Лики Богов. Часть I. Война с черным драконом

Дракон

Плотная, непроглядная завеса звёздной пыли, оседая, тяжёлым одеялом легла на раскалённый шар, обволакивая его, словно перламутр песчинку в тесной раковине моллюска. Разрастаясь, каменея, кокон скрывал жар тяжёлой жемчужины, заточал её мощь в прожорливом чреве. Последняя искра раскалённого шара тонкой лентой легла на безжизненную твердь. Извиваясь, ворочаясь в пыли, старалась достать до материнского жара, но тщетно. Мелкие камни липли к огненному тельцу, чешуёй скрывая золотую кожу, превращая искру в иное существо. Становясь всё больше и больше, пожирая тлен умерших звёзд, оно поднялось над клубящимся хаосом, вскинуло могучую голову. Острые когти впились в землю, пламя вырвалось из пасти. От ударов хвоста затрещала кора кокона, рождая ущелья и горы, овраги и холмы. Жар дыхания существа впился в безжизненный холод пустоты, обращаясь серо-голубой дымкой, окружил кокон. Ткнувшись широкой мордой в рваные лоскуты облаков, существо зарычало, и рык его раскатился громом. Косая молния ударила в ветвистые рога гиганта, освещая рождение нового мира. Холодные капли сорвались с потемневшей бездны, застучали по извивающемуся красному телу, стекли по длинному хвосту, расползлись по сухой тверди. Могучими реками обратился нескончаемый ливень, морями разлился у лап существа. Неиссякаемый свет его широко распахнутых глаз озарил мир, обогрел, породил жизнь.

Свернувшись клубком, гигант залюбовался своим творением. Оно дышало вместе с ним, повиновалось его воле. Лишь стоило опуститься чешуйчатым векам, как наступала тьма, стоило существу дунуть – мир сковывал хлад, и лишь крошечной искры его пламени было достаточно, чтобы вновь зацвели луга. Он никогда не спит, он видит всё, и имя ему – Дракон. Величественное проявление Божественной силы, всемогущий змей, неиссякаемый источник мудрости, застыв в мотивах огромной картины, покрывающей стену императорского зала, по сей день вселял трепет в сердца смотрящих.

Дрожащей рукой убрав седую прядку с лица, император вновь всмотрелся в красно-коричневое тело дракона, в грозовые тучи над ним – трепетный, величественный момент рождения мира, коим видел его художник. Лучшие мастера Аримии* несколько лет создавали эту фреску, украшая тронный зал.

— Мой господин, — детский голос вырвал старца из раздумий, — вы не договорили.

Посмотрев на мальчика, сидящего подле каменных ступеней, ведущих к трону, Ши-цзун тепло улыбнулся. В этом ребёнке узнавались черты его сына, драгоценного, любимого чада, гордости и опоры. Мальчик сидел на шёлковой подушечке, едва касаясь пальчиками низенького столика. Занеся тонкую кисточку над пергаментом, он внимательно смотрел на деда, ожидая продолжения рассказа.

— Я говорил о том, что Дракон – есть символ доброго начала Ян* и нашего народа.

— Какой именно дракон? — изумился мальчик. — Их же так много.

— Да, Вэньшуну, много, — кивнул император, всматриваясь в озадаченное личико внука. — Но всё начинается с чего-то одного, кто-то должен стать первым или что-то. Сквозь облака должен пробиться первый луч солнца, чтобы вспыхнул рассвет; с первой капли начинается дождь; с первого бутона расцветает вишня. Так и Великий Дракон был первым, кто породил жизнь. Девять его сыновей управляют всем сущим, помогают Богам, откликаются на наши мольбы… Напиши иероглиф Лун*.

