Глава 2

Света

Смотрю на кольцо, сверкающее на пальце Ларисы, и в груди закручивается обида. Говорю правду, которую скрывала целых семь лет. И пока Лариса сидит с выпученными глазами, встаю и ухожу прочь из этого дома.

Я помню все. Каждую мелочь.

В тот вечер шел дождь, приятно пахло осенней сыростью. Мы с Мишей сидели в просторном салоне его машины и понимали друг друга без слов.

Я привыкла, что он не просто понимал мои желания, но и стремился их исполнить. Потому что именно я дала ему сына, о котором он так мечтал.

Вот и тогда он прекрасно понял, что я хочу стать его женой. И точка.

Свет фонарей дрожал в лужах, когда он протянул мне бархатную коробочку.

Миша всегда умел создавать моменты. Даже самые грязные дела он оборачивал в блестящую фольгу романтики.

Кольцо было изумительным. Тонкое, с чистым бриллиантом. Он надел его мне на палец с такой легкостью, будто это было не обещание, а мимолетный жест.

А я поверила и позволила себе думать, что он оставит ее.

Потому что его выбор — это я.

Его горячее дыхание обожгло ухо.

— Потерпи немного. Я все улажу, — прошептал он едва слышно.

А потом дни шли за днями, недели складывались в месяцы.

И я все явственнее чувствовала себя дурой в его изящно поставленном спектакле, где у меня была роль матери наследника, и только. С утешительными подарками во время редких встреч.

Я видела, как изо дня в день он возвращается к ней.

Всякий раз он находил оправдания, почему не может оставить ее именно сейчас. Шутил, что обручальное кольцо он мне уже подарил, — чего же я еще хочу?

И в один вечер во мне что-то перегорело.

— Все, Миша. Или я, или она, — выдохнула я, сжимая кулак так, что металл впился в кожу.

Он усмехнулся. Спокойно, почти с нежностью.

— Света, не надо истерик. Ты же взрослая женщина и все прекрасно понимаешь.

Тогда я сорвала кольцо и швырнула ему в лицо. Оно звякнуло о кафель и отскочило в сторону, как ничтожная безделушка, не стоящая даже сожаления.

Он молча поднял его, аккуратно вытер платком и убрал в карман.

— Жаль. Оно тебе очень шло, — произнес он. И ушел.

Вот и все. Ни скандала, ни выяснений, ни финальной точки.

Просто забрал свой лживый подарок, а вместе с ним и мои последние иллюзии.

Смешно, да?

Я — прагматичная, циничная Светлана — позволила себе поверить в красивую сказку.

И сегодня, когда я увидела кольцо на пальце Ларисы, оно обожгло мне сетчатку. Я узнала его мгновенно.

Но самая горькая ирония в том, что я сама все это устроила.

Это я, дура, привела его тогда к ней домой на какой-то глупый день рождения.

А он тогда был никем.

Обычный парень в потертых джинсах, с горящими амбициями в глазах и пустым кошельком.

Умный, да.

Харизматичный — конечно.

Но кто мог подумать?

Кто мог предположить, что этот мальчишка, пахнущий дешевым кофе из термоса, взлетит так высоко?

Что он построит империю? Станет тем, чье имя теперь открывает любые двери?

Я видела в нем потенциал, да. Но для короткого, яркого романа, не более.

И познакомила его с Ларисой просто так, для компании, чтобы не скучно было.

А он посмотрел на нее — на эту тихую, скромную Лару, — бросил меня и стал встречаться с ней. Сделал ее своей женой.

И теперь она носит мое кольцо.

То самое, что должно было стать моим пропуском в его настоящую, разделенную со мной жизнь.

Вздрагиваю — грохот упавшего ящика с инструментами резко обрывает мои мысли.

На пороге кухни стоит Сергей, в руках он держит плоскогубцы и отвертку.

— Розетку тут надо починить, — бросает он деловито, как будто сообщает о событии мировой важности, и направляется прямиком к углу моего диванчика.

А ведь сейчас я могла сидеть в гостиной Миши и попивать эспрессо из итальянского фарфора.

Сергей приближается, от него терпко пахнет потом.

Этот запах, такой обыденный и приземленный, кажется, навсегда въелся в него.

Он становится на колени, начинает ковыряться. Скрип металла по пластику режет слух.

Я не могу этого вынести.

Не могу сидеть и смотреть, как мои мечты разбиваются об унылую реальность нашего быта.

Резко поднимаюсь с дивана, словно спасаясь от чего-то заразного, и отхожу к окну.

За стеклом ничем не примечательный серый городской пейзаж.

