Линна. Новая жизнь 2.

От автора.

Добро пожаловать в новую историю Линны.

Если вы дошли до этого места, значит, вы уже прожили вместе с ней немалый путь — от первых шагов и первых ошибок до решений, которые даже взрослым даются тяжело. И я хочу сказать честно: эта часть истории для меня оказалась немного сложнее, чем предыдущая.

Причина простая — возраст Линны и то, как именно она стала Линной.

Душа Алины — взрослого человека, врача-хирурга — попала в тело Линны, когда это тело было пятилетним. Не в шестнадцать, не вдруг на пороге юности, а тогда, когда ребёнок только учится жить: говорить, понимать, запоминать, чувствовать границы мира и свои собственные границы.

И вот представьте: внутри — взрослая память, взрослое понимание боли, ответственности, смерти и цены ошибки. А снаружи — пятилетние руки, пятилетний голос, пятилетние эмоции, пятилетняя зависимость от взрослых. И с этого момента Линна (точнее, Алина в теле Линны) много лет подряд пыталась жить в этом теле, не сломаться и не сойти с ума, не выдать себя, не потерять связь с реальностью — и при этом не превратиться в холодную куклу.

Это очень важная точка, которая объясняет многое в книге.

Потому что Линна не взрослая женщина в теле подростка, которая всегда говорит правильные слова и ведёт себя идеально. Она — человек, который с самого детства вынужден был держать в себе две жизни.

Сильнее — потому что взрослая душа даёт ей знания, опыт, выдержку, способность мыслить трезво там, где другие теряются. Она умеет видеть последствия. Умеет брать ответственность. Умеет делать то, что страшно.

Но одновременно она и уязвимее — потому что тело растёт по своим законам. Её нервная система, гормоны, реакции — всё равно детские, потом подростковые. И сколько бы ни было внутри взрослого, снаружи остаётся реальность: в пять лет ты не можешь действовать как взрослый. В десять — тоже. В шестнадцать ты уже многое можешь, но эмоции всё равно иногда накрывают так, как накрывают именно в этом возрасте.

Отсюда и то, что может выглядеть противоречием.

Кому-то покажется странным: Как она может делать операции — и при этом вести себя как ребёнок? Как можно одновременно быть взрослой, ребёнком и подростком?

И здесь мне хочется ответить прямо: в этой истории — может.

Потому что взрослая душа, попавшая в детское тело, не отменяет детства. Она не стирает возраст. Она не превращает человека в идеально собранную машину. Наоборот — она создаёт постоянное внутреннее напряжение.

Линна может быть собранной у операционного стола, потому что там включаются знания и опыт Алины. Там есть алгоритм, дисциплина, холодная точность.

Но через час она может вспыхнуть из-за несправедливой шутки, из-за чужого взгляда, из-за того, что её унизили или поставили ниже. Она может злиться, обижаться, бурчать, упрямиться, делать наперекор — потому что подростковая часть её жизни настоящая, и она тоже имеет право на голос.

И мне было важно, чтобы Линна оставалась живой.

Не всемогущей, не идеальной, не удобной. А живой — с характером, с резкостью, с ошибками, с неловкостью, с внутренними противоречиями. Потому что если у неё всё получается легко, если она всегда спокойна и мудра, если она никогда не срывается — это будет не человек, а функция сюжета.

А я пишу про человека.

Да, в мире Линны многое иначе. Там магия — часть реальности. Там знания добываются не так, как у нас. Там невозможное иногда становится возможным, если у тебя есть упорство, смелость и те, кто рядом.

Но цена остаётся настоящей: страх, ответственность, усталость, одиночество и необходимость делать выбор.

Линна может быть слабой, может бояться, может уставать, может злиться. Может ошибаться в словах и в отношениях. Но её душа — остаётся сильной не потому, что она железная, а потому что она продолжает идти, даже когда страшно. Потому что она выбирает делать, а не прятаться. Потому что она держится — с пяти лет, день за днём, в чужом мире, в чужом теле, и всё равно остаётся собой.

Спасибо, что вы здесь. Спасибо, что читаете, спорите, переживаете и проживаете эту историю вместе со мной.

Добро пожаловать в мир Линны — в мир, где взрослая душа учится жить заново с самого детства, а сила не запрещает быть живой.

Глава 1.

Я проснулась ещё до рассвета — и сразу поняла, что сегодня не обычный день.

Дом дышал ровно и тихо, как будто кто-то накрыл его ладонью, чтобы не разбудить. Печь держала ночное тепло; от неё тянуло сухим дымком и чем-то сладковатым — вчера мама сушила яблоки на решётке. В углу сопел Бим. Он всегда ложился так, чтобы видеть дверь, но при этом умудрялся спать крепче всех.

Я лежала и смотрела в темноту, где едва угадывались балки под потолком. В такие минуты мне иногда казалось, что я слышу не только дом, но и землю под ним: как она держит стены, как бережёт тепло. Это было странное чувство — не словами, а кожей. Как если бы ладонь лежала на глине и глина отвечала.

Одиннадцать.

Слово было крутым, как комок теста или шарик сырой глины. Его хотелось покатать на языке: одиннадцать. Не девять, и не десять, уже не малышка. Но и не взрослая — хотя взрослые любят говорить так, будто после десяти ты внезапно становишься умнее, аккуратнее и перестаёшь ронять ложки.