Кивнув, мальчик старательно вывел первую линию, обмакнув кончик кисти в чернила, принялся за вторую. Император наблюдал за ним, и сердце сковывала грусть. Четыре года душу терзала боль, боль утраты. Попытка отвоевать у Тархтарии* свои земли обернулась смертью единственного сына, будущего императора, защитника Аримии. Ничто не могло сравниться с этой болью, и время отказывалось исцелять безутешного родителя. Выжившие ратники рассказывали императору, что сын его принял смерть от воина небывалой силы. Говорили, что он не был человеком, что всеми чертами напоминал Белых Богов, упоминания о которых сохранили древние тексты. Огромен, широкоплеч, бел лицом, неустрашим – этот воин не знал пощады, его не брали ни аримийские мечи, ни стрелы. Имя воина иглой впилось в сердце императора – Аким. Забрав жизнь наследника аримийского трона, Аким обратил войско в бегство, уселся у границ, подпирая бок старому императору, – очередная война с Тархтарией обернулась прахом. Ши-цзун потерял счёт этим войнам. Восемнадцать лет назад победа уже лежала в его руках. Тархтария воевала на два фронта – с ним и Византией. Казалось, вот-вот заветные земли перейдут во власть Аримии, но правитель Византии заключил с Тархтарским князем мир. Тогда Святозар-Солнце собрал все силы Тархтарии и разбил войска Ши-цзуна. Эта война истощила Аримию, отозвалась голодом и мором. Теперь, после повторного поражения, после смерти сына, император не спешил бросать всю мощь государства на несговорчивого соседа. Ши-цзун ждал, понимая, что это лишь начало великого горя.

Опасения мудрого правителя сбылись в полной мере: стоило аримийским княжествам восстановить силы, как вспыхнули восстания. Никто не хотел подчиняться старому императору, не имеющему наследника. Династии сталкивались лбами, топя в крови целые деревни. Подавляя мятеж за мятежом, Ши-цзун понимал, что скоро династии, устав понапрасну душить друг друга, объединятся против него. Нужна война, война с внешним противником, победоносная война, которая принесёт плодородные земли, славу императору. А ещё на войне можно будет показать войску внука, представить их будущего предводителя. Вновь посмотрев на ребёнка, Ши-цзун вздохнул – мальчик ещё мал, ему только исполнилось восемь, и ничем, кроме величественного имени, он не обладает. Но иного выбора у императора нет, и он должен всё продумать на этот раз.

— Повелитель, — пролепетал мальчик, — я написал иероглиф.

— Да, теперь всё верно, — одобрительно кивнул дед. — Ты прилежно занимался и можешь немного отдохнуть, прогуляться в саду, например.

Граница

Небесный купол, чистый, безмятежный, раскинулся над шелестящим лесом, отразился в глади озёр, рябом зеркале рек. Тяжёлый солнечный диск медленно двигался к зениту, желая взглянуть на великолепие природы. Его жаркие лучи нежно гладили пробудившийся мир, скользили по бревенчатым стенам острога. Именно здесь широкой земляной насыпью проходила граница двух мощнейших государств – Аримии и Тархтарии. По обе стороны насыпи располагались военные укрепления, соседи следили друг за другом, готовясь в любой момент отразить вражеский натиск.

Тархтарский острог не был столь велик, как Аримийский, в нём укрывалось меньшее войско, а поодаль разворачивались деревеньки. Лишь за ними, скрываясь за густым лесом, за быстрой рекой стояла каменная крепость. Возведённая двадцать лет назад Великим князем* Святозаром-Солнце, она застыла немым памятником его побед, напоминанием об ожесточённой войне. Теперь крепость пустовала, небольшой отряд располагался в ней, неся дозор. Лишь святилище Перуна наполняло забытую обитель силой могучего Бога. Волхвы взывали к нему, молили о защите, мире, славили павших воинов. Казалось, так будет всегда… жила надежда на то, что крепость не познает боле детского плача и женских причитаний. Благословенная тишь, блаженное умиротворение, не то что в остроге у вала.

А в остроге всегда было шумно. Не смолкали боевые кличи, не стихали мужские голоса, не переставала звенеть сталь. Это утро не было исключением. Серые льняные рубахи липли к взмокшим телам, мечи разрезали воздух, щиты укрывали от атак.

— Шире шаг, резче удар! — гремел громовой глас воеводы. — Олех, думаешь, раз ты лучник, меч тебе без надобности? Что ты машешь им, аки палкой?!

— Да, батый*! — гаркнул дружинник, выбрасывая клинок в воображаемого противника. Исходя потом, он пытался придать атаке скорость, чувствуя на себе испепеляющий взор воеводы.

Этот взгляд чувствовали все, уважали, любили и страшились. Стараясь изо всех сил, дружинники оттачивали своё мастерство, не зная усталости.

— Довольно, — вздохнул воевода, — разбиться по парам.