Но сейчас он кажется мне более желанным, чем вид моего мужа, возящегося с розеткой.

Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, закрываю глаза и пытаюсь снова поймать тот мираж: блеск бриллиантов, запах дорогого парфюма, ощущение власти и роскоши.

Но его уже нет.

Он развеялся скрежетом отвертки и глухим голосом Сергея, что-то бормочущего себе под нос о проводах и нуле с фазой.

Кошусь на него, и от его лица, сосредоточенно пялящегося в розетку, меня охватывает волна отвращения, острого до тошноты.

Он зарабатывает. Ну да.

Хватает на продукты, одежду, скромные поездки в Турцию раз в год.

Но это же не жизнь!

Много лет назад я думала, что Сергей настоящий алмаз, который нужно лишь огранить — и он засверкает.

Когда я вышла за него, оказалось, что я ошибалась: он просто бесперспективный булыжник.

И все эти годы я продолжала дружить с Ларисой, чтобы наблюдать за Мишей.

Сначала украдкой, потом все наглее.

Я видела, как он растет. Как его плечи расправляются от уверенности, как взгляд становится тяжелее и весомее.

Как с каждым годом его машины становятся дороже, а сам он обретает лоск богача.

На моих глазах он превращался в того мужчину, о котором я всегда мечтала.

И когда Миша окончательно стал тем, кем стал, я приняла решение.

Умный, красивый, состоявшийся.

У него хорошие гены.

Почему бы не дать своему ребенку отличный старт в жизни?

И моему Лешке повезло не только с генами. Миша официально признал его своим сыном, правда после теста ДНК, и уже внес в завещание.

Глава 3

Михаил

В офисе уже пусто и тихо.

Смотрю на часы. Шесть вечера.

Домой? Нет уж, спасибо.

Душа просит чего-то острого.

Заводной музыки, стука каблуков и смеха, который бьет прямо в голову.

И конечно, девушку. Молодую, смелую, с горящими глазами.

Лариса... Да, когда-то она была яркой.

Она звонко смеялась, а когда грустила — мне хотелось достать с неба звезду, лишь бы ее развеселить.

А теперь ее улыбка — это отрепетированное движение мышц. Вся ее красота — работа стилистов и косметологов.

Глядя на нее, на эту ухоженную, идеальную картинку, я чувствую лишь одну вещь — скуку.

Такую плотную, такую удушливую, что хочется сжать кулак и разбить что-нибудь вдребезги.

Она разочаровала меня.

Ждать от женщины чего-то кроме внешности — это глупо, да?

Но я ждал.

Я думал, она сможет дать мне то, что не купишь ни за какие деньги, — наследника.

Мальчика, в котором будет моя кровь, мой характер, моя воля. Ради этого я, пожалуй, мог бы даже снова разжечь в себе угасшие к ней чувства.

Но сына я не дождался.

А я не из тех, кто мирится с поражением.

Если одна женщина не способна справиться с задачей, я нахожу других.

И я решил эту проблему.

Элегантно, практично, без лишних сцен.

У меня уже есть сыновья. Не один — несколько.

От разных женщин — умных, амбициозных, понимающих правила игры. Они получают все, что хотят, а я — свое продолжение.

Теперь я знаю, что мой род не прервется.

А Лариса...

Она выполнила свою функцию — стала красивым фоном для меня, витриной. Но витрины, какими бы прекрасными они ни были, все равно время от времени нужно менять.

Впрочем, менять Ларису еще рано. Лет пять она мне еще послужит.

Сажусь в машину, откидываюсь на мягком кожаном сиденье и называю водителю адрес любимого ресторана. Того самого, где свет приглушен до полумрака, а посторонние разговоры заглушает шум искусственного водопада.

Зайдя внутрь, я привычно скольжу взглядом по залу. И почти сразу же нахожу то, что искал.

Она сидит в дальнем углу, около окна, в стороне от основных столиков. На ней строгое черное платье, но сшито оно так, что обрисовывает каждый изгиб ее тела. Темные волосы собраны в небрежный пучок, так что открывается вид на длинную линию шеи.

Она изучает меню, и в свете бра ее профиль кажется высеченным из мрамора.

Я подхожу, занимаю место рядом. Она с вызовом поднимает на меня большие серые глаза.

— Место свободно? — мой голос звучит ровно, но с той самой интонацией, что не предполагает отказа.

— Пока что да, — ее губы трогает полуулыбка. В ней нет ни робости, ни подобострастия. Мне это нравится.

