Лихоловы

Глава 1

— Картина «Хозяйка звезд», подлинник, масло на холсте, начало пятнадцатого столетия. Полотно изображает девушку со звездами в волосах и на шее, наклоняющуюся над лежащим на земле мужчиной. Композиция есть аллегория на наше государство, истерзанное войнами и усобицами — его символизирует поверженный наземь мужчина, вы видите на нем типичную для элиты того времени одежду. Единственным спасением для него выступает возвращение к истокам, к первоначалу, к звездам, отражением коих некогда была Констелляция. Спасение это олицетворяет девушка. Хм-хм… Картина подписана, в левом верхнем углу виден исполненный алой краской крест. Это позволяет предположить, что автором полотна является выходец из простонародья, самородок, не владеющий письменной речью и не способный иначе подписать свое творение.

— Профессор, вы ее кверху ногами поставили! Если перевернуть, то получится просто целующаяся в снегу парочка.

Из беседы Антуана Черного, мэтра Изящных искусств, со студентами Академии

 

Глава 1

Сумерьково городище полностью отвечало своему названию — это было первое, что Ксандер выяснил по прибытии в означенный пункт. За потребовавшиеся для проезда от ворот к ратуше пять минут он повстречал пятерых в лаптях, отказался от предложения купить елово-чесночную гирлянду от нечистой силы и насчитал шесть ошибок на трех вывесках из трех увиденных. Дома были низенькие, с крошечными окошками, улицы узкие и немощеные, ограды кривые и издырявленные щелями. Тут и там на истоптанной дороге торчали клочья неукрощенной зелени, в окна лезли ветви корявых яблонь и черных елок, из-под заборов высовывались бодыли облетевших цветов и пожухлой крапивы. Словом, это был самый настоящий сумрак, даже мрак, а “городище” в названии, несомненно, служило не более чем рифмующимся эвфемизмом ко многим так и просившимся на ум словам, среди которых самым пристойным было «грязища». Единственное, чем сии места были знамениты — это случившейся много лет назад напастью. Где-то в окрестных лесах, мрачно звавшихся Безнебесной пущей и исстари пользовавшихся самой дурной репутацией, якобы завелись кошмарные огромные волки, вместо скота и лесного зверья предпочитавшие охоту на людей. До Столицы доходили разные слухи: то говорили, что это были не волки, а оборотни, то что это был медведь и притом один. Затем неведомое зверье исчезло, а с ним вместе и упоминания о Сумерьковом городище в столичных разговорах и газетах. Друзья даже не поняли, куда это он отбывает, когда Ксандер сказал им об отъезде. И слава Семисильному.

Путь от Столицы занял больше недели и почти весь был Ксандером проделан в седле, как и положено спешащему на помощь герою — не валяться же на подушечках в еле ползущем дилижансе, когда дело ждет! — и потому верхом на своей Щучке он сидел несколько деревянно, однако решительно проехал мимо постоялого двора. Первым делом надлежало нанести визит господину Трифолию, Бертрамову сыну. Этим именем было подписано присланное в столичную коронерскую службу послание, и призвавшее Ксандера сюда. Вернее, призывало оно «кого способного да разумного, кто кумекает в темных делах и смогет дурной людишко на чистую воду вывести». А Ксандер именно этим кем-то и был.

Властитель Городища ожидал прибытия столичного гостя, аки упырь кровушки, по красочному выражению встретившего Ксандера в дверях ратуши слуги. Приняв у гостя повод лошади, он сообщил, что апартаменты градоправителя наверху. Ксандер направился туда.

— Вот уж спасибо, что споро припожаловали, поклонов дюжина Семисильному за такую милость, — с чувством начал пожилой мужчина в камзоле из выцветшего бурого бархата, и протянул Ксандеру широкую пухлую ладонь. — Трифолий Бертрамов сын, края сего управитель.

С волосами соломенного цвета и приземистой, почти квадратной фигурой господин бургомистр походил на оживший крестьянский домик с модных нынче пасторальных гравюр.