Поднявшись с бревна, неохотно покинув тень раскидистых елей, он подошёл к подопечным. Воевода казался огромным – выше любого из дружинников на две головы, непомерно широк в плечах. Поседевшие волосы широкими волнами поблёскивали в лучах солнца, длинные усы переходили в бороду, скрывающую шею. Этот витязь уж встретил своё шестьдесят восьмое лето, но меча из рук не выпустил. Устрашающий врагов, почитаемый соратниками, возвеличенный бесчисленными сражениями, ставший любимцем тархтарских былин – Аким Абатурович. Ученики смотрели на него с нескрываемым восхищением, ловили каждый его взгляд, каждый жест. Попасть в дружину Акима-Горы мечтал каждый, но вот пройти испытания могли лишь единицы. Уперев широченные кулаки в бока, Аким кивнул. Скрежет мечей о щиты, позвякивание кольчуг вновь пронзили воздух. Воевода наблюдал за каждым, подмечал любую мелочь.

— Батый, — голос за спиной отвлёк Акима от жаркой схватки.

— Чего тебе? — пробурчал он, не оборачиваясь.

— Всадник приближается к острогу, знамени у него нет.

— Один? — вздохнул воевода.

— Да, батый.

— Тогда чего ты донимаешь меня? — взмахнул руками Аким. — Один в острог не полезет с дурными намереньями, а коли полезет, то не в лоб в свете дня. Впускай давай!

Дружинник бросился к вратам, навалился с сослуживцами на засовы. Массивные створки медленно отворились, впуская путника. Гнедой конь ворвался на широкую площадь, поднимая клубы пыли. Тяжело дыша, скакун замер, повинуясь хозяину. Спешившись, путник стремительно направился к воеводе, попутно сбрасывая капюшон улепленного грязью плаща.

— Велибор, — широко улыбнулся Аким, раскрывая объятия. Этого человека он очень хорошо знал и очень давно не видел, отчего встреча была ещё приятнее.

Светловолосый воин обнял воеводу, похлопал по широкой спине. Отстранившись, смерил Акима взглядом:

— Лета проходят, батый, а я всё так же чувствую себя дитём малым рядом с тобой.

— Ха! — ухмыльнулся Аким, глядя сверху вниз. — Во власах твоих уж серебро блестит, скоро, аки я, седым станешь, какое ж ты дитя? Проведать меня решил? Похвально. Рад я тебе, Велибор.

— Из Кинсая* к тебе прибыл, торговые ладьи сопровождал. Вот, оставил дружину там, а сам решил до тебя добраться, посмотреть, жив ли ты.

Аким вновь рассмеялся, ударив гостя по плечу. Обернувшись к подопечным, махнул старшему дружиннику:

— Рагдай, погоняй-ка их аки следует, до седьмого пота!

— Как скажешь, батый! Покамест земля из-под ног не уйдёт, — ухмыльнулся тот, проведя шершавой ладонью по лысой голове.

Аким сжал плечо гостя, пригласительным жестом указал на избу вдали:

— Идём, расскажешь, что в мире творится. Демира давно видел?

— В Византии сын твой, — пригладив усы, ответил Велибор.

— Как в Византии?

— Ну, сперва он с ладьями торговыми в Тархтарию Вольную* отбыл. Да как оказалось, вовремя очень, ибо кочевники измучили уж земли те…

— Ох, ну что за напасть на земли те? — фыркнул Аким, взмахнув руками. — Без малого четыре лета назад гнали мы погань кочевую с Тагуровых степей. Крови сколько пролили, младой крови!

Велибор, вспомнив минувшие битвы, лукаво прищурился:

— Ага, токмо младую кровь Маренушка* не испугала. Вспомни, батый, как старшой сына твого на воеводу ногайского* кинулся. До сих пор понять не могу, то глупость им двигала али храбрость да преданность заветам предков?