Хоть за окном вечер, заказываю для нас обоих кофе — горький эспрессо для меня, с корицей и взбитыми сливками для нее.

Я перебрасываюсь с ней парой слов о пустяках. О музыке, о погоде за окном. Вскользь упоминаю новую выставку.

Смотрю, как она держит чашку, как ее пальцы обвивают фарфор. Вижу, что и ее взгляд задерживается на моем лице, на моих руках.

Она оценивает. Взвешивает.

Я позволяю ей это, а внутренне захожусь от смеха. Знала бы она, кто я такой, была бы уже у моих ног.

Но она этого не знает.

Просто видит ухоженного, спортивного и богато одетого мужчину. С дорогим телефоном. Вот только нынче такие времена, что внешний вид для непосвященных мало что скажет о настоящем положении дел. И телефон, и одежда могут быть куплены в кредит. Или вовсе взяты напрокат.

— Вы часто здесь бываете? — спрашивает она, и в ее голосе слышна легкая игра.

Она явно прощупывает почву, потому что это один из самых дорогих ресторанов города и в кредит сюда не находишься.

Я в свою очередь тоже пытаюсь угадать, кто она такая. Точно знаю, что не девица легкого поведения, потому что сюда путь им закрыт.

— Только когда ищу вдохновение, — отвечаю, глядя прямо на нее. И позволяю своему взгляду сказать то, что осталось недосказанным. Что сегодня я его нашел.

Она опускает глаза, но уголки ее губ снова ползут вверх.

Вот и отлично. Я уже чувствую вкус этой новой охоты. Острый, свежий, отгоняющий прочь всю скуку вечера.

Смотрю на мочки ее ушей, в которых поблескивают небольшие бриллианты. Присматриваюсь к сверкающим камням. Хмурюсь.

Или я ошибся и это фианиты?

Долго этим вопросом не задаюсь. В конце концов, очевидно, что у девушки, которая может позволить себе ужин в этом месте, нет финансовых проблем.

Так кто же она такая?

Слишком естественна, слишком уверена в себе.

Возможно, светская львица из богатой семьи?

В ее взгляде есть ум, а в осанке — привычка к хорошему.

— И как вас зовут? — спрашиваю я, позволяя своему голосу стать чуть теплее.

— Алиса, — имя срывается с ее губ легко, будто она доверяет мне какую-то милую тайну.

— Михаил, — я намеренно опускаю фамилию. — А вы? Часто заходите сюда?

Спрашиваю и примагничиваюсь взглядом к ее нежным пальчикам, которыми она проводит по краю чашки.

— Иногда. Когда город становится слишком шумным… — Она смущенно отводит взгляд.

— Ищете тишину или приятную компанию?

Она слегка наклоняет голову, в уголках ее губ играет улыбка.

— А что, если и то, и другое?

— Тогда вам повезло, — мой голос звучит почти как шепот, — тишина здесь отменная. И компания, надеюсь, тоже.

— Компания довольно самоуверенна, — замечает она, и я вижу вызов в ее глазах.

— Самоуверенность — это роскошь, доступная тем, кто знает себе цену, — отвечаю я, намеренно замедляя речь. — А вы, Алиса, знаете свою цену?

Не моргнув, она выдерживает мой взгляд.

— Я бесценна, — дергает она плечом, и сережка в ее ухе покачивается, играя отблесками.

— Спорное утверждение, — усмехаюсь я. — Все имеют свою цену.

Алиса едва заметно морщится.

Опускает взгляд на свои руки, потом снова поднимает его на меня. И в ее глазах я читаю не просто интерес, а любопытство хищницы, которая и сама не прочь поохотиться.

Глава 4

Лариса

Я не произношу ни слова.

Не кричу, не рыдаю, не требую объяснений.

Воздух в гостиной густой и тяжелый, но не от ее признания, а от запаха ее духов, которые когда-то казались мне такими родными.

Чувствую, как все внутри превратилось в лед.

Неторопливо, с мертвецким спокойствием ставлю чашку на стол. Звук фарфора о дерево кажется невероятно громким в оглушительной тишине.

Встаю, подхожу к входной двери, поворачиваю ручку и распахиваю ее настежь.

Впускаю в дом шум дождя и холодный, влажный ветер.

Затем отступаю на шаг, скрещиваю руки на груди и молча смотрю на нее. Мой взгляд говорит без слов: «Уходи. Немедленно».

Но Света — актриса до мозга костей.

Она не может просто уйти.

Ей нужен эффектный уход, последний аккорд в том спектакле, что она устроила в моей гостиной.