— Александр с Сухого берега, — скромно представился Ксандер, заранее решивший не грохотать отцовскими титулами. Сюда он явился согласно родительской воле, но воля эта была озвучена с использованием таких насыщенных выражений, как «безответственный бездельник», «возмутительно» и «Что же будет с тобой дальше?», и Ксандер решительно собирался доказать, что будет с ним все прекрасно и безо всякого участия со стороны родни.

— Славно, что приехали, ох как славно, — Трифолий предложил гостю колченогое кресло, а сам расположился за столом. — Нужен нам здесь даровитый лихолов, не справляется народишко сам-то. Горе ведь какое... Анника…

Отлично, сразу к делу.

— Расскажите о случившемся, — эффектным жестом раскинув в стороны полы сюртука, чтоб не измять, Ксандер сел в кресло и вперил в губернатора цепкий пронзительный взор, приличествующий «даровитому лихолову», стараясь при этом не слишком отражать лицом чистейший восторг от сидения на чём-то мягком и неподвижном.

Трифолий тяжело вздохнул.

— Тому уже седмица, как украли ее. Аннику, стало быть.

— Украли? Доподлинно известно, что девушка не сбежала сама?

— А чего ей сбегать-то было? — с невеселым смешком задал Трифолий встречный вопрос. — Живет одна, сиротинушка год уж как. Мать с отцом хорошие люди были, с нее пылинки сдували, всех ссор-то и было у них, только пока Анника была еще ребенком-сорванцом. Так и то не сбегала, хотя егоза была, с чего бы уж теперь?

Ксандер снисходительно улыбнулся.

— Наслушалась новомодных трубадуров, всех этих сказочек про приключения, любовные страдания и бегства на край света, вот и решила, что дома сидеть ей не слишком интересно.

— Вам оно, конечно, про девиц нынешних виднее, — не без улыбки сказал на это Трифолий, — да только вот не сбежала она. Прямо перед тем, как пропала, праздник был, она сама и устроила, радовалась, веселилась со всеми! Если собиралась убегать, так надо было вещи собирать заместо этого. Да и лошади все на месте — не пешком же она ушла? А в комнате у нее… — Тут Трифолий оборвал сам себя. — Не буду-ка я лучше вам картину замутнять своими мыслишками, сами поглядите, чего там и как. Вам все покажут, как разместитесь да с дороги отдохнете. Окрестности мы обыскали, даже в Пущу добровольцы ходили, не забоялись, но в Рябинах мы не трогали ничего.

Глава 2

По дороге Трифолий рассказывал о Ричарде без умолку. Видно, надеялся одеть его своими восторженными описаниями в костюм такого героя, что крови у него на руках будет не видно.

— Он, кажется, от кого-то из родных большущие богатства унаследовал. Раньше-то жил в чужих краях, но несколько лет назад поселился в старой Дубраве. Починил-достроил дом, школу для местной детворы открыл, платит за то, чтоб лекарства в местную аптеку возили, да и вообще, случись чего — он первый, кто поможет. Прямо будто чародей, на всякое зло управу найдет, да вот только платы не требует. А простой, ни на кого свысока не смотрит, с самой голью распоследней и то вежлив и добр. Его все любят у нас, все!

Дубрава по сравнении с Рябинами смотрелась королевским дворцом рядом с хижиной. Широчайший двор в обрамлении уместных дубов, хозяйственных построек на нем — как домов в небольшой деревне, а за ними чуть не до самого леса тянутся парки и фруктовые сады. Господский дом был огромен: длинный и приземистый, всего в два этажа, но зато каждый флигель в дюжину окон, не меньше. Ксандер оглядывался по сторонам скорее изумленно, чем внимательно, однако взгляд его все же зацепился за что-то маленькое и красное в голых кустах у самых ворот. Наклонившись с седла, он снял с ветки сей предмет и с плохо скрытым торжеством показал Трифолию. Это был истрепанный лоскут линялой, но все еще красной ткани.

— Из какой ткани красное платье Анники? — спросил Ксандер с самым невинным видом. Бывает же такое везение: и часы, и лоскут, прямо как по-писаному выходит!

Трифолий посмотрел на ткань, на Ксандера, на дом впереди.