Наемники

Войско Арабского халифата бродило по Константинополю и окрестным деревням уже третью неделю, разрушая, грабя, сжигая. Всем видом непрошеные гости показывали, что силы Халифа неиссякаемы, на всё хватает мечей и копий – и на пограничные войны, и на ставшие привычными набеги. Халиф словно испытывал Василия на прочность, отрезая от Византии всё новые и новые земли. Лишь война с Персией охлаждала пыл арабов, но не спасала Византию. Чёрным спрутом заполонив порты и селения, войско Халифа вытягивалось, дробилось. Хаос приходил на смену жёсткому строю; гонимые жаждой наживы, арабы разбивались на группы, круша дома, оскверняя храмы. Через три дня беспорядочных погромов командиры уже не знали, где половина их отрядов. Пьяные воины делили между собой награбленное, не редко вступая друг с другом в драки. Плюнув на командиров, каждый желал набить карманы и повеселиться от души с местными красавицами. Оттого мирные жители, кои не успели укрыться за мощными стенами Константинополя, запирались в своих домах, пытаясь ни движением, ни звуком не выдать своего существования.

Аккуратный дворик, засаженный цветами, радовал взор. Ветер приглаживал соломенную крышу курятника, стучал по черепице широкого дома, задувал в колодец. Грубо пнув калитку, в сад ворвался арабский воин. Прищурившись, осмотрел дом и хозяйственные постройки, махнув товарищам, направился к закрытым ставням. Выхватив боевые топоры, он стал с остервенением колотить по закрытым створкам, соратники набросились на дверь.

За каменными стенами дрожал страх; женщина, спустив троих ребятишек в погреб, забилась в угол. Глава семьи, сжав мясницкий нож, прижался к стене около двери, готовый стоять насмерть. Дверь разлетелась в щепки, доска, оставшаяся на петлях, глухо ударилась о стену, задрожала. Мужчина бросился на ворвавшегося воина, с размаха всадил в его горло нож. Вытащив оружие, попятился, всматриваясь в искажённые гневом лица арабов. Взглянув на бьющегося в агонии соратника, один из воинов обнажил меч, ухмыляясь, направился к хозяину дома; остальные – бросились к полкам и сундукам. Грек схватил крышку бочки, выставил перед собой, словно щит. Воин лишь рассмеялся, играючи атаковал селянина. Мужчина укрылся крышкой, пригнувшись, проскользнул к арабу и атаковал его руку, но нож лишь противно лязгнул по стальным щиткам. Закованного в броню не так-то легко ранить, и казалось, противник читал его мысли, отчего смех становился всё громче. Крик жены впился в сердце мужчины; обернувшись, он увидел, как её за волосы вытаскивают во двор.

Ринувшись было за ней, муж едва успел уклониться от молниеносной атаки своего противника. Араб не желал отпускать крестьянина, ибо эти неумелые попытки спастись казались воину забавными. Ударив грека ногой в живот, араб расхохотался, занёс над ним меч. Мужчина подался в сторону, но уйти от удара не смог. Лезвие обожгло плечо, кровь побежала по рубахе. Оскалившись, грек напружинился, впиваясь взглядом в насмешливое лицо противника. Меч вновь поднялся над ним; закрывшись крышкой, мужчина подался к сопернику. Тяжёлый клинок впился в «щит», отчего дерево жалобно заскрипело, развалилось на части. Острая боль сковала руку мужчины. Рыкнув, он подлетел к арабу, вонзил нож в незащищённое бедро. Закричав, воин попятился, но тут же подался к селянину, занёс меч. Стальной блеск на мгновение ослепил грека, противный скрежет пронзил слух. Открыв глаза, мужчина увидел высоченного воина в кружеве кольчуги: незнакомец, появившись из ниоткуда, одним движением обезглавил араба, и, бросив на хозяина дома беглый взгляд, вышел во двор. Поражённый происходящим, селянин подполз к дверному проёму – трое воинов рубили арабов, безжалостно, точно. Его жена, сжав руками голову, кричала, вжимаясь в обвитую виноградом стену.

В считанные минуты уютный дворик превратился в залитый кровью эшафот. Лучи стремящегося к зениту солнца скользили по золотой вязи* шлемов, богато украшенным ножнам, нагрудным пластинам. Старший из воинов, тот, что спас хозяина от неминуемой гибели, взглянул на него, махнул кому-то. Из соседского двора выбежал жилистый мужчина в кольчуге, сжимая лямку перекинутой через плечо сумы, приблизился к соратникам. Воин указал пальцем на растерянного селянина. Мужчина, по-чудному назвав старшего «батый», приблизился к греку, опустился напротив. Не говоря ни слова, он осторожно дотронулся до сломанной руки. Селянин всмотрелся в бледную, по меркам южанина, кожу, голубые глаза, русые усы и бороду.