Она медленно поднимается с дивана, ее движения нарочито плавны, будто она дает мне время осознать весь масштаб ее победы.

Плавно покачивая бедрами, она подходит к двери и останавливается на пороге, почти касаясь плечом моего плеча.

В нос особенно сильно ударяет горький запах ее парфюма.

— Ну что ж, — произносит она ядовитым шепотом, полным сладкой мести. — У тебя есть все, что ты так хотела, правда, Лар? Идеальный дом. Идеальная жизнь.

Она делает маленькую паузу, дожидается, когда ее слова просочатся в каждую клетку моего тела, и продолжает.

— Жаль, что делить ее тебе не с кем.

Не оглядываясь, она выходит под дождь.

Я захлопываю дверь, и звук замка, щелкнувшего в тишине, невыносимо больно бьет по нервам.

Дверь закрыта, но я все еще стою возле нее, прижав ладонь к холодному дереву.

В ушах звенит тишина, пропитанная ядовитыми словами Светы.

Ноги не слушаются, будто вросли в паркет.

Медленно, будто сквозь густую воду, я поворачиваюсь и встречаю в зеркале свое отражение.

Замираю.

Я не вижу женщину, которую знала. Я вижу незнакомку с измученным лицом.

Кожа под глазами отливает сероватой усталостью, на лбу легкая паутинка морщин, в уголках губ горькая складка, которую я сама заложила, потому что слишком часто скрывала обиду и стискивала зубы.

И тут меня накрывает волна такой ослепляющей, такой уничтожающей ясности, что я чуть не давлюсь воздухом.

Всю свою жизнь я потратила на то, чтобы искупить вину перед Мишей.

За то, что не родила ему сына. За то, что не была достаточно яркой, достаточно остроумной — такой, как жены его друзей и партнеров по бизнесу.

Я извинялась своим молчанием, своей покорностью, своей готовностью закрывать глаза на ложь и измены.

Я носила эту вину день за днем, год за годом, думая, что заслужила это наказание.

А вины-то и не было.

Никакой. Ни в чем. Я была просто женщиной, которая любила. Которая верила. Которая отдавала все, что имела.

Слезы не приходят.

Я смотрю в глаза этой незнакомке в зеркале, и в них лишь горькое, беззвучное недоумение.

На что я потратила всю свою жизнь?

Мои ноги сами несут меня наверх, в гардеробную.

Дверь бесшумно открывается, я останавливаюсь на пороге. Ряды платьев, аккуратные полки с сумками, ящики с бельем — все это кажется теперь декорациями к чужой пьесе, в которой я отыграла свою роль.

Подхожу к чемодану, стоящему в углу. Он пылится здесь годами, с момента нашей последней поездки с Ветровым в Дубай.

Я больше не буду называть его Мишей. Не смогу.

Потому что Миши больше нет. Остался только Ветров.

Чужой человек, разбивший мне сердце и раздавивший мою жизнь. И с этим человеком мне больше не по пути.

Потому что, пока я казнила себя тем, что у нас нет детей, мой муж отлично справился с этой ситуацией. Я думала, это наше общее горе, а оно оказалось только моим.

Открываю чемодан, взмахиваю рукой, разгоняя запах затхлости.

И начинаю медленно, почти ритуально складывать вещи.

Каждое платье, каждую блузку я глажу рукой, будто прощаясь. Хотя, какое там «будто».

Я и в самом деле прощаюсь.

Ведь забрать все я не могу, да и не хочу.

Движения мои заторможенные, будто я нахожусь под водой. Я не чувствую ни гнева, ни боли — только огромную, всепоглощающую пустоту.

Мои пальцы натыкаются на шелковую блузку нежно-голубого цвета.

Подарок Ветрова. Он говорил, что этот цвет напоминает ему мое имя. Лариса. Лазурь. Я сжимаю шелк в руке, и ткань беззвучно шуршит, словно вздыхая.

Случайно мой взгляд падает на часы. Без пятнадцати двенадцать. Почти полночь.

«Ветрова все еще нет», — констатирую я про себя.

И до меня, наконец, доходит, что Михаила Ветрова больше нет в моей жизни. И не будет.

Тот мужчина, в которого я когда-то влюбилась, тот, с которым мы сидели на кухне до утра, смеясь над глупостями, тот, чьи глаза светились, когда он рассказывал о своих первых успехах...

Он давно умер.

И я, дура, все эти годы хоронила не его, а саму себя, продолжая жить с его тенью, с подменой, с красивой и жестокой оболочкой, в которую он превратился.

Разжимаю пальцы, и голубая блузка падает на пол.