— Откуда же мне знать, — сказал он мрачно. — Это надо горничную спрашивать…

Горничную спросить нужно будет, это верно, но Ксандер не сомневался, что ткань та самая. Грубоватая, правда, для богатого наряда, ну так здесь и не Столица с шелками и бархатом.

Хозяин сам встретил гостей в дверях: очевидно, демонстрируя столь полюбившуюся местным душевность и неприятие сословных предрассудков. Был господин Ричард, мечта всех барышень в разведанных окрестностях, действительно высок ростом, даже Ксандеру приходилось смотреть на него снизу вверх, черные волосы носил по-военному коротко стриженными и смотрел на мир холодными синими, как медный купорос, глазами. Когда-то он, возможно, и был красив, но теперь лицо его уродовал длинный шрам от подбородка до щеки, навечно искрививший ему губы в неприятную хищную полуусмешку.

Представившись, Ксандер не без труда подавил желание ехидно поинтересоваться у Ричарда, сколько времени, и сразу перешел к делу.

— Я хочу поговорить об Аннике.

Ричард кивнул, сохраняя на лице совершенно бесстрастное выражение. Вслед за ним Ксандер и Трифолий прошли в дом, по длинному холлу в гостиную. В отличие от Рябин, прислуги здесь было много — почти из-за каждой двери на новоприбывших оборачивались занятые работой горничные и лакеи. Как и в Рябинах, портреты прародителей населяли здесь стены. Ричард был очень похож на них, отметил Ксандер, удивительно яркое фамильное сходство. Картин имелось около дюжины, самое старое полотно потемнело от времени, но и на нем видны были яркие синие глаза. А еще картины были вовсе не старые, вдруг понял Ксандер. Синий пигмент никогда бы не сохранил одинаковую яркость на полотнах с разницей в десятки лет, притом что прочие цвета на портретах более давних прародителей были уместно приглушены. К тому же откуда у жившего чуть не век назад господина взялись в кармане жилета часы? Похоже, любезнейший Ричард вовсе не такого уж древнего рода, как хочет казаться. Этот разгаданный секрет собеседника придал Ксандеру задиристой самоуверенности.

— Вам известно об исчезновении Анники? — начал он, когда хозяин дома открыл перед гостями дверь кабинета и жестом предложил им садиться.

Ричард ответил молчаливым кивком.

— Что, по-вашему, произошло? — продолжил Ксандер.

— Я знаю слишком мало, чтобы строить предположения.

Говорил Ричард звучно, с воистину актерской размеренной выразительностью, и в его речи слышался едва уловимый незнакомый акцент.

— Вы были ее женихом два года. По мнению здешних жителей, вы ее любили. И при этом у вас нет предположений? Это происшествие вас нисколько не задело? — не без язвительности спросил Ксандер.

— Мои терзания принесли бы пользу следствию?

Ричард смотрел на него, как на мальчишку, и это было очень неприятно. Этот взгляд Ксандер слишком уж хорошо знал, от него и уехал.

— О пропаже девушки сообщил, а также запросил помощь, градоправитель Трифолий. Посторонний человек. Родни у Анники не осталось, но почему это сделали не вы, ее жених?

— Она весьма ясно дала понять, что мое участие в ее жизни нежелательно, — сухо ответил Ричард.

Обижен, не скрывает, удовлетворенно отметил Ксандер.

— Почему Анника разорвала помолвку? — спросил он.

— По той же причине, по которой исчезла, я полагаю. Потому, что любила другого.

— Так вы считаете, она не похищена, а сбежала по уговору с каким-то человеком?

Кивок.

— Тогда зачем вообще принимала ваше предложение?

Ричард прищурился.

— К чему все эти вопросы?

— К тому, что вы под подозрением,— любезно сообщил ему Ксандер. — Смотрите сами: мотив у вас налицо, равно как и возможность. В ночь исчезновения отвергнувшей вас девушки вы были якобы в отъезде, при этом под ее окном — ваши разбитые часы с разорванной цепочкой, а в ее комнате —  замаскированные под заурядный беспорядок следы борьбы. Осколки прибраны, разбитая лютня возвращена на место, на постели якобы со злости разлитые чернила — наверняка они маскируют кровавые пятна. На дереве же чуть не у самых ваших дверей — лоскут ее платья. Вы можете это объяснить?