Я вздохнула и села. Плитка под ногами, тихонько щёлкнула, и Бим тут же поднял голову. В темноте блеснули его глаза — внимательные, серьёзные. Он не лаял, просто проверял: всё ли в порядке.

— Спи, инспектор, — прошептала я.

Он фыркнул, как будто сказал: Я и так сплю, но и я просто контролирую.

Я натянула чулки, надела рубашку и юбку. Ленту для волос взяла в руки и на секунду замерла. Вроде бы мелочь, но в голове сразу вспыхнуло: Одиннадцать — значит, надо выглядеть… как?

Я завязала ленту так, чтобы волосы не лезли в глаза. Всё, никаких как. Я — это я. И если кто-то скажет, что лента слишком детская, я просто спрошу, почему тогда у взрослых такие серьёзные лица.

Я вышла в коридор и пошла на кухню, ступая по тем местам, где пол не скрипит. Я знала дом наизусть. Знала, где доска чуть прогнулась после прошлой зимы, где в углу тянет холодком, если забыть закрыть заслонку, и где на стене есть маленькая отметина — я однажды ударилась там лбом, когда торопилась.

На кухне горела лампа. Тёплый свет дрожал на столе, на глиняных баночках у полки, на связках сушёных трав. Пахло ромашкой, мятой, чем-то хвойным — мама вчера перебирала сборы для мазей.

Мама стояла у стола. Она резала яблоки — ровно, спокойно, будто не яблоки, а время. Я всегда смотрела на её руки с особенным чувством: они могли быть мягкими, когда гладили меня по голове, и твёрдыми, когда перевязывали рану или растирали травы в ступке.

— Проснулась, — сказала мама, не оборачиваясь.

Я подошла ближе.

— Да.

Она повернулась, вытерла руки о полотенце и положила ладони мне на плечи, на секунду. Но мне хватило: я сразу почувствовала себя дома, как будто меня закрепили на месте, чтобы не унесло ветром.

— Одиннадцать, — сказала она. — Уже совсем большая.

Я хотела ответить что-нибудь умное. Например: Большая — это когда умеешь отвечать за свои поступки. Или: Большая — это когда не боишься ошибок. Но вместо этого я только кивнула и уставилась на яблоки, чтобы мама не заметила, как мне вдруг щекотно в носу. Не от слёз — от того, что внутри что-то распускается, как почка весной.

В сенях стукнула дверь. Я узнала шаги ещё до того, как увидела отца. Он всегда ходил так, будто не просто идёт, а ставит ноги уверенно и по делу.

Он вошёл, стряхивая с плеч невидимую пыль, и улыбнулся мне.

— А вот и именинница, — сказал он. — Проверяла, не украли ли твой возраст за ночь?

— Если украли, я бы заметила, — буркнула я и тут же пожалела. Звучало слишком дерзко.

Но отец только рассмеялся — коротко, по-доброму — и положил на стол два свёртка. Один был плоский, второй — чуть толще, аккуратно перевязанный шнурком.

Я уставилась на них так, будто это были два сундука с сокровищами. И, если честно, так оно и было.

— Это потом, — сказал отец, заметив мой взгляд. — Сначала завтрак.

Мама поставила на стол хлеб, мёд, тёплое молоко. Я попробовала есть как взрослая — не торопясь, не хватая куски, — но у меня не получалось. Глаза сами возвращались к свёрткам.

Бим подошёл к столу, ткнулся носом мне в колено и сел, глядя то на меня, то на отца. Он тоже ждал. Мне иногда казалось, что он считает себя частью семьи не меньше нас.

— Инспектор, — сказала я ему тихо. — Не смотри так, сейчас.

Когда мы доели, мама поставила маленькую миску с яблоками.

— Для удачи, — сказала она.

Я взяла кусочек и съела. Сладость расползлась по языку, и мне почему-то стало спокойнее. Как будто удача — это не что-то, что падает с неба, а просто тёплая еда утром, когда тебя любят.

Отец подтолкнул ко мне плоский свёрток.

— Ну, давай.

Я развернула ткань — и увидела доску.

Не просто доску. Гладкую, ровную, с закреплённой полосой плотной тёмной кожи. Рядом — две каменные пластинки разной шероховатости. Всё было сделано так аккуратно, что я сразу поняла: отец думал об этом не один день.

Я провела пальцами по поверхности. Она была чуть шершавая, но приятная — как хорошая глина перед лепкой.

— Это… для шлифовки? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Для шлифовки, — подтвердил отец. — Ты же трёшь свои камни обо всё подряд. Об порог, об ступеньку, об кирпич… Я уже думал, ты и меня как-нибудь потрёшь, чтобы я блестел.

— Папа! — я не выдержала и рассмеялась.

Мама тоже рассмеялась — и это было лучше любого подарка: когда в доме смеются, значит, всё хорошо.

Отец показал мне, как менять вставки.

— Грубая — чтобы снять лишнее. Мелкая — чтобы довести. Кожа — для полировки. Только не лей воду ведром, поняла? Смачивай чуть-чуть.

Я кивала так усердно, будто сдаю экзамен. Но внутри было другое: меня воспринимают всерьёз. Мои камешки — не просто детская игра. Это… дело, моё дело.

— Спасибо, — сказала я и прижала доску к груди. Доска была тёплая от рук отца, и я вдруг почувствовала, что хочу сделать что-то хорошее в ответ. Не когда-нибудь, а скоро.

— Есть ещё, — сказала мама и кивнула на второй свёрток.