Бессмысленная тряпка. Как и все здесь.

Глава 5

Лариса

Куда ехать, пока не знаю, но деньги у меня есть, поэтому без крыши над головой не останусь. Одно плохо — уже ночь и ездить по темным дорогам мне страшно.

Разумнее было бы остаться до утра, а с рассветом отправиться в гостиницу или снять квартиру.

Но у меня нет ни малейших моральных сил видеть Ветрова.

Поэтому я решаюсь на не самый хороший вариант — быстро проскочить к маме. А уже завтра утром переехать в другое жилье.

Я достаю телефон.

Неуверенно нажимаю на мамин номер. Она наверняка спит, но придется ее разбудить…

— Ларочка? — встревоженно спрашивает она, и мне становится стыдно. — Что случилось, доченька? Ты плачешь?

— Нет, мам, все в порядке, — лгу я, пытаясь выровнять дыхание. — Я тебя не разбудила?

— Да я сериал досматриваю, этот, про врачей! — Она сразу оживляется. — Представляешь, главный врач, тот красавец, он, оказывается, давно уже влюблен в Елену...

— Мам, — мягко прерываю ее, не в силах слушать о чужих драмах, когда моя собственная жизнь рушится на глазах. — Я приеду к тебе. Сейчас.

На той стороне повисает тишина. Потом слышится тихий вздох.

— Конечно, приезжай, родная. Дверь всегда открыта для тебя.

Она снова замолкает, и я понимаю, что она замерла в ожидании. Знаю: сейчас она сжимает телефон и смотрит в одну точку, как всегда, когда волнуется.

— Ларочка... — Ее голос становится тихим и очень серьезным. — Что случилось-то?

Слезы подступают к горлу, но я их давлю. Сейчас нельзя. Не здесь.

— Расскажу потом, мам. Когда приеду. Просто сейчас я не могу говорить.

— Хорошо, доча. Хорошо. Поезжай осторожно. Я буду ждать.

Кладу трубку и еще минуту сижу в тишине, слушая, как бьется мое сердце.

Решение принято.

Я поднимаюсь, беру ключи от машины и тот самый чемодан.

Мама встречает меня у двери, в своем любимом махровом халате. Ее лицо, освещенное тусклым светом прихожей, изборождено морщинами тревоги.

Она не расспрашивает, просто крепко обнимает меня своими худенькими руками.

Мы проходим в гостиную, я падаю на диван, и все напряжение последних часов вырывается наружу одним долгим сдавленным вздохом.

Слез все еще нет: где-то глубоко внутри меня образовалась пустыня, выжженная и безводная.

Мама садится рядом, ее теплая ладонь ложится на мою ледяную руку.

— Лариса, что случилось? — тихо спрашивает она.

И я начинаю говорить срывающимся шепотом о Светке.

О ее признании. О сыне. О почти двадцати годах лжи и измен.

Маме я об этом никогда не рассказывала.

Она считала, что с замужеством я вытянула счастливый билет. А мне не хотелось разбивать ее иллюзии.

Слова выходят рваными, неуклюжими, но я выплескиваю их все — этот ядовитый ком, что отравлял меня долгие годы.

Мама слушает не перебивая. Но я вижу, как темнеют ее глаза, как сжимаются губы.

И когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина. Она густая и тяжелая, давящая, как свинцовое одеяло. Кажется, даже часы на стене перестали тикать.

Мама отодвигается, чтобы лучше видеть мое лицо.

Ее глаза, обычно такие мягкие, сейчас сужены и горят холодным огнем.

— А ты чего хотела-то? — обрушивается на меня резкий голос, отчего я невольно вздрагиваю.

Она тычет пальцем в сторону невидимой Светки, и ее рука дрожит от гнева.

— Вела себя как тряпка! Позволяла этой... этой мерзавке вертеть тобой...

Она встает, крепче завязывает на халате пояс и начинает метаться по комнате.

— Думаешь, я слепая была? — Она останавливается напротив, прожигая меня насквозь своим взглядом. — Я же видела! Видела, как ты перед ней заискиваешь, как подбираешь слова, лишь бы Света не обиделась. А она тобой, как марионеткой, играла! И ты велась, как последняя...

Мама замолкает, переводя дух, и я вижу, как слезы гнева и боли стоят в ее глазах. Но этот гнев направлен не на Светку. Он направлен на меня.

Она медленно подходит ко мне, ее голос становится тише, но от этого еще страшнее.

— И с Мишей ты неправильно себя вела... — качает она головой.

В ее взгляде я вижу такую глубокую и горькую усталость, будто это она прожила мою несчастливую жизнь.