Глава 3

По окну второй комнаты вправо от лестницы барабанил дождь. Сквозняк подергивал облезлые кисточки на занавесках и гонял по полу пыль. За стенами «Сазана» грохотало, то и дело молнии секли сумрак комнаты белым сквозь щели в ставнях. Вчерашняя пинта, заработанная «рукомеслом», оказалась на удивление крепкой и, увенчав собой и без того нелегкий день, совсем свалила Ксандера с ног. Даже лютующая снаружи гроза не сумела его толком добудиться. Снилась же ему исключительная дрянь: разбитое зеркало, из которого с визгливым звоном сыплется на пол волна осколков, светящиеся в темноте звериные глаза и мечущиеся на ветру красные охотничьи флажки, превращающиеся в пламя, и пламя это горит и трещит, растет, ползет ближе, а он лежит в заколоченном ящике, колотит в крышку кулаками и никак не может выбраться.

— Эй!

Ксандер дернулся и с грохотом вывалился из ящика куда-то в бездну, а затем увидел прямо под носом пыльный дощатый пол и чьи-то ноги в мокрых сапогах с налипшими на них травинками. Он торопливо поднялся, пригладил волосы, одернул одежду и обнаружил, что перед ним стоит та самая Сорока, вступившаяся за Васика на суде.

— Ду’ала, де добужусь! — невнятно воскликнула она. — Ты приехад спать или дело дедать?

Говорила она сильно в нос и то и дело пыталась кашлянуть — не прошло купание в ледяной воде без следа.

— Не помню, чтобы вас звал, — недружелюбно ответил Ксандер, с трудом поняв суть вопроса. — И чтобы знал, как звать.

— Бедя Дадой зовут, — пропустив мимо ушей его сарказм, сказала девушка. — И я здаю кое-что насчет Анники.

Очередной удар грома сотряс трактир. Сорока с непонятным именем — не то Лана, не то Ада — положила на ящик возле кровати воздушный красный лоскут. Ксандер осторожно взял его, поднял к глазам. Конечно, это могло быть что угодно, какой-нибудь очередной охотничий флажок для волков с острым чувством прекрасного — в этот раз он побоялся спешить с выводами — но куда больше это и в самом деле походило на лоскут того платья, в котором Анника изображена была на портрете.

Чтобы не дать девчонке важничать, Ксандер спросил для начала не о принесенной ею улике.

— Ты рисковала жизнью ради Васика. Кто он тебе, родня? Жених?

— Он мне невиновный, — воскликнула она, сверкнув глазами. — Что было, стоять в сторонке и смотреть?

Привыкнув к ее простуженной речи, Ксандер стал лучше ее понимать. Он выдержал ее взгляд, и Сорока добавила уже менее боевито:

— И еще он мой друг.

— Ясно. Так откуда это? — Он указал на лоскут.

— Нашла в кустах на самом краю леса. Я покажу где, я одна знаю.

— Одна? Почему ты не сказала бургомистру? Это ведь след, это…

— Ты из-за тряпицы такой вот чуть Ричарда в темницу не отправил, народ бы Васика совсем заклевал, если б знал о том, где я нашла это.

— Где же?

— Завтра покажу.

— Почему мне, раз ты даже своим не доверяешь?

Сорока посмотрела на него очень серьезно.

— Ты не обвинял Васика, — сказала она негромко, а потом, как будто спохватившись, что дала слабину, с вызовом добавила: — А если бы теперь обвинил, то тебе остальные все равно не поверят, знают уже, что сыщик из тебя никакой.

Ксандер зло раздул ноздри.

— И зачем тогда ты принесла эту тряпку мне, раз сыщик я никакой?

— Лучше хоть какой, чем вовсе никакого, — последовал философский ответ. — Другого искателя некогда ждать! С Анникой худо, нужно отыскать ее скорее, и так ведь времени уже вон сколько усвистело! Когда увидишь, где был этот лоскут, сам убедишься, что надо торопиться.