«Тархтарин» — пронеслось в мыслях.

Лекарь что-то сказал своим и закопошился в суме. Воины, кивнув, покинули двор.

— Благо! — неожиданно для себя, но от чистого сердца выкрикнул грек.

Воины обернулись, удивлённо посмотрели на него. Мужчина отчаянно пытался вспомнить слово, которое часто слышал от тархтарских купцов:

— Благо… дару!

— Ористэ*, — улыбнулся один из них, откинув за спину смоляные кудри.

Махнув на прощание, воины скрылись из виду, оставив хозяев на попечительство лекаря. Сухие, но крепкие руки ощупывали кость, давили, причиняя боль. Несчастный кривился, морщился, не позволяя себе ни дёргаться, ни кричать. Лекарь работал очень быстро, ловко управляясь со сломанной конечностью. Терпкий запах трав ударил в нос, тёмно-зелёная жижа расползлась по руке, лёгкое онемение уняло боль. Деревянные рейки коснулись кожи, лекарь закопошился в сумке, достал смотанные ленты чистой ткани.

Хозяйка дома на четвереньках подползла к лекарю, коснувшись его локтя, покачала головой. Медленно поднявшись на непослушные ноги, вошла в дом. Через минуту она вышла с отрезом хлопковой ткани, с треском оторвала от него кривую полосу. Кивнув, лекарь принялся затягивать руку, прижимая тканью деревянные рейки. Женщина вновь скрылась в доме, послышался шум падающей посуды, стук. Лекарь не обращал на шум внимания, спокойно заканчивал свою работу. Вскоре хозяйка вышла к чужеземцу, сжимая в руках чистую ткань, флягу с вином и тонкие изогнутые иглы. Лекарь с поклоном принял дар, бросив уже знакомое «благодарю» и совершенно непонятное «не хворайте», уложил его в суму. Не задерживаясь дольше необходимого, он поспешил за соратниками.

Битва

Зловонное зелье было готово, оставалось дождаться ещё шести телег, как назло запропастившихся где-то. Не желая находиться рядом со смердящими бочками, полководец направился к своему шатру, велев подопечным дождаться отряд, который не так давно отбыл на поиски пропавших телег. Жуткая вонь била в нос, жгла горло, как ни старались воины укрыться куфиями*. Отойдя подальше, арабы улеглись на пригретую солнцем траву, ожидание было как раз кстати – можно отдохнуть после изнурительного труда. Цокот копыт, поскрипывание колёс пробились сквозь сонное марево, но не заставили утомившихся мужчин подняться. Шаги соратников не вызывали тревоги, лишь предвещали возню со зловонным зельем. Острая боль сковала шеи, заточив крики в груди. Угасающие взоры заскользили по враждебному миру – две молодые девушки, переодетые в арабскую броню, приближались к раненым. Те, что не умерли сразу, ухватились за рукояти мечей, но острые сабли не дали обнажить клинки.

Умила закрыла лицо куфией, кивнула Радмиле. Лучница привязала к стреле красную ленту и выстрелила в направлении фруктового сада. Из-за телеги вышли трое дружинников, закрыв лица арабскими платками, поравнялись с омуженками. Умила, озираясь по сторонам, быстро вытащила из шей убитых стрелы, укрыла застывшие лица куфиями.

— Ждан, видишь шатёр? — шепнула она. — Как пить дать главы ихнего.

— Баровит не велел нападать сразу, велел смуту посеять, — шикнул витязь, — а посему смешаемся с войском. Я драку затею, вы – подхватите.

— Я с Умилой пойду, — шепнул один из стрелков, — Ивар с Радмилой.

— Нет, — осёк Ждан, — по одному разойдёмся.

— Подсобить, случись чего, не сможем, — нахмурилась Умила.

— Тогда недалеко разойдёмся, — вклинилась Радмила, толкая подругу к лагерю, — поспешим. Времени-то мало, вскоре Зорька, аки из ларца, выскочит, давай ему подготовим раздолье.

— Верно, — кивнул Ждан, — язык сказал, что основные силы у крепости, лишь глава ихний с отрядом здесь у акведука, издали за осадой следит.