— Мужики, они проще нас устроены, Лара. Что видят, то и берут.

Она садится рядом.

— Миша увидел, что можно тебе изменять, вот и изменял. А ты... — ее голос срывается. — Ты терпела. Все терпела. Будто не заслужила своего счастья. Будто ты второсортная.

Ее слова — как удар раскаленной плетью по голой коже. Они обжигают, потому что это… правда.

Голая, неприкрытая, уродливая правда, от которой я всю жизнь пряталась.

Боль, острая и свежая, пробивает ледяной панцирь, что сковал меня изнутри.

Я опускаю голову, и, наконец, появляются слезы.

Не истеричные, а тихие, горькие, обжигающие щеки.

Я не оправдываюсь.

Потому что мама права. Я позволила себя сломать.

Мама смотрит на меня, и в ее глазах плещется что-то странное…

Она хватает меня за руку. Ее пальцы, холодные и цепкие, впиваются в мою кожу.

— А ведь надо было поехать! — вырывается у нее, и голос звучит почти истерично. — В ту клинику, в Гималаи! Я же тебе говорила, Ларочка!

Она выпускает мою руку и начинает метаться по комнате. А я пристально смотрю на ее щеки. Только бы не покраснели. Только бы не подскочило давление.

— Там иглоукалывания! — восклицает она.

Останавливается передо мной и вглядывается в мое лицо, словно пытаясь силой воли вложить в меня свое убеждение.

— Они бы тебе все нужные точки настроили! Массаж специальный сделали... мануальная терапия! Он бы кровь разогнал, все зажимы снял! И медитация... — ее голос дрожит.

Я замечаю на бледных щеках первые розовые пятна. И прикидываю, где лежат лекарства от давления.

— Ты бы там душу исцелила, успокоилась, и тело твое отозвалось бы! Они бы тебя вылечили! Обязательно вылечили!

Глава 6

Михаил

Стараюсь не смотреть вслед Алисе.

Ушла — и ладно, развлечься я смогу и без ее слишком умных глаз.

Расплачиваюсь, оставляя на столе щедрые чаевые, и еду в клуб: туда, где музыка громче, свет приглушеннее, а нравы попроще.

Воздух здесь густой от сладкого парфюма и пота.

И вот они — вдвоем. Длинноногие, в платьях с опасными разрезами, с ярко-красной помадой на пухлых губах.

Гламурные, но дешевки. Это видно по слишком жадному блеску в глазах, по тому, как оценивающе они смотрят на все вокруг.

Ловлю взгляд одной из них, блондинки с неестественно густыми ресницами. Легкий кивок, приглашение. Они подходят, покачиваясь в такт музыке.

— Скучно одному? — хрипло произносит ее темноволосая подруга, опускаясь на диван так близко, что ее колено касается моего.

— Было, — отвечаю я, наливая им шампанского. — Но, кажется, ситуация исправляется.

Они смеются, громко и наигранно.

Стараются. Слишком стараются.

Блондинка касается моего плеча. Я смотрю на них, на их идеальные кукольные лица и пытаюсь поймать тот самый азарт, тот самый охотничий инстинкт. Но его нет.

Эти две красотки, готовые на все, ничуть не помогают.

Они просто фон, белый шум.

Я пью ароматный напиток, а на языке все равно горький привкус кофе, который я пил с Алисой.

Смотрю на блестящие губы брюнетки, а вижу — ее, Алисины, слегка подрагивающие от сдерживаемой улыбки.

Сероглазая стерва. Она испортила мне всю охоту.

Хватит.

Хватит с меня хватит этих кукол с пустыми глазами.

Резко поднимаюсь, смахивая руку блондинки с колена.

Девушки замирают с недоуменными лицами.

Мне плевать. Я уже иду к выходу, чувствуя на спине их обиженные взгляды.

За мной, словно тень, поднимается моя охрана — три бесстрастных бульдога в темных костюмах.

В машине я с силой бью кулаком по подлокотнику.

Ну что за невезение!

Она испортила все.

Вечер. Настроение. Все идет псу под хвост.

Алиса.

Ее образ встает перед глазами, и я снова чувствую тот же укол — не досады, а оскорбленного самолюбия.

Едва машина останавливается у крыльца, выходу из салона и спешу домой.

Врываюсь в прихожую, срываю с себя пальто и швыряю его в кресло.

Ботинки летят в угол, один отскакивает от стены с глухим стуком.

Я спешу наверх, по пути сдирая с себя рубашку. Пуговицы, не выдержав, отлетают и звонко скачут по мраморным ступеням.