Ксандер выслушал молча, и Сорока нетерпеливо воскликнула:

— Так ты мне поможешь? Поможешь доказать, что это не Васика дело?

После всех этих оскорблений Ксандер и рад был бы ответить ядовитым отказом, но увы, все услышанное заслужил. Он сухо кивнул.

— Отлично, — обрадовалась Сорока. — Как корольки загомонят, встретимся на мосту у реки, покажу, где я лоскут нашла. Только бы дождь все не попортил…

Ксандер поднял брови.

— А когда поют корольки?

— На заре.

— А как я узнаю, когда заря?..

Она посмотрела на него, как на идиота.

— Когда запоют корольки! Народ их зимой подкармливает, их в каждой елке по дюжине сидит. Привыкли, что со светом кормят, вот и голосят, едва рассветет.

— В цивилизованном мире давным-давно изобрели часы.

— Ну так у нас тут не цили… У нас тут другой мир!

— Я заметил.

Сорока уже повернулась к двери, когда Ксандер спросил:

— Почему ты так рвешься спасать Аннику? Вы были подругами?

— Подруги, жених, — она едко хохотнула. — Все-то я о своем пекусь, да? Своей столичной меркой меришь?

— Во всем есть мотив, меня так учили.

— Славно, может, еще вспомнишь что-нибудь с учебы. Полезное что-нибудь.

Ксандер прищурился.

— Уже вспомнил: от насморка помогает ореганум вульгарный, у простонародья известный как душица. Воспользуйся, чтобы я хоть как-то тебя понимал.

Сорока сердито зыркнула на него и была такова.

***

Надобно признать, колокольня с часами Сумерькову городищу и в самом деле была без надобности, по крайней мере по утрам — корольки справлялись ничуть не хуже. Проспать время встречи Ксандеру не удалось несмотря на всю свою усталость — так громко они гомонили под самым окном.

Сдерживая зевоту до боли в подбородке, Ксандер принялся одеваться. Вернее, пытаться это сделать, ибо сие заурядное действо, нынче осуществляемое безо всякой помощи, внезапно оказалось исполненным множества трудностей.

Глава 4

Утром, спустившись в общую залу, Ксандер подумал, что сегодня в “Сазане” не иначе как овощной день: на стойке громоздилась впечатляющая груда тыкв и огурцов, и хозяин как раз принимал от единственного в этот ранний час гостя еще несколько, завернутых в тряпицу.

— Утро доброе, столица, — приветствовал его хозяин и поманил Ксандера к стойке. — Я тут услыхал краем уха кой-чего, может, тебе пригодится. Трифолий недавно птиц разослал на все стороны, велел донести ему, коли кто в каком окрестном краю видел аль слышал чего про Аннику. Нынче последний голубь возвернулся. Все пустые. Нету новостей, значит. Никуда не уехала Анника, ни в каком другом селе не появлялась.

— Этого и стоило ожидать, — ответил Ксандер. — Похититель едва ли стал бы путешествовать с ней в открытую, а если она сама сбежала, то уж точно не в соседнюю деревню.

Трактирщик покачал головой.

— Мало ты места здешние знаешь, — сказал он. — Куда ни глянь — тут всюду деревеньки-городишки, мимо не пройдешь, а народ-то любопытный: как появится новый кто, непременно уж замечен будет. Никому на глаза не попасться в одном только месте можно.

— Про Пущу говорите? — догадался Ксандер.

Трактирщик кивнул с очень значительным видом.

— А там, извиняй уж, не сыскать Аннику и самому Семисильному, не то что тебе, чужаку, да еще и городскому. Там пропасть можно запросто, даже если тропки знаешь и лес тебе как дом родной.

Что ж, Безнебесная пуща испокон веков пользовалась дурной славой, но уж слишком далеко в прошлом остались времена русалок, древесных духов и смертоносной магии, чтобы зловещие слова трактирщика могли по-настоящему испугать.

— Иногда чужаку бывает проще найти то, что старожилы потеряли, — ответил Ксандер не без задора. — Потому как у старожилов давно уже замылился взгляд.

Трактирщик усмехнулся.