Дружинники неспешно направились к арабам, присматривая себе «компанию». Ждан выбрал группу, делящую награбленное; Умила уверенно зашагала к коням и охранявшим их двум воинам, явно давно уснувшим, прислонившись к столбам. Радмила заприметила крутящихся у котелка арабов и решила, что именно её участие им сейчас необходимо. Неожиданно проникшись заботой, Вятко бросился на помощь троим воинам, устанавливающим шатёр. Встав на колени, Ивар стал старательно разгребать траву, словно ища что-то.

Приблизившись к копающимся среди упряжи и монет арабам, Ждан отстегнул от пояса меч, вытянув перед собой, заговорил по-арабски:

— Смотрите, что у меня.

Оторвавшись от своего занятия, мужчины уставились на поблёскивающие в солнечных лучах камни, украшающие ножны, на серебряное шитьё и латунные накладки.

— Откуда у тебя он? — восхищённо выдал араб, проведя рукой по ножнам.

— В бою у грека отнял, — ухмыльнулся Ждан, передавая меч «приятелю».

Тот медленно вытянул из ножен меч, всмотрелся в стальную гладь клинка. Соратники, навалившись на его плечи, уставились на находку. Один из них, почесав смоляную бороду, нахмурился, недоверчиво взглянул на скрытое платком лицо «сослуживца».

— Это не греческий меч, — возразил он. — Греки не вырезают на рукояти солнце, и письмена у них не такие. Они вообще не режут на клинке ничего. Сталь отменная, работа искусная, я такие у тархтар видел.

— Отдай меч, — буркнул Ждан, хватаясь за черен.

Араб, что держал меч, уставился на него, всмотревшись в голубые глаза, хотел крикнуть во всё горло, но мощный удар кулаком поразил челюсть, выбив зубы.

— Это моё! — закричал Ждан, ударив яблоком рукояти «знатока».

Сражённый в висок, араб замертво повалился на землю. Трое соратников поспешили унять разбушевавшегося воина, но также были отброшены.

— Они себе нашу добычу по тюкам прячут! — орал Ждан, колотя арабов.

Воины сорвались с мест, с возмущёнными криками бросились на «хитрых» сослуживцев.

Услышав шум, Вятко понял, что пора действовать. Запнувшись о кол, выпустил верёвку, схватился за «ушибленную» ногу. Плотная ткань завалилась, потянув за собой остальных. С криком к Вятко подлетел араб, ухватился за плечо. Вырванный из земли кол вонзился в его глаз, заставив замолчать. Выхватив из ножен меч, тархтарин бросился на опешивших «соратников».

Остановившись в нескольких шагах от коней, Умила закрыла глаза. Жар клубком свернулся в груди, медленно растёкся по венам. Вытянув руку, омуженка направила ведовскую силу к мирно жующим траву скакунам. Кони зафырчали, чувствуя чужеродное прикосновение; оно рождало страх, тревогу, разрасталось в мускулистых телах. Животные забили копытами, встали на дыбы, толкая друг друга, пугая ещё сильнее. Проснувшись, арабы бросились успокаивать коней, пытаясь ухватить под уздцы. Воспользовавшись суетой, Умила подошла ближе, выхватив саблю, обезглавила одного, затем рассекла шею второго. В три взмаха омуженка перерубила поводья, освобождая взбесившуюся скотину. Вытянув руку, она вновь подчинила коней своей воле, направила прямиком на шатёр полководца.

Радмила подошла к костру, деловито поправила палкой угли. Один из арабов что-то сказал ей, на что лучница не обратила внимание. Чужая речь вновь коснулась слуха, но смысл сказанного был непонятен. Араб подошёл вплотную к несмышлёному «соратнику», грубо пихнул в плечо. Удержав равновесие, Радмила зыркнула исподлобья, отстранилась от костра. Воин, бубня что-то, начал помешивать похлёбку. Шум раздался со стороны перебирающих добычу сослуживцев, голос Ждана был хорошо узнаваем, но чудные слова не несли никакого смысла. Заваруха отвлекла внимание Радмилиных «приятелей»; резко выпрямившись, лучница ударила ногой по котелку. Кипящий навар опрокинулся на араба, отчего тот взвыл. Не дав остальным опомниться, Радмила выхватила сакс, полоснула одного по шее, второму вонзила клинок в подреберье.