Лариса говорила, что я мало уделяю ей внимания?

Ну что же, сегодня я готов уделить ей его столько, сколько пожелает.

Врываюсь в спальню, с размаху щелкаю выключателем. Яркий свет заливает комнату. И я замираю.

Идеально застеленная кровать пуста.

Странно. Обычно Лариса...

Мысль обрывается. Взгляд цепляется за приоткрытую створку в ее гардеробную. Я подхожу, распахиваю дверь настежь и вхожу в комнату, почти целиком заставленную шкафами.

Открываю ближайший из них.

В нем нет того аккуратного порядка, к которому я привык. И несколько вешалок пусты.

На полке, где обычно лежит ее дорожная сумка, — пустота.

Но исчезла не вся одежда.

Платья, костюмы — все еще висят. Как будто Лариса спешно собиралась в короткую поездку и просто забрала самое необходимое.

Я стою и смотрю на этот полупустой шкаф. Картина в голове не складывается.

Она ушла?

Серьезно? Но... к кому?

И почему часть вещей все еще здесь?

Я ошарашенно стою перед этим полупустым шкафом и понимаю, что она действительно ушла.

И первая, единственная мысль: к кому?

Кто конкурент?

Кто мог решиться на такой вызов?

Роман? Он всегда пытался переманить моих людей, подкупить партнеров. Он мог подсунуть ей какую-нибудь сказку про виллу на Бали и пожизненное содержание. Щедрость — его конек.

Или Иван?.. Красивый ублюдок. Бабник, конечно, но Лариса всегда была к нему равнодушна. Хотя... кто знает, что творится в голове у женщины, когда подступает климакс? Может, она и впрямь выжила из ума и решилась на последний подвиг?

Я чувствую, как по лицу расползается ядовитая улыбка.

Отлично. Просто прекрасно.

Пусть попробует пожить на содержании у кого-то другого. Узнает, каково это — быть не женой Михаила Ветрова, а просто одной из многих.

Рука сама тянется к телефону в кармане брюк. Я листаю контакты, нахожу номер адвоката.

Палец замирает над кнопкой вызова.

Нет. Глупость. Если она и впрямь с кем-то из них, позвонить адвокату я еще успею.

Слухи разносятся быстро. И завтра же по всему кругу знакомых и приятелей пойдет шепоток: «Слышал? Ветрову жена наставила рога и сбежала. Ищет ее, чуть ли не в слезах».

Опозориться перед ними? Ни за что.

Я швыряю телефон на кровать. Он отскакивает и с глухим ударом падает на паркет.

Ничего. Пусть наслаждается своей ночью свободы.

А завтра... Завтра я начну действовать.

Я выясню, где она. И когда найду... О, тогда она пожалеет. Пожалеет, что вообще родилась на свет. Я сотру ее в порошок. Разорю того, кто посмел ее приютить.

Устрою им такой ад, что они будут молить о пощаде.

Глава 7

Лариса

Сознание возвращается ко мне медленно, как сквозь густой туман.

Открываю глаза и вижу потолок своей старой комнаты. Смотрю на знакомую с детства трещинку в форме молнии, и реальность обрушивается на меня с новой силой.

Я не в той огромной и холодной спальне. Я здесь, в квартире, где прошло мое детство.

Значит, это был не сон. Я и в самом деле ушла от Михаила.

Из кухни доносится настойчивый свист чайника, такой домашний и такой далекий от той жизни, что я оставила позади.

Дверь в мою комнату скрипит, на пороге появляется мама. В руках у нее две чашки, а на лице — маска показной бодрости, за которой я без труда читаю тревогу.

— Вставай, солнышко, завтракать пора, — говорит она, ставя чашку с ароматным травяным чаем на тумбочку.

Она не сводит с меня взгляда, полного беспокойства.

Я сажусь, беру чашку, обхватываю ладонями и греюсь о ее тепло.

— Ларочка... — Мама осторожно садится на край кровати, и пружины поскрипывают под ее весом. — Ты не поспешила? Может, надо было поговорить тебе с Мишей, все обдумать... Как ты теперь одна-то будешь?

Голос ее дрожит. Она смотрит на меня как на беспомощного птенца, выпавшего из гнезда.

И часть меня хочет прижаться к ней и зарыдать. Но я держусь.

— Я не одна, мам, — говорю я, и мой голос звучит на удивление твердо.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— У меня есть я.

Делаю глоток чая, давая ей и самой себе время осознать эти слова.

— Что еще у тебя, есть, Лара? — вздыхает мама.