— Может и так, — он махнул рукой служанке, чтобы несла еду. — Ищи тогда, может, и правда выйдет чего-нибудь путное. Но все ж таки будь осторожен.

На завтрак подали гармонично смотревшуюся в окружении своих еще не съеденных родственников тыкву с кашей. Поглощая ее со страшным, раздуваемым свежим воздухом аппетитом, Ксандер размышлял про Пущу. Вдалеке, за окнами “Сазана”, виднелась темная стена высоких, по-настоящему гигантских деревьев. Зрелище и правда зловещее, самый подходящий задник для полотна, изображающего героя с клинком наголо, готового к бою с затаившимся впереди лихом. Отогнав неуместные мысли, Ксандер отметил, что на упомянутом зловещем фоне не движется ни одна фигура — улицы Городища были удивительно пусты, нигде ни шевеления. Он спросил об этом прислуживавшую в зале девушку.

— Так все же на полях сегодня, где ж еще! — ответила она, приятно зардевшись.

Сказать или спросить что-нибудь еще Ксандер не успел, потому что девушку кликнул трактирщик. Впрочем, ему самому тоже некогда было болтать. Покончив с завтраком, Ксандер отправился к дому красильщика. Лада открыла дверь и замерла на пороге, глядя на гостя с молчаливой вопросительностью и перебирая стекляшки своего сорочьего ожерелья.

— Ты права, — без обиняков сказал Ксандер. — С Анникой что-то случилось. Это кровь, там, на дереве. Лоскут там же и пряник с пира — логично предположить, что это в самом деле ее кровь. Я думаю, на нее напали еще в Рябинах, в ее комнате, когда она пошла переодеваться. Возможно, похититель был среди гостей или просто наблюдал за ней откуда-то и выждал момент. В лес ее повезли либо связанную, либо оглушенную, потому что иначе уж кто-то да услышал бы ее крики. В лесу она сумела вырваться и спряталась за той березой, прижималась к ней в окровавленной одежде и ждала, пока можно будет выйти из укрытия. Ее искали и, судя по всему, нашли и увезли, верхом — потому и лоскут ты нашла так высоко на ветке. Может, нашел и увез не похититель вовсе, а друг, может, она и впрямь собиралась сбежать с кем-то, но нужно узнать наверняка. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что все кончилось хорошо и она в соседнем городе живет припеваючи с поклонником получше, чем Ричард.

А заодно удостовериться, что этот самый Ричард в самом деле не причем, мысленно добавил Ксандер. Пусть даже собственноручно он ничего и не делал, он достаточно богат для того, чтобы заплатить за грязную работу чьим-то чужим рукам.

Лада выслушала его очень внимательно, и хоть на лице ее этого не отразилось, Ксандер подумал, что она рада.

— Что бы там ни было, — деловито заговорила она, — началось все в Рябинах. Нужно обыскать весь сад. Не призраки же унесли Аннику! Должны были остаться хоть какие-то следы.

Ксандер вспомнил недавний ливень. Обыск сада уже ничего не даст, придется довольствоваться тем, что он успел увидеть и запомнить за свой единственный визит в Рябины.

Он сказал об этом Ладе.

— Тогда поговорим с людьми, — предложила она. — В Рябинах же целая толпа тогда была!

— И эта толпа пировала, танцевала, пела — боюсь, за таким аккомпанементом никто не услышал бы шум борьбы в комнате на другом конце дома. Ворота стояли открытые, войти и выйти можно было легко.

— Войти можно, но вот только утащить Аннику через них уж точно бы не вышло — ворота от дома совсем недалеко, столы накрыли на лужайке совсем рядом — уж кто-нибудь да заметил бы, что мерзавец какой-то тащит Аннику прочь. Хоть у нас тут и не столица, но уж не одна пьянь да дурь живет, — закончила Лада с вызовом.

Ксандер проигнорировал ее тон.

— Значит, перво-наперво нужно установить, как Анника покинула Рябины. Через забор с пленницей на плече не полезешь, похититель наверняка пробрался в какую-то брешь в ограде. Так что…

— Идем осматривать ограду, — закончила за него Лада.