— У меня есть деньги. Мои собственные, которые я откладывала все эти годы. У меня есть моя машина.

Я киваю в сторону окна, за которым стоит моя надежная иномарка. Конечно, и деньги, и машина — это все дал мне Михаил, но какое это имеет значение? Он был категорически против моей работы и сам согласился меня обеспечивать.

— И у меня есть образование. Я не зря просидела несколько лет за учебниками по психологии. И диплом я получила не только чтобы справляться со своими проблемами. Он пригодится мне для работы.

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них я вижу только смятение и страх.

А так хотелось увидеть хоть толику уважения.

— Я не знаю точно, что буду делать, — признаюсь я. — Но я знаю, что у меня есть все, чтобы начать жизнь сначала. И я не поспешила, я опоздала. На двадцать лет. Теперь наверстываю упущенное.

Ставлю чашку и откидываю одеяло.

Самое время позавтракать как следует и заняться поиском жилья.

Выбираю симпатичную, в бежевых тонах, однокомнатную квартиру. На фотографии видно, как солнечный свет льется из большого окна, и мне уже хочется в нее заселиться.

Пишу хозяину, договариваюсь о просмотре. И когда уже убираю телефон в сумку, пальцы замирают.

Ведь я не сделала еще одно важное дело.

Снова достаю телефон, открываю мессенджер. Листаю нашу переписку с Ветровым.

Сейчас она мне напоминает кладбище утраченных иллюзий.

Его сухие сообщения о задержках.

Мои одинокие «хорошо» и «поняла».

Прокручиваю вверх на много лет назад. Там живут другие сообщения.

Смешные стикеры. Слова любви.

Человек, который их писал, давно умер, осталась лишь его оболочка.

Палец зависает над клавиатурой.

Сердце колотится, отдаваясь глухим, болезненным стуком в висках.

Это все, что осталось от двадцати лет?

Я делаю глубокий вдох, затем выдыхаю.

И пишу. Без приветствия. Без объяснений.

«Я подаю на развод».

Отправляю.

И тут на меня накатывает не облегчение, а глухое сожаление.

Оно поднимается из самой глубины души, сжимая горло, заставляя глаза наполняться горячими, невыплаканными слезами.

Не из-за него. Из-за нее.

Из-за той девушки, которой я была. И из-за той, кем стала.

Я была слепа.

Так чертовски слепа! Я видела его холодность и думала, что это моя вина. Видела его пренебрежение и оправдывала его усталостью.

Я строила свою жизнь вокруг человека, который давно перестал меня не то что любить. Который перестал меня уважать.

Шмыгаю носом, бросаю телефон в сумочку и, пока мама не увидела, как я реву в три ручья, стремительно выхожу из квартиры, захлопываю дверь и почти бегу к лифту.

Мне нужно уехать. Сейчас же. Пока эта волна горя не смыла меня окончательно.

Да и хозяин квартиры ждет меня.

Сажусь в свою машину, поворачиваю ключ зажигания.

Мотор оживает с тихим урчанием, и я вбиваю в навигатор адрес. Бросаю короткий взгляд на часы на приборной панели и изумляюсь, что уже почти два часа дня.

Увеличиваю скорость и, выезжая на проспект, стараюсь сосредоточиться на дороге, а не на огненном кольце боли, сжимающем грудь.

Ветер из приоткрытого окна бьет в лицо, и я глупо надеюсь, что он сможет сдуть эту тяжесть, унести ее куда подальше.

И вдруг в зеркале заднего вида вспыхивает синяя навязчивая мигалка.

Сердце на мгновение замирает.

Я сбавляю скорость, ищу взглядом место для остановки.

Неужели превысила?

Не заметила знак?

Притормаживаю на обочине. К мне подходит инспектор, молодой, с невозмутимым лицом.

— Водительское удостоверение, страховка, — говорит он обычным, казенным тоном. Я молча протягиваю документы.

Он изучает их, потом переводит взгляд на меня. Его глаза становятся пристальными.

— Проследуйте за мной, пожалуйста, в наш автомобиль. Для оформления.

— Что случилось? — слышу я свой собственный чужой голос.

— Сейчас все выясним, — его тон не предвещает ничего хорошего.

Как автомат, я иду за ним и сажусь на заднее сиденье служебной машины. Пахнет пластиком и резким парфюмом.

Второй инспектор за рулем поворачивается ко мне. Лицо его серьезное.

— Гражданка Ветрова, ваш автомобиль числится в угоне, — говорит он четко, выверяя каждое слово.

Воздух вышибает из легких, словно кто-то ударил меня под